Мы третью ночь чинили чужое.

Пехотный полк, проходивший общий городок с шести до десяти, валил колья и рвал проволоку так, как это и полагается делать на ученье; стрелки за ним доламывали остальное. Наряда на починку по расписанию не было положено никому, и я взял её на себя двадцать первого числа, за два часа темноты через ночь. Теперь мои люди правили чужие колья накануне собственного показа, и никто вслух этого не связывал.

Работа эта была из тех, которых не бывает в отчётах. Колья ставят обратно в старые гнёзда, а гнёзда за день оплывают, и приходится бить рядом; проволоку не тянут наново, а сращивают, и на сажень сращённой уходит вдвое больше времени, чем на сажень новой; козырьки чинят из того горбыля, который сломали.

Заведующий занятиями пришёл на бровку в первом часу, с фонарём, и говорил, не сходя вниз.

— Второго числа, с одиннадцати до двенадцати. Три команды подряд. Порядок по ведомости.

— Какой я по счёту?

— Третий по ведомости.

Он посветил фонарём в свою бумагу, будто там могло стоять другое.

— Час на трёх. По двадцати минут.

Двадцать минут — это одна ходка. За одну ходку показать можно одно, и я стал перебирать вслух.

Проход в проволоке — вычеркнуть. Рвать мне нечем и некому: сапёров девять при тридцати по расписанию, а те, что работают, — Корнева, и они уйдут с ним.

Крепь — вычеркнуть. Её не видно. Она или есть, и тогда ничего не происходит, или её нет, и тогда происходит то, что было двадцать девятого.

Машины на фланги — вычеркнуть. Видно хорошо, но это не про порядок; это Зотов, а Зотова смотреть незачем, он и так лучший в корпусе.

Скорость — вычеркнуть. Скорость покажут соседи: людей у них больше на добрую половину.

Туров понял раньше меня и сказал прямо:

— Они решат, что мы плохо подготовили и потому у нас заминка.

— Решат, — согласился я.

— И объяснять после нельзя.

— Нельзя. Объяснишь — значит, показывал не работу, а себя.

Белецкий, стоявший с книжкой, спросил про своё: кто принимает, если снимут не старшего партии, а его самого. Я назвал ему унтера, и он записал, и прочёл записанное вслух, и на этом отошёл.

— Ведёте вы, — сказал я Турову.

Он помолчал ровно столько, чтобы стало ясно, что он понял, о чём его не спрашивают.

— А сами вы где будете?

— А я нынче стою наверху.

Второго числа с восьми утра на размеченном поле стояла та особенная тыловая скука, какая бывает только там, где всё готово задолго и остаётся ждать: люди сидели на скатах в тени от собственных шинелей, вода в баклагах нагрелась к девяти, муха ходила над конскими спинами ровно и деловито, и через каждые четверть часа кто-нибудь спрашивал у соседа, который час, хотя часы были только у троих на всё поле.

Пятнадцать месяцев мне ни разу не привелось смотреть, как то же самое делают другие. Мне всегда было чем заняться, а тпепрь можно посмотреть.

Первая команда начала в одиннадцать. У них были большие сапёрные лопаты с длинным череном, каких мне не выдали ни одной, потому что вместе с лопатами полагались сапёры, а сапёров мне толком не дали.

Проход они рвали не один.

Их штабс-капитан положил заряды в трёх местах, в двадцати шагах друг от друга, и считал вслух, и по счёту у него выходило, что три узких прохода стоят дешевле, чем один широкий, потому что широкий — это ворота, а в ворота смотрят все, кто напротив.

Вторая команда пошла в двадцать пять минут двенадцатого.

У них был полный городок с проволокой, и часы по расписанию, и людей больше, чем у меня, на добрую половину, и выправка, которой у моих не будет никогда; но не это было главное. Главное было в двух вещах, ни одна из которых мне в голову не приходила.

Подносчики у них шли не за партией, а рядом с нею, по отдельной узкой канавке, отрытой параллельно ходу в двух саженях, — и поэтому не мешали идущим и не ложились под то, что било по ходу.

