Ждать я умел. Годы в продажах — это, если разобраться, годы постоянного ожидания: пока клиент дозреет, пока юристы согласуют правки, пока бухгалтерия проведет платеж. А дальше по накатанной пинать клиента, чтобы не задерживал деньги.

Так что я спокойно сидел на кровати лицом к двери, держал «Нагибатор» на коленях и ждал, когда петля спохватится и утащит меня обратно во вчера. Горничная, утробно урча, скреблась размеренно, и под этот ритм неплохо думалось.

Или не утащит? Или все⁈

Впервые за долгое время от мысли о том, что я вырвался из дня сурка, по спине пробежал холодок. Такую возможность упустил, эх!

Так, стоп! Хоронить возможности рано. Буду пока считать, что меня скоро вернет обратно. Чем заполнить свободное место в кольце? Полтора центнера — это, если считать в человеках, еще примерно двое некрупных взрослых. Или один Болотов, но второй Семен Семенович мне не нужен. Я перебирал знакомых на острове, как карты из колоды: бармен из «Кали», который наливал Семен Семенычу; девчонка с ресепшена, что вечно путала мой номер; Еремей Кукушкин, прости господи…

На Еремее меня и выдернуло из петли. Прямо посреди мысли, без предупреждения. Мир не поплыл, а просто кончился, и последнее, что я успел сделать — скосить глаза на телефон в руке.

08:15.

Ура!

Пахло лавандой. Карина за стеной запела и сбилась на третьей ноте, телефон на тумбочке показывал 15 ноября, 08:15, и рыжая Австралия никуда с потолка не делась, впервые я ей обрадовался, как родной. Перстень на пальце снова был мертвым, а голова — ясной и трезвой, хотя вчера я напился до беспамятства.

Здравствуй, виток девятнадцатый.

Валяясь, я крутил в голове эту цифру. Восемнадцать витков подряд меня возвращало из одной и той же точки — из 23:29, из секунды, когда Жатва накрывала остров. А сегодня выдернуло утром шестнадцатого, в 08:15, и не откуда-нибудь, а из той самой минуты, в которую петля запихивала меня обратно почти три недели подряд. Пластинка доиграла не до конца дорожки, а до настоящего шестнадцатого ноября, когда система в первый раз зарегистрировала чистильщика Дениса Рокотова. Дальше записи не было.

Сколько петель я считал каждый неудачный проход провалом, а это, оказывается, были разведданные, и сегодня ночью петля выдала мне координаты отправной точки. Минуту Икс.

В то, первое утро, я убил горничную в 08:15 — плюс-минус ничего, потому что запись обрывается на этом времени. От пробуждения в 07:44 до регистрации — тридцать одна минута. Вот в этот временной промежуток мне и предстояло уложить финальный прогон: проснуться, вытрясти из головы похмелье, впустить бездушную горничную и ударить ножкой стула раньше, чем часы доберутся до пятнадцатой минуты девятого. Опоздаю — и кто-то может меня опередить, чистильщиком я не стану, и маяк не зажжется никогда, то есть мотать мне тут срок вечно.

Буду все же опираться на то, что выбраться получится.

Итак, что мы имеем?

С того момента, как я не добил рапторианца, из-за информации Го Дзи жнецы били по мне и Кеме прицельно. Сперва повесили метку Отступника, потом посыпались невыполнимые задания: хардкор, Истинное Испытание. Что-то очень важное заперто у меня в голове. В настоящем, откуда меня вышвырнуло, этот сейф не вскрыть: нужен ключ, я понятия не имел, где его искать.

А здесь, в прошлом, Го Дзи живой, с целой душой. По идее, до сегодняшних 23:29 его можно разговорить. Дальше Жатва выпотрошит его и сделает из него того самого стража разлома, которого мы потом добьем всем кланом и будем считать это победой.

И главное — поиск корабля не стоил моим соклановцам ничего. Один мой день здесь — полторы минуты там, на пустоши. Пока Мигель готовит ловушку, я успею сгонять к рапторианцам и вернуться. Но прежде надо связаться со своими.

Потому день я провел на лайте: ел, пил, плавал в бассейне подальше от того, в котором Карина возвышалась под чутким руководством Кукушкина.

Хотел отдохнуть? Получите, распишитесь. Тут я на год вперед наотдыхался. Пойти, что ли, еще раз Папашу озвездюлить?

