Прежде чем шагнуть в лифт, я присмотрелся к нему в поисках кнопок на черной корке: ничего. Просто светящийся короб, который сам знал, куда меня везти.

И понятно, что есть меня никто не будет, по перед тем, как войти, я замешкался.

Движения лифта я не почувствовал, только трава за проемом ушла вниз, седловина сложилась в зеленую морщину — я отшатнулся от проема, и только тогда его затянуло матовой стеной, и я остался стоять будто бы замурованный, в полумраке, с «Нагибатором» в руке.

Без звукового сигнала и без «двери открываются» стенка просто растаяла, и в кабину ворвался воздух чужого корабля — теплый, влажный, пахнущий сероводородом, уксусом и дорогими духами. Я чихнул раз пять подряд. Дышать этим было можно, а вот принюхиваться не рекомендовалось.

За проемом начинался не ангар и не трюм, а сразу коридор — низкий, граненый, со стенами цвета старой бронзы. В коридоре меня ждали двое.

Кема рядом с ними смотрелся бы подростком. Оба на голову выше него и на две — выше меня, шире в плечах, темно-зеленая чешуя отливала болотным, костяные гребни тянулись от вытянутых черепов вдоль спин, и по гребням бежала плотная резьба. За спиной у каждого висели ранцы-резервуары, вертикальные зрачки сфокусировались на мне, и приветливости в этих желтых рептильих глазах было не больше, чем во взгляде аллигатора.

Я сжал пальцы на рукояти «Нагибатора», набрал воздуха и выдал домашнюю заготовку рапторианским шипением:

— Четыре по четыре кебаха… — и добавил на русском: — … вашему дню, рапторианцы.

Чешуя на загривках у обоих поднялась дыбом, из ноздрей вырвались короткие струйки бесцветного пара, и рапторианцы защелкали и зашипели между собой. А я их понял дословно, без всякого переводчика. К счастью, «Космолингвист», вшитый в мою память, работал и в этом теле. Со скидкой, с помехами, но работал.

— Оно знает приветствие, — сказал тот, что стоял слева.

— Оно не может знать приветствие, — ответил второй, постарше, с гребнем не таким острым, будто бы стесанным со временем, как зубы старого зверя.

— Оно принесло железо жнецов. Зонд подтвердил: в его голове инфопакет с личной подписью великого буфо.

— В голове аборигена не может быть подписи великого буфо. Сомневаться в подписи — значит сомневаться в буфо.

— Вот именно, но она там есть, — сказал левый, и оба уставились на меня с выражением, которое я перевел бы так: «Эта лысая обезьяна осквернила светлый образ буфо, и его даже пристрелить нельзя без приказа».

— Я вас понимаю, — сообщил я, чтобы сэкономить всем время. — В смысле, понимаю каждое ваше слово.

Левый отшатнулся к стене, его чешуя побледнела до серого. Старший совладал с собой быстрее: замер, втянул воздух ушными щелями и включил переводчик. Из-под потолка коридора грянуло бархатным басом ночного диджея:

— Оставайтесь с нами!.. — бас прервался помехами, и переводчик заговорил сухим канцелярским языком: — Статус носителя не определен. Обоснуй право находиться здесь.

— Кема Ли-десятый, — сказал я. — Ваш хитам. Он послал меня к великому буфо Го Дзи. А вообще я из будущего, иначе откуда у меня это? — Я протянул вперед руку, демонстрируя перстень. — Отведите меня к буфо.

Старший вытянулся, выпустил из ноздри длинную ровную струю, и в коридоре стало тихо, только корабль гудел на границе слуха, как трансформаторная будка за забором. Это что, он так спросил, что со мной делать? Спрашивать я не стал.

Я поймал себя на том, что высматриваю в глубине коридора третий силуэт — мельче этих двоих, худее, будто бы Кема, с которым я еще не знаком мог подтвердить мои слова. Не высмотрел и выдохнул. Знакомиться с ним и молчать, помня про аварийную капсулу, клетку скейра и его допросы, у меня не хватило бы мужества. Мой Кема ждал снаружи, в мире, где все его мучения уже кончились. Этому еще предстояло пережить тяжелое испытание.

Ответ пришел быстро. Оба стража разом качнули головами — вниз-вверх, влево-вправо, двойной рапторианский кивок, с выдохом зеленого пара из ноздрей.

— Следуй, — сказал старший через диджея. — Стен не касаться. Не отставать. В сторону хранилищ не дышать.

