Из ружья первый раз я выстрелил лет в семь, а может, раньше. Правда, по цели. И конечно, мечтал об охоте. Будоражили рассказы отца о том, как началась его охота с ружьём. В семь лет он уже добыл своего первого рябчика. Жили они в деревне Михайловке. Его мама, моя бабушка Ирина Ивановна, пошла полоскать бельё на ручей Татаурово. Взяла с собой сына, а он взял ружьё. И вот на соседнем бугорке на осинке выглядел рябчика. Целился с приклади[45], тяжёлое ружьё покачивалось, но всё-таки попал. Рябок упал не сразу, перепорхнул через вздрогнувшую от выстрела Ирину Ивановну и упал замертво рядом с бельевой корзиной – гольтинницей. Словно кто специально положил первый трофей сына к ногам матери. На охоту отец ходил вместе с соседом-одногодком. Для обоих ружьё было слишком велико: нести как обычно, на ремне, нельзя – приклад по земле волочится. Поэтому клали они его себе на худенькие плечики, как брёвнышко: у одного приклад, у другого ствол. И так отправлялись на охоту, словно несли не ружьё, а небольшую пушку. Стреляли с приклади. Наверно, подготовка к каждому выстрелу тоже была похожа на наводку дальнобойного орудия.

Долгое время я думал, что отец вовсе не мажет никогда, все его выстрелы достигали цели. Помню, как на моих глазах он взял двух уток, разлетевшихся в противоположные стороны, сначала выстрелив в одну, а потом во вторую, при этом быстро развернувшись корпусом на сто восемьдесят градусов.

Не забыть мне своего первого открытия охоты на боровую и водоплавающую дичь. Не забыть какого-то запаха или чувства от этой охоты. Открывали охоту всегда в последнюю субботу августа. И обычно все охотники в один день. Это было как праздник. Ещё за неделю до открытия отец пообещал мне, что даст выстрелить из ружья. И я по-своему готовился, представлял, как это будет. Вечером за день до открытия мы заряжали патроны. Отец доверил мне насыпать дробь металлической меркой. Мы сидели на полу. Сначала отец из гильз шилом вытащил старые капсюли, потом заколотил новые. Бездымный порох «Сокол» тоже насыпал сам. Когда вгонял в патроны бумажные пыжи, они заходили со скрипом. После этого начиналась моя работа. Из тяжёлого, пока ещё полного мешочка я нагребал металлическую мерку дроби «чуть-чуть с горушкой» и осторожно высыпал её в патрон. Один раз дробина укатилась под диван. Я долго искал её там на ощупь, возя по пыльному полу ладонью, и наконец нащупал. Когда вылез из-под дивана с раскрасневшимся от напряжения лицом и опустил дробину в патрон, отец сказал:

– Вот её-то как раз бы и не хватило.

Не знаю, спал ли я в пятницу, накануне открытия охоты. Наверное, спал. Как обычно перед чем-нибудь захватывающим, долго не смыкал глаз и всё глядел в невидимый в темноте потолок, пока вдруг не провалился в сон. Отец разбудил меня среди ночи. И я тут же вскочил на ноги. В доме все и всё спало, поэтому удивительно, что во мне оказалось столько энергии и бодрости. На кухне горел свет. На моё удивление, там на табурете в углу сидела мама. Она чему-то улыбалась. Посерёдке кухни лежал большой туристический рюкзак-колобок. Рядом, приставлено к кухонному шкафу с плохо закрытым ящиком, двуствольное ружьё. Чёрный цвет стволов особенно чёрный на белом фоне. Я знаю, что ружьё шестнадцатого калибра. Отец уже полностью одет, даже перепоясан патронташем. Справа в патронташе два самых крайних патрона – это пули, на всякий случай. Они заряжены в пластиковые гильзы с капсюлем жевело. Дальше идёт несколько патронов крупной дроби, а потом латунные гильзы, которые мы заряжали вчера. Вдруг я увидел на стуле свою одежду и стал быстро-быстро одеваться, путаясь в рукавах. Мама весело кивнула отцу в мою сторону.

До реки Пуи прямо в ночи нас довёз на мотоцикле сосед Олег. Отец хотел открыть охоту в родных местах, на плёсе выше Туймина. Олег уехал. Помелькали фары между деревьями и пропали, а потом затих и рокот мотоцикла. Мы остались на полянке одни. Развели огонь, пили чай и разговаривали. На небе высыпали августовские звёзды, большим блином висела луна.

– А может, в луну выстрелишь? – в шутку предложил отец. – Самый первый охоту откроешь?!

Словно изображая выстрел, костёр щёлкнул какой-то дровиной и пустил пучок искр. Я посмотрел на луну. Она была какая-то щербатая, словно кто-то уже стрелял в неё. Отец улыбался, он придерживал над костром на палочке наш маленький котелок, который должен был вот-вот закипеть. Я понял, что отцу очень хорошо, что он выбрался на открытие охоты, сидит у костра вместе со старшим сыном и пьёт чай. Я вдруг засмеялся:

– Нет, не буду стрелять!