Лень. Вернусь, начнутся бои, намахаюсь.

В 23:29 перстень раскалился, и сквозь помехи прорвался клановый чат. Три секунды. Я потратил их не так, как тратил весь месяц.

«Нашел дело. Го Дзи. Вернусь».

И меня накрыло чернотой раньше, чем я успел понять, что впервые за все витки не сказал в это окно слова «вытащите».

Ответ ждал меня через сутки, в начале следующего окна, отчеканенный явно рукой Тетыщи: «Принято. Ловушка строится. Не рискуй». А следом, уже сквозь помехи, канал протащил еще два слова, не имевшие к делу никакого отношения и потому Викины: «Крош тоскует».

Крош тоскует. Я успел только кивнуть потолку, где угадывалась Австралия, и мысленно попросить кота потерпеть, а чернота уже забирала меня в новое утро.

Дальше началась самая странная деловая переписка в моей жизни: один вопрос в сутки с моей стороны, один ответ в полторы минуты с той.

Утром я отрабатывал Витька — «квест на днюху», дробовик, два сообщения вместо одного, «Это гениально» с потерянной запятой, — а потом весь день формулировал послание соклановцам. Сокращал. Резал вопрос, как коммерческое предложение в старом «Твиттере» — под лимит знаков, потому что канал пропускал четыре слова, от силы шесть.

«Кема. Где корабль Го Дзи?»

Сутки ожидания, а в начале следующего окна я услышал трескучее шипение — клекочущий, свистящий голос, склеенный из помех. Хаотичные звуки формировались в понятные слова благодаря уцелевшему в башке «Космолингвисту»:

«Горы у города. Невысоко. Мертвая зона».

«Точнее. Нужен ориентир», — успел я спросить, но ответа не получил в этот виток.

Еще сутки наслаждался едой и питьем в бассейне, на море, в баре, прежде чем Кема откликнулся:

«Хребет над серпантином. Седловина».

Серпантин я знал — та самая офигительной красоты дорога, по которой мы месяц назад, в другой жизни, спускались колонной к Мабанлоку. Хребет над ней я тоже видел: зеленая гряда, такая отвесная, на которую смотришь из машины и думаешь, что там не ходят даже козы.

«Как позвать? Нужен ключ».

Ответ пришел через сутки, и в нем Кема уложился в регламент, а потом регламент нарушил:

«Кричи: четыре по четыре кебаха». И уже в последнюю десятую долю секунды: «Скажи ему, что…»

Связь оборвалась. Что сказать? Что он что?

Скорее всего, что он жив.

К делу эта информация не относилась. Это были слова, оторванные от суточного лимита связи с командиром — хитам передавал весточку своему буфо через два месяца после его смерти и за сутки до нее, если считать гибелью потерю души, а не физическое уничтожение измененного тела.

Я записал послание Кемы в память с пометкой «доставить лично» и поймал себя на странном: на пустошь, к клану, не тянуло. Весь месяц бесцельно я бился в петле, как муха в стеклопакет, а теперь у меня появилось дело, которое прольет свет на очень многое.

Еще два окна ушли на упрощение коммуникации с рапторианцами, я заучивал и повторял шипящие звуки рапторианского, которые точно заставят их главного обратить на меня внимание: «Кема Ли-десятый», «великий буфо Го Дзи», «четыре по четыре кебаха».

Я повторял за помехами по слогам, как школьник за логопедом, потом повторял в номере, и Карина, вернувшаяся с вечеринки, застала меня однажды бормочущим рапторианское «кебах, кебах» в зеркало ванной. По ее лицу читалось, что к диагнозу «жадный» добавился «контуженый».

* * *

Наутро, после последнего урока рапторианского, я вызвал такси, дождался у отеля, уселся на заднее сиденье, положив на колени «Нагибатор».

— До серпантина, — сказал я.

Водитель по имени Роландо, молодой человек, упитанный, как шарик, спросил:

— Куда именно, сэр? — И уставился в зеркало заднего вида, будто бы оценивая меня и взвешивая.

Я задумался, вспоминая маршрут, и ответил:

— Просто до серпантина, я скажу, где остановиться, сейчас не вспомню.

— Отвезу, сэр, — кивнул Роландо и завел мотор.

