Что такое школьный выпускной вечер, я узнал за несколько лет до окончания Липовской девятилетки. Как-то наша учительница сказала, что надо выступить перед девятиклассниками и их родителями на выпускном вечере. Она отобрала трёх девчонок и трёх ребят, среди которых оказался и я. Мы стали репетировать танец. Почему-то негритянский. Я не помню, что и как мы делали, помню только, что в день выступления голые руки до локтя выкрасили чёрной гуашью. Лица, по-моему, не красили. Всё выступление продолжалось минуты две, не больше, но негритянские руки нас ухватили и задержали. В лабораторной кабинета физики, где имелась своя раковина, мы по очереди и вместе не меньше часа отдраивали краску. Девчонки справились быстрее. То ли намазали меньше, то ли сказалось женское умение. Девчонкам дали по подарку, и они ушли. А мы ещё с полчаса стирали чужую кожу. Иной раз мне даже казалось, что гуашь, превратившаяся в грязь, уже никогда не смоется.
В отличие от девчонок, нас пригласили к столу. Дело в том, что у одного из «негритят» выпускался старший брат, здесь же были и его родители. Нас усадили в центр стола, как дорогих гостей и важных людей. Но что же это был за стол! Он весь был заставлен угощеньями. Никогда я до этого и после этого не видел такого изобилия. Глаза разбегались. Бутылки лимонада разных сортов стояли одна к другой. Без долгих уговоров мы принялись за еду. Особенно приналегли на сладкое и лимонад. Конфеты разных видов, безе, зефир, вафли с начинкой, вафли без начинки, печёные орешки со сгущёнкой… Мы закидывали в себя всё без разбора, словно соревнуясь в том, кто больше съест. Со стороны, наверно, казалось, что мы на самом деле негритянские дети с необитаемого острова, которые ничего подобного не видели. Мы вышли из-за стола, когда уже потемнело, насколько может потемнеть в белую светлую ночь. Я так набил желудок, что казалось – еда стоит даже в горле. Нам дали каждому по бутылке лимонада. Мы поднялись от школы до клуба, спрятали лимонад и вернулись обратно. Нет, есть мы уже не могли. Мы долго стояли и смотрели на горящие окна второго этажа школы. Нам, видимо, хотелось запомнить этот пир и это изобилие. Домой я шёл еле-еле, переваливаясь с ноги на ногу. Можно было подумать, что и в руки, и в ноги, и даже в голову напихано сладостей. В руках бутылка лимонада. Побулькивает слегка. И вот кажется, что так же у меня в горле, как в горлышке бутылки, побулькивает лимонад. Мне уже верилось, что от этого лимонада я опьянел, – ныл затылок и чуть покачивало.
А на другой день меня начало рвать. Видно, объелся, и желудок решил выплюнуть все излишества. На бутылку лимонада смотреть не мог, и она досталась моему брату. С неделю я мучился, почти две недели ничего не ел и не пил, кроме крепкого чая с сухариками из чёрного хлеба. И потом долго ещё питался умеренно. Как-то, уже после болезни, меня встретила мама моего одноклассника:
– Серёжа, как ты за этот месяц вытянулся и повзрослел!
Я стал рассказывать, что испортил желудок, что долго мучился. Но она не слушала меня:
– Нет, ты очень вытянулся и повзрослел.
И тогда я взглянул на ситуацию по-другому: получил хороший жизненный урок, да ещё и скинул лишние килограммы.
В отличие от этого первого моего выпускного вечера, наш вечер не был таким шикарным. Прошло-то всего каких-то три-четыре года, но уже вовсю дышало перестроечное время. Родители с большим трудом справили мне новые ботинки, рубаху и тонкие светлые штаны. Ботинки были какие-то странные: непрактичные, тёмно-золотистые и без шнурков, да ещё на размер больше. Но зато совершенно новые. Позже, через шесть лет, когда умер отец, ботинки эти надели ему в последний путь. Так как не было у папы ботинок. А те, что он надевал редко-редко на выход, мы с братом давно уже износили.