Я хотел уточнить, в какую сторону дышать можно, но старший уже развернулся и пошел, волоча хвост по неровной поверхности.

Вели меня недолго. Корабль-наблюдатель оказался тесным, как подсобка супермаркета, где решили разместить еще и серверную. Коридор дважды повернул направо, за вторым поворотом в стенах появились граненые кристаллы размером в человеческий рост, с тусклым светом в глубине. Я вспомнил, что уже видел такие: в другой жизни, в мертвом корабле, откуда мне в голову перелили наследие буфо.

Пока кристаллы были живыми, свет в них дышал. Возле одного воздух пах грозой и водорослями так густо, что я остановился, принюхался и заметил висящую над постаментом объемную картинку. В ней я с опозданием узнал наш остров: зеленый хребет, делящий его на две части, серпантин, конфигурацией напоминающий тонкий кишечник из учебника, Мабанлок у воды…

Все-таки шизики, верившие в следящих за нами рептилоидов, были не так уж неправы.

Последняя грань коридора раскрылась, и я вошел к Го Дзи.

Великий буфо был крупнее своих стражей — не выше, а именно крупнее — как сейф среди офисных тумбочек. Чешуя темная, почти черная, и по краю каждой пластины шла серебристая кайма — похоже, они так седеют. Гребень его я разглядывал, наверное, дольше, чем позволяла вежливость: резьба там лежала поверх резьбы, старая вязь стерлась под новой, а новая — под следующей, и если каждый узор был записью, то на этой кости уместилась жизнь длиной в несколько моих.

Буфо полусидел в углублении, похожем на раскрытую раковину, перед ним стоял кубический сосуд с узким горлышком, и оба вертикальных зрачка сфокусировались на мне, не разъезжаясь, а это у рапторианцев, насколько я успел разобраться — знак предельного внимания.

Всю дорогу в горы я готовил питч. Придумал первую фразу, порядок аргументов — жизнь в продажах никуда не денешь… Но Го Дзи заговорил первым.

— Ты видел предстоящую ночь, — констатировал он.

Переводчик молчал: шипение и щелканье складывались в слова прямо у меня в голове, и слышалась мне в них то ли усталость, то ли… покой.

— Ты видел, чем она кончится для меня.

Вот и весь питч. Клиент сам открыл встречу и сам сообщил, что читал мое коммерческое предложение до того, как я его написал. Оставалось понять, примет ли он его.

— Видел, — сказал я, потому что врать существу, которое с огромной точностью предсказывает будущее, просчитывая вероятности, было бы самой бессмысленной тратой времени в обеих моих жизнях. — Причем уже много раз, но лишь самый первый остался действительностью. Вероятно, и это настоящее сотрется, как только я его закончу.

— Это петля? Ты пришел из будущего? Расскажи то, что может знать только очевидец. Мне нужны данные, а не вежливость, хомо.

Хомо? Хмыкнув, я рассказал, причем включая то, что узнал от Кемы Ли-десятого.

Про Гибах Кебусукан — и услышал, как за спиной перестала дышать свита: про Великое Опустошение, память о котором у них священна, смел говорить дикарь с битой!

Про то, что случится с экипажем сегодня в 23:29. Про аварийную капсулу, про скейра Зхорра и про клетку, в которой хитам Кема Ли-десятый будет молчать под допросами, не выдав ни координат Дома, ни навигационных карт.

Рассказывать, во что превратится сам Го Дзи, было тяжелее всего. Стоять перед разумным существом, которое, признаться, неприятно на вид, но располагает к себе, в нем чувствуется вековая мудрость, и рассказывать ему, как ты со своим кланом будешь добивать то, что от него останется, босса по имени Страж разлома.

Го Дзи слушал не перебивая. Из его ноздри ровно тянуло фиолетовым паром — задумчивость, если верить моему рапториано-русскому словарю.

— Вероятность лжи ничтожна, — сказал он, когда я замолчал. — Слишком дорогие данные для выдумки. Слишком точные для безумия.

— Ты не удивлен.

— Удивление — это ошибка прогноза. Я не ошибся. — Он качнул головой, вниз-вверх и еще раз. — Мой расчет привел этот корабль сюда. Мы прилетели не изучать ваш мир, очевидец. Мы прилетели смотреть, как сбудется то, что я предсказал. Сегодня ночью оно сбудется и заберет меня первым. Я знал цену, когда подписывал маршрут, но слишком ценны данные, которые мы соберем.