Всю дорогу на приличном английском он рассказывал историю острова и своих предков. Я ехал и гадал, лишится ли души этот человек. Шансов у него один к трем. Даже если сохранит душу, не доживет до момента, когда мой клан стал доминирующим на острове.

До места мы домчали минут за сорок. Все так же поглядывая на меня в зеркало заднего вида и щурясь, Роландо спросил:

— Смотри внимательно, где тебе нужно выходить, я еду медленно.

Я уставился на проплывающие за окном пальмы и понял, что мне ни фига не понятно. Какая седловина? Горы на горизонте одинаково высокие, если она и есть, то не видна. И где ее искать?

— Ты не знаешь, что за седловина? — спросил я, особо ни на что не рассчитывая и приготовившись пробивать маршрут за маршрутом в течение множества петель.

Роландо ударил по тормозам и радостно воскликнул:

— Здесь это! Вон там, за отбойником — тропа. Пойдешь — не ошибешься. Тропа ведет до скалы Зуб Дракона, ее любят альпинисты. Туда километра четыре по пересеченной местности. Потом еще четыре — ущелье, там посложнее будет, но не заблудишься. Дойдешь, а там гора плоская, и в ней скапливается дождевая вода. В сезон дождей красивое озеро, сейчас оно пересохло, и делать там нечего.

— Спасибо, друг, спас!

Я протянул две сотни баксов — пусть порадуется парень, купит себе бургер. Роландо просиял, сграбастал деньги, развернулся через сплошную и унесся с бешеной скоростью, пока я не передумал.

Маршрут я начал, рассчитывая прогуляться по лесной тропинке, полюбоваться красотами и встретить Галю и ее родственников, но меня ждали сюрпризы.

Новость первая: тело тридцатидвухлетнего дистрибьютора приспособлено для командировок, фуршетов и лифтов, а не для многочасового восхождения по замшелым камням. Только обильно разбросанные обертки, пластиковые бутылки и банки из-под пива говорили о том, что это хоженая тропа. Колени, оказывается, через полчаса напоминают, что они есть, и начинают ныть, как пухлая бухгалтерша, лишенная комфорта, пивной живот тянет книзу, а злобные москиты обгладывают до костей. Память будущего бойца, вшитая в этот организм, только издевается, вводит в заблуждение, что дело мне предстоит плевое. Я точно знал, как надо двигаться, под «Ветром» да на антигравах — ерунда ведь!

А вот фиг вам.

Привалы приходилось делать каждые пятьдесят метров. Я ободрал колени и ладони, сипел и свистел, как продувающий сопла самолет, но не сдавался. Пройдя где-то середину маршрута и добравшись до отвесной скалы, исписанной автографами, я обнаружил сухое русло, которое встречал уже дважды. По нему было бы быстрее, я лошара.

К седловине выполз, когда дело близилось к закату, и вместо роскошных видов: раскинувшейся внизу ленты дороги, позолоченной воды, я увидел лишь горы вокруг. Зеленые высокие горы, а моя, вогнутая в середине — в центре, и никакого озера нет, есть темно-серый базальт с грудами камней, склеенных наносами, где проросла чахлая трава.

Смеркалось.

Я бродил по седловине, задирал голову, вглядывался в воздух до рези в глазах — воздух был просто воздухом. Как всегда в южных широтах, ночь наступила быстро. Своим ходом возвращаться я не собирался, в 23:29 петля должна была вернуть меня в исходную точку. Но прежде я рассчитывал встретиться с рапторианцами, вот только как привлечь их внимание? Как найти? Прыгая с фонариком в руках, я посылал им сигналы, подсвечивал лицо и корчил рожи, орал фразы, которым меня научил Кема — все зря. Только комаров накормил досыта. Долбанные москиты.

Я очень старался, но рапторианцы меня игнорировали. Очень не хотелось и завтра убиваться, топая сюда. Но в 23:29 меня перенесло в исходную точку.

В номер «Эвелин» я вернулся из горной ночи в предыдущее утро, и опять все по кругу.

Урок я усвоил, день распланировал иначе. Такси взял не в десять, а в полдевятого, сразу как продрал глаза, приехал тот же Роландо, я попросил его ускориться.

По дороге размышлял, что сделать, чтобы привлечь внимание инопланетян. Вариант был только один, если план не сработает, не знаю, что делать. Остается только вертолет угонять.