…А в наш выпускной вечер застолья как такового не устраивали. Нет, может, родители сидели отдельно – а мы классом уехали в соседнее село Георгиевское на берег озера. Но больше всего мне запомнились последняя наша линейка и последний звонок. Мне всё чудилось, что на первом звонке, ещё первоклашкой, с колокольчиком ходил я и кто-то водил меня за руку. А колокольчик большой, тяжёлый. Медный, а может, под медь. Когда в школе отрубали свет (что случалось довольно часто), колокольчиком этим по старинке сзывали на урок или отпускали на перемену. И кажется, мы переносились в другой мир. Удивительно было слышать мелодичные вкрадчивые звуки колокольчика после наполняющего всё вокруг механического трезвона электрозвонка. Но ещё больше колокольчик мне запомнился как болеуспокаивающее. Как-то мой одноклассник Саня на ходу врезался в приоткрытую дверь учительской. Шишка на его лбу вскочила просто неимоверная. Даже кожа полопалась. Может, конечно, она просто рассеклась от удара. Казалось, что шишка только чуть поменьше школьного колокольчика, который Саня прикладывал ко лбу. И так, сначала в директорской, потом в перемену на подоконнике, пол-урока в классе, просидел Саня, прижимая ко лбу чудо-средство. К ушибу, конечно, надо прикладывать холодное. Сначала колокольчик был холодный, но потом-то он нагрелся. И зачем Саня держал его столько времени? А хорошо было бы – вспомнишь школу, и отступили тревоги и боли. А ведь школа – это детство.
…На последней школьной линейке мы, ребята девятого класса, должны были выступить – прочитать стихи от имени разных богов. Видимо, люди, окончившие девятый класс, уже недосягаемы для остальных школьников. Дали и мне стихотворение. И не кого-нибудь, а Зевса. Учительница очень переживала, хотела передать мои слова кому-нибудь другому: казалось ей, что голос мой недостаточно грозный и больше подходит для другого бога. Но всё-таки я остался Зевсом. Несмотря на маячащие в ближайшие дни экзамены, стихотворение выучил хорошо. Мы отрепетировали несколько раз в классе. Сейчас я не помню ни своих слов, ни тех слов, что читали одноклассники, да и тогда совсем не вдавался в их смысл. Как-то далеки они были от меня, и я не понимал, зачем это нужно.
И вот само выступление. Линейка проходила на нижнем этаже школы в широком холле. Ребята выстроились в ряды. Сначала первый класс, потом второй, третий и так далее. Сзади всех, сразу за восьмиклассниками, учителя. Все в нарядной одежде, одна из учительниц кутается в новый пуховый платок. Линейка выстроилась не только по классам, но и по росту: первый ряд самый низкий, потом повыше. И это очень похоже на ряды кресел в театре или цирке. Сначала шло всё как по маслу. Одноклассники мои прочитали то, что от них требовалось. Дошла очередь до меня. Я читал степенно, с расстановкой, наверно, как положено Зевсу. Об этой степенности и основательности просила меня учительница. И вот так же степенно и основательно я осёкся. Строчка вылетела из моей головы, и я замер с приоткрытым ртом, готовым уже произнести важные слова, и приподнятой для убедительности рукой. Зрители восприняли это с пониманием: со всеми бывает. И только одна первоклассница, стоявшая прямо напротив меня, прыснула, но тут же замерла. Видимо, она была из тех, что если палец покажешь – засмеются.
Я начал читать снова. Теперь, исправляя ошибку, делал это ещё артистичнее, ещё чётче выговаривая слова. На четвёртой строчке снова осёкся. Что-то сбилось у девятиклассника-Зевса, учащегося на четыре и пять. Первоклассница напротив меня в этот раз не удержалась и залилась колокольчиком. Её смехом заразился первый класс, а затем и линейка. Кто-то зашикал, зашептал, и волнение улеглось. Стало невероятно тихо. Я стал читать в третий раз. Перед забытыми словами (а в этот раз я их помнил) я сделал небольшую паузу, чтобы выговорить чётче и без ошибок. Этой паузы не выдержала первоклашка напротив меня. Заливаясь колокольчиком, она схватилась за живот и согнулась от разрывающего её смеха. Словно по команде почти половина первого класса тоже схватилась за животы. Линейка ходила волнами, смеялись даже учителя. Но моему упрямству не было предела. Я начинал читать ещё три раза. Теперь уже без всякой паузы, услышав роковые слова, первоклассница схватывалась за живот и заливалась колокольчиком. А вслед за ней взрывалась от смеха вся школа. Ребята уже ничего не могли с собой поделать и, кажется, смеялись не надо мной, а над первоклашкой и просто оттого, что хорошо и радостно. Наконец и я засмеялся, понял, что прочитать не получится. Рубанул рукой и вдруг, сам не ожидая этого, сказал:
– Короче говоря! Поздравляю всех наших учителей с этим днём! Ведь они учили нас всё это время, помогали нам. Спасибо!
Линейка взорвалась аплодисментами. А одна из учительниц даже подошла ко мне и поцеловала. Это был мой самый большой успех при чтении со сцены.