Он сообщил это так буднично, будто согласовывал расписание. Я насмотрелся на людей, узнающих о своей скорой смерти: кто выл, кто торговался, кто опускал руки и мгновенно старел.

— Круг, по которому ты ходишь, — добавил Го Дзи, и я не сразу понял, что он перешел к следующему пункту повестки дня, — это шрам от наших двигателей. Разорванное время срастается, но рубец держит. Ты застрял в шве.

— Кема сказал почти то же самое, — заметил я.

— Хитам умнее, чем я думал. — Фиолетовый пар на мгновение сгустился, и я мог бы поклясться, что великий буфо усмехнулся. Если у ящеров вообще так бывает.

— Теперь мой вопрос, — сказал я. — Главный. Ради него я учил ваши пароли и убил два витка на неприятнейшее путешествие сюда. Полагаю, жнецы били по мне и по Кеме прицельно, с первого дня, из-за данных, которые ваш кристалл записал в мою голову. В моем времени этот сейф заперт. Теперь я могу просто спросить хозяина. Что там записано?

Ответ меня удивил и разозлил:

— С огромной вероятностью там записаны данные, собранные нами во время инициации и проведения Первой волны Жатвы. Однако влезать в твою голову, дабы распечатать мое же наследие я не могу, это нарушит причинно-следственную связь.

— Не нарушит! — рявкнул я. — Это замкнутая петля, ее последствия не повлияют на реальный мир!

— Как же не повлияют, если повлияют, — очень по-человечески ответил Го Дзи. — Ты получил знания, которые без временной петли получить бы не смог. Мы, получив данные из будущего, потеряем необходимость оставаться в пространстве Жатвы и спокойно его покинем. С этими данными… судьба галактики может пойти другим путем. Эти изменения настолько глобальны в масштабе вселенной, что это развернет петлю в полноценную линию реальности. Ты останешься здесь, а вот та линия, откуда ты пришел, схлопнется с вероятностью 97,51%.

Обдумав его слова, я выругался.

— Нет, этот процесс совокупления со всем экипажем не даст нужного тебе результата, — невозмутимо ответил рапторианец Го Дзи.

Тяжело вздохнув, я спросил:

— Раз так, дайте мне хотя бы те знания, что вы уже знаете. Те, что могут помочь мне и Кеме в будущем распаковать ваше наследие.

— Спрашивай точнее, — фыркнул великий буфо. — Знание велико, окно твое мало.

— Души. Когда чистильщик упокоевает бездушного, куда девается душа?

— Никуда, — сказал Го Дзи. — Жатва не забирает души. Жатва их запирает. Душа остается в оболочке — запертая, но живая. То, что вы зовете бездушными — это хранилища на ножках. Склады, которые ходят и кусаются.

Осознание сказанного приходило медленно, и становилось тошно. Весь месяц Жатвы я жил с простой мыслью: бездушный — это уже не человек, душу изъяли, осталась бешеная тара, и упокоить ее — значит освободить место. Милосердие с битой наперевес. А выходило, что все эти недели каждый, кого я бил и жег, носил душу в себе — запертую, но живую.

— Что происходит после упокоения? — спросил я, хотя ответ уже знал.

— Душа переходит к тебе, — подтвердил догадку буфо. — Чистильщик не освобождает, чистильщик собирает. Каждое упокоение — перенос души из чужой оболочки в твое хранилище. Вы называете это «очками упокоений». Жнецы называют это урожаем.

За спиной у меня переступила с ноги на ногу свита, и только по этому я понял, как давно молчу. Очки упокоений и, скорее всего, в какой-то конвертации, универсальные кредиты… Валюта, за которую я покупал в магазине жнецов патроны, броню и надежду не только выжить, но и отвоевать будущее своим близким. Я расплачивался душами и считал это игровой условностью.

— Дальше, — сказал я.

— Чистильщик, убивший чистильщика, забирает все накопленное убитым. Поэтому вас стравливают. Поэтому охота на тебя не прекращалась: наверняка ты копил души быстрее всех.

— А контролеры? Зачем тогда контролеры? Для надзора?

— Надзор нужен не для порядка, — ответил Го Дзи. — Надзор нужен, чтобы в локации всегда оставались чистильщики. Сбор не должен останавливаться. Погонщик не дает стаду разбежаться. Также известно, что без контролера чистильщик не может создать клан. Кланы — поощряемые жнецами укрупнения локальных активных оболочек для упрощения контроля. Выжившие кланы после Жатвы станут семенами для следующего урожая, как уже случалось дважды. Мы изучали вашу планету, она уже пережила как минимум две Жатвы. Одна из них, правда, произошла с другим видом, похожим на нас.