Витька отработал из машины. Каждый виток мог оказаться тем самым, который засчитают, и вычеркнуть из него Свету с Ванькой я не имел права…Тропу начал резать через сухое русло, а не по козьим петлям и камням. Воды — две бутылки вместо одной и репеллент.

«Это гениально» от Витька догнало меня уже на тропе, точно по расписанию. Я поднялся сухим руслом, срезал две петли и вышел на седловину до полуденного пекла, мокрый и злой. Дальше по регламенту шел самый идиотский пункт плана.

Я встал на открытом месте, поднял над головой «Нагибатор», самый невозможный предмет на этой планете — вскинул другую руку перстнем к небу и заорал в пустой воздух:

— Четыре по четыре кебаха! Кема Ли-десятый! Великий буфо Го Дзи!

Ветер сожрал крик. Со стороны это выглядело, я полагаю, великолепно: потный русский турист с битой орет на облака три заклинания, два из которых — имена ящеров. Если где-то в этой мертвой зоне сидел вахтенный, я шел у него первым номером в отчете о наблюдении за аборигенами.

Я набрал воздуха и заорал снова. И еще раз. На четвертом заходе голос сел, на пятом я почувствовал себя свидетелем Иеговы, который стучится в квартиру, где явно есть люди — за дверью же слышно, как дышат, а ему принципиально не открывают.

А на шестом воздух надо мной дрогнул.

Мое сердце пропустило удар, во рту пересохло. Неужели⁈

Проступил круг, прозрачный, как воздух, но чуть более темный. Из этого круга вертикально вниз беззвучно опустилось нечто размером с мяч — матовое, серое, в мелкой чешуе датчиков, — зависло в трех метрах и повело по мне тонким зеленым лучом с головы до ног, задержавшись на бите и отдельно на перстне. Поначалу я стоял смирно, как на флюорографии, потом начал тыкать то в один артефакт, то в другой. Произнес приветствие, но шар все висел.

Тогда я вспомнил ящера и стал изображать зомби. Бездушного. Не то шаркуна, не то нюхача. Я даже на всякий случай харкнул вверх, прикинувшись тошноплюем, но харчок вернулся обратно. Злобно матерясь, я вытер лицо и…

…тут луч погас, шар придвинулся, и из него заговорило.

— Ваш звонок очень важен для нас! — сообщил шар радостным женским голосом с интонациями манильской радиорекламы. — Оставайтесь на линии!

Я моргнул. Шар подумал и добавил басом ночного диджея:

— А сейчас — для всех влюбленных этой прекрасной ночью…

— Кема Ли-десятый, — медленно и раздельно сказал я. — Великий буфо Го Дзи. Четыре по четыре кебаха… вашему дню, мать вашу, рапторианцы!

Шар помолчал. Луч вспыхнул снова, уперся мне в лоб и держался там долгих секунд десять — стремно, блин! Как под прицелом. Я почти слышал, как по ту сторону кто-то выпустил облачко цветного пара, найдя в голове аборигена запечатанный пакет с личной подписью великого буфо.

И я принялся рассказывать свою историю: как стал чистильщиком, как нашел аномальную зону, как познакомился с хитамом Кемой Ли-десятым и спас его вместо того, чтобы убить. Они говорили со мной на нашем языке, значит, должны понять!

Но ведь получилось же! Получилось, и возможно, чаша весов, где лежала судьба человечества, качнется в нужную сторону!

— Ожидайте, — отчеканил шар теперь безэмоционально. — Вас… доставят.

Я шумно выдохнул.

Марево надо мной раздалось, и из дрожащего круга, разворачиваясь на ходу, беззвучно поехал вниз прямоугольный короб размером с грузовой лифт. Один такой я уже видел у тримера, и тогда за спиной у меня стоял клан, а в руках была не просто бита.

Короб коснулся травы и открыл передо мной блестящие створки. Внутри было пусто, вместо хромированной блестящей поверхности, какую показывают в фильмах про инопланетян, черная корка.

Я перехватил «Нагибатор» поудобнее и шагнул внутрь, потому что впервые за почти два десятка пятнадцатых ноября день обещал мне что-то новое.

Последней нелепой мыслью было мелькнувшее: «А не пуститься ли мне в следующие заходы во все тяжкие, соблазняя всех, до кого дотянусь?»

Не знаю, к чему это было. Видимо, основной инстинкт запаниковал в ожидании смерти.