– Ну и правильно, а то совсем темно станет.

От костра тепло, пахнет дымком и свежезаваренным «с горсти» чёрным чаем. До сих пор, кажется, долетает до меня этот запах крепкой заварки.

Ещё в темноте мы спустились к реке. Сразу почувствовалось, как свежо. Но долго ещё я хранил на лице тепло огня. Перед тем как войти в тёмную воду, отец со скрипом разогнул свои бродни. Потом на кукрах перенёс меня на другую сторону реки. Вода касалась моих ног, и я специально вытягивал носки, чтоб бороздить её. С берега реки практически не видно, будто и нет вовсе. Прошли немного вверх по течению, и я старался не отставать, а отец заботливо придерживал ветки, чтоб они не хлестнули мне по лицу.

Вскоре мы нашли удобное место, берег здесь спускался двумя уступами-ступенями, а рядом под берёзой, мне на удивление, стояла большая доска. Отец положил её на уступ, и мы сели. Удивительное дело видеть, как пробуждается земля. Вернее сказать, как она рождается.

Помню, я подрёмывал, убаюканный тишиной, и сон мой мешался с явью.

Сначала чирикнули первые птицы. Отец шепнул мне, а может, подумал: «Птицы петь начали – светает». Потом птичьих голосов стало всё больше. Их пение обняло нас со всех сторон. Словно до этого птиц не было, а вот они слетелись. Стало как будто светлее, вернее, ближайшие предметы стали заметнее. Передо мной открылась тёмная река, травинки. Одна из них поднималась из воды, вернее, угадывалась в нескольких метрах и нервно дрожала. Я понял, что эта дрожь – от течения, и стал напряжённо присматриваться. Слышно было, как в реке булькаются рыбы, но всё небольшие, а я ждал, когда ударит щука. Я знал, как бьёт щука, по недавней рыбалке. Но сильных всплесков всё не было и не было. А я всё ждал и ждал. Я так сильно подался вперёд и всматривался и вслушивался, что мог упасть и скатиться в реку, и отец осторожно поддерживал меня и чуть пересаживал, но не ругал. А может быть, я засыпал в таком положении и поэтому чуть не падал. Вдруг выше по течению что-то забулькалось, всплески повторялись раз за разом. От первого из них я так вздрогнул, что сон мой как рукой сняло, а на затылке словно сильным ветром волосы взъерошило и открылся какой-то новый орган, чующий по-новому всё, что происходит вокруг. Я повернул лицо с вытаращенными глазами к отцу, всем своим существом потянувшись к всплескам. Отец хотел что-то сказать, но в этот момент там, где плескалось, закрякало. Сразу стало всё понятно. Я выдохнул и сел спокойно.

Тёмную реку недолго было видно, вдоль по ней, по берегу, пополз туман. Не видать даже моей дрожащей травинки. Хотя иногда она вдруг появляется на секунду. Если посмотреть вверх по реке – туман там словно клубится, посмотреть вниз – тоже клубится. Стало как будто светлее. Особенно посветлело где-то вверху. Наверное, уже встало солнце, поднялось над лесом, но не в силах пока приподнять пелену тумана и выбраться из-под неё наружу. А может, это от тумана, разлитого воздушным молоком, стало светлее. Вдруг послышался свист утиных крыльев. Отец вскинул ружьё и выстрелил. Из ствола вылетело несколько искр. От грохота выстрела, кажется, содрогнулся и пришёл в движение туман. Слышно было, как утка упала в воду. Отец встал, сделал шаг вперёд и, направив ружьё вниз, на реку, добавил из второго ствола, чтоб не было подранка. Из ружья снова высыпались искры, а туман от звука выстрела заколыхался. Отец сел обратно на нашу доску и внимательно посмотрел на меня. Потом сломал ружьё и достал пустые гильзы. Одна из них выпустила маленький клубок дыма. Пахнуло этим дымом. Отец дал мне подержать гильзы, а сам вставил в ствол патроны и осторожно, едва слышно, щёлкнул затвором. Гильзы на моих ладонях, ударившись одна о другую, тихо звякнули. Я вспомнил про искры из ружья и спросил у отца шёпотом:

– А почему были искры?

Отец ответил не сразу, видимо, ему не хотелось говорить. Но он всё-таки сказал:

– Темно ещё, поэтому видно.

Я не стал спрашивать, почему он не достаёт утку, понял без слов, что он не хочет рушить чего-то ценного, чего-то очень важного.