— Третья волна… Прибытие охотников… — сказал я. — Что это? Чего нам ждат? Кто придет?

— Охотники. Бездушные, чья эволюция достигла максимума. Не ваши — чужие: то, что осталось от рас, отжатых до вас. Жнецы держат их во вневременном измерении и выпускают на созревший мир. Работа простая: найти местных чистильщиков, убить, забрать накопленное. Уборка урожая.

— Но зачем такие сложности? — удивился я. — Почему бы самим не провести Жатву?

Го Дзи сделал круговое вращение головой и ответил не сразу.

— У меня нет однозначного ответа. Есть предположение, что жнецы попросту не могут, им нужны посредники.

— Кто такие жнецы? Они нас создали и растили на убой?

— Недостаточно данных для однозначного ответа, — повторил Го Дзи. — В галактике много рас. Жнецов никто не видел. Мы тоже не видели. Возможно, они существуют на другом плане измерения, куда нам нет хода. Возможно, они вообще чуждая форма жизни, имеющая иную природу. Или они вообще из другой галактики, более продвинутой, а наша для них всего лишь поле для засева.

— Как заканчивается Жатва? — спросил я с замирающим сердцем. — Действительно ли выигравший клан или кланы унаследуют землю?

— Нет однозначного ответа, хомо.

— Как их убить, вы, вижу, тоже не знаете, раз даже непонятно, откуда они и где их искать. Ладно. А скейры?

— Стервятники, одни из многих. Прилетают на эфирный запах Жатвы и подбирают то, что плохо лежит. С вероятностью 74,25% стервятниками жнецы называют остатки цивилизаций, частично переживших Жатву за счет колониальных миров.

Вот теперь арифметика сложилась вся. Тысячи упокоений, пока рос мой клан, сотни за одну только оборону базы. Хардкор с его волнами. Метка «Отступника». «Истинное Испытание». Я думал, что жнецы меня наказывают, а меня откармливали! Каждый мой рекорд, каждая закрытая волна были не избеганием наказания, а укрупнением лота. Кто знает, сколько теперь во мне скоплено душ? Миллионы?

Стоя посреди чужого корабля и сжимая рукоять «Нагибатора» белыми от напряжения костяшками, я понимал, что являюсь, по всей видимости, самым жирным душехранилищем этой планеты. Третья волна придет не «на остров» и не «на базу». В первую очередь Охотники придут за мной… или нет. Сначала соберут души с тех, кто не пройдет квалификацию, потом займутся оставшимися.

Страх пробежал холодом между лопаток, отчего мокрая после подъема футболка стала и вовсе ледяной. Я дал ему секунды три, больше не мог себе позволить.

— Скажи, буфо, что это меняет для нашей обороны? — спросил я. — Ведь если мы с Кемой не выживем, вряд ли твое наследие доберется до Рапторианской империи… или того, что от нее осталось.

От собственного делового тона ненамного, но полегчало.

— Все, — сказал Го Дзи. — Тот, кто знает, за чем идет враг, сам решает, где этому лежать. Не собирай сборщиков в одном месте. Не ставь все хранилище за одну стену…

Сборщиков? Таковых у нас уже… четверо? Я, Тетыща, Анна и Ситников? Хотя нет, последний отказался. Ладно, решим, когда вернусь. Если вернусь.

— А кроме знания? Инструмент. Принцип. Способ спрятать души, освободить их — что угодно!

— Нет. — Двойной кивок, на этот раз медленный, тяжелый. — Инструмент у твоего вида уже есть, и придумали его не жнецы, а мы: мертвая зона. Данные о двигателе я уже отдал тебе. Отдам. Отдам кристаллом, из мертвого корабля. — Пар из его ноздри на секунду сбился с ровного ритма.

— То есть, мы можем спрятаться где-то там в пустоши? — спросил я. — Или улететь — иначе зачем нам координаты двигателя? К слову, у нас уже есть мыслящий корабль тримеров!

— Бездушные и жнецы не видят мертвую зону. Ключ к распаковке технологий я уже вложил в твою голову. Это произойдет, как только начнется Третья волна… Времена путаются, когда говоришь с очевидцем. Больше мне добавить нечего, хомо, и это правда, а не скупость.

Оставался последний пункт. Тот, ради которого я, если совсем честно, тащил на эту гору не только вопросы.