Взглянув на реку, я вдруг заметил, что её видно до другого берега, а туман совсем истончился. Он бежал над рекой полупрозрачными волокнистыми обрывками. Кусты на противоположном берегу в нежно-белом пуху тумана. Они словно светятся. Над ними и вовсе светло. Там над лесом поднялось солнце. Уже пронзило в нескольких местах своими лучами зыбкую пелену тумана, на глазах, кажется, превращающегося в капли, оседающие на всём. Прибрежные кусты опустили свои намокшие гривы, и с них давно капает. В речку набухшие капли падают с чпоканьем то тут, то там. Сам я, кажется, умываюсь лёгшей на моё лицо росой. Вот уже жёлтое солнце хорошо видно. Оно словно желток в яичнице-глазунье. И я почувствовал, как мне хочется есть, даже будто запахло свежим чёрным хлебом и чем-то ещё. Смотрю, а отец в самом деле достал хлеб, огурцы и два помидора. Разложил всё это на рюкзаке. У кусков хлеба, заблаговременно посыпанных солью, чуть отсыревшие края. Они-то самые вкусные. Мы молча едим, похрустывая огурцами. Выше по течению реки уже несколько раз стреляли. Там, около озера, утки держится много. Выстрелы слышатся всё чаще и чаще, иногда гремит настоящая канонада. Уток гоняют по озеру, по реке. А у нас здесь тишина и благодать. На реке зеркало чистой воды, окаймлённое травой. Моя травина и другие тоже легко дрожат от течения. В зеркале отражаются тёмным – прибрежные кусты, светлым – небо и белые облака. А солнце, разлитое по поверхности воды золотом, кажется живым, вытягивает к нашему берегу свои лучи.

Отец решает сходить за уткой. Он встаёт, со скрипом до конца разгибает бродни, осторожно спускается с крутого берега. Видно, как ему приятно размять ноги. Отец разбивает сапогами водную гладь, зацепляет солнечный луч, идёт по небу, по облакам. Всё дальше уходит в дрожащую траву. А мне невыносимо хочется спать, я клюю носом. Вдруг отец вскидывает ружьё, целится, целится, но не стреляет. «Далеко, – понимаю я. – Зачем». Отец, словно на самом деле так думает, перекидывает ремень ружья через голову и уверенно уходит к противоположному берегу. От него остался только след-дорожка на воде. Вернее, в траве. Но не в той, что стоит стоймя и нервно дрожит. А в той, что в воде, вытянулась нитями вдоль по течению. После водоросли выровняются, закроют дорожку, но пока её видно.

Из Михайловки в Липовку мы возвращались по лесным дорогам. Я, видимо, выспался, потому что возвращался бодрый и весёлый. Может, я выспался прямо на реке, а может быть, в доме у деда. Но выспался очень хорошо, сладко и радостно. Пока шли по лесу, отец приманил на манок и добыл несколько рябчиков. А мне дал выстрелить по консервной банке. Я долго целился с приклади и наконец нажал курок. Ружьё громыхнуло – и банки на сучке как не бывало. Попал. Мы посмотрели, как хорошо попало. В каком-то азарте я снова стал вешать банку и думал, что будем стрелять ещё. Но отец остановил меня:

– Хватит.

А я подумал: «В самом деле, хватит». Зато попадание это запомнилось надолго. Вообще, отец довольно часто стрелял по цели. То пристреливал ружьё, то пробовал новый порох, то расстреливал старые патроны. И я, когда было дозволено стрелять мне, часто мазал. Видимо, уже тогда сказывалось моё плохое зрение. Как-то отдыхали на берегу реки всей семьёй. Стреляли по очереди. Мама изрешетила шляпку огромного гриба-красноголовика. Брат сбил с ветки блестящую консервную банку. Мне досталось стрелять по старой, чёрной, горелой в костре, банке. После моего выстрела она едва шевельнулась, словно от ветра. На боку банки осталось две царапины от прошедших ширкачём[46] дробин. Я тогда оправдывал себя тем, что банка тёмная, её плохо видно, из-за этого и промазал.

Со временем я научился стрелять, компенсируя проблемы со зрением большим опытом. Это как если на велосипеде едешь и не думаешь, как педали крутить. Так и тут: само как-то. Благодаря такому опыту я неплохо попадал не только в неподвижную цель, но и влёт.

Помню свой последний выстрел из ружья. Мне уже тогда шёл третий десяток. Дядька, с которым мы охотились, решил попробовать, хорошо ли зарядил пули. На лесной делянке он положил чурку на пень, долго целился и попал прямо в серёдку. Мне казалось, что это слишком просто, и я выстрелил почти не целясь, но мы не нашли пули. Тогда я прицелился наверняка. На удивление, отверстие осталось одно. Внутри у меня похолодело – второй раз промазал. Но дядька обрадовал меня:

– Пуля в пулю. Одна в другую, – и показал мне пальцем, что отверстие чуть изменилось.