А раненого от них вынесли не на носилках, которые в ходу не развернёшь, а на плащ-палатке, пришитой к лямке, — волокушей, и тянули её двое, а не четверо.

Я вынул полевую книжку и записал оба приёма, стоя у всех на виду.

Канавка стоила им одной ночи работы на партию. Волокуша стоила плащ-палатки и куска лямки.

При смотрящих поставили треногу с аппаратом, и молодой офицер полез под чёрное сукно снимать работу для отчёта, и пластину эту потом увезут, увеличат, наклеят на картон и подпишут с оборота числом и часом съёмки — точно так же, как поступили с германской позицией, лежавшей у меня в картоне под столом.

В половине двенадцатого через размеченное поле пошёл мужик с подводой.

Дорога к его полю лежала здесь раньше, чем городок, и он ехал по ней так, как ездил, надо полагать, с осени: не спеша, глядя перед собой, никого не спрашивая. Показ придержали. Штабс-капитан второй команды поднял ладонь, и его люди сели, где стояли, и минуту с четвертью все ждали, пока подвода пройдёт поперёк линии кольев и уйдёт в зелёный хлеб, стоявший вокруг размеченного поля стеной выше колена.

Хозяин озимых остановился на той стороне, слез и стал глядеть на господ офицеров, приставив ладонь к глазам.

Никто к нему не подошёл, и он ни к кому не подошёл тоже.

Арсеньев подошёл ко мне у бровки, без папки, держа один лист двумя пальцами за угол.

Это была та самая ведомость с тремя строками, между которыми стояла моя, и на этот раз в графе «недостающее» против моей строки стоял не прочерк, а пустое место, оставленное шире прочих.

Слова «заполните» он не произнёс. Он вообще не раскрыл рта.

Я взял у Михеева карандаш и вписал в графу одно число — двадцать один, — и вернул лист, и просьбы при этом не произнёс, потому что просить было не у кого: сапёров в корпусе не хватало всем, и всякий, у кого они были, держал их обеими руками.

Арсеньев спрятал лист и посмотрел на дорогу.

— В четверть первого будут смотрящие. От армии — начальник штаба. От фронта — два офицера Генерального штаба.

— Мне сказали час назад.

— Кто вам сказал?

— Заведующий занятиями.

Он не удивился и не стал объяснять, почему я узнал не от него; узнал он, судя по всему, тогда же.

Смотрящим подавали воду в тени у навеса, и хозяйственная часть была при этом на виду, и тут я увидел лицо Ерошки — первый раз за эту войну — просто потому, что он подавал кружку и держал её обеими руками. Он не поглядел на меня, и я не поглядел на него дольше, чем следовало, и на этом всё кончилось.

Едва вторая кончила, заведующий занятиями снова пришёл на бровку, уже без фонаря, и сказал, глядя в свою бумагу, что первая команда шла двадцать пять минут, а вторая двадцать три, потому что приезжие задавали вопросы.

— Вам остаётся двенадцать.

Двенадцать минут — это меньше одной ходки.

Я сказал, что двенадцати довольно.

Вёл Туров. Я стоял наверху, у бровки, с пустыми руками. Руки девать было некуда. Я поймал себя на том, что считаю шаги губами; потом на том, что правая идёт к карману, где часов нет и не было никогда; потом на том, что сделал полшага вперёд. Полшага я забрал обратно.

Один из приезжих достал свои часы. И свою книжку. И стал мерить сам. Результата он мне не сказал и я продолжил считать про се

Партии пошли разом. Наблюдатель и двое телефонистов — с первой волной, с катушкой. Землекопы низом. Зотов остался при смотрящих — объяснять машины, то есть исполнять ту самую должность, на которую жаловался в апреле. Правый расчёт вёл Лыков, и объявлено это не было.

На шестой минуте посредник тронул Турова за плечо. Туров сел на дно хода.

Работа не встала ни на секунду.

Белецкий принял без приказа. Повторил принятое вслух, дословно и медленно, по складам. Смотрящим это показалось заминкой.

Это и был четвёртый пункт.

На девятой минуте вторая партия стала. Стояла сорок секунд.

Причина была короткая. «Готово» изъяли двадцать девятого. Слова для «подноска дошла» не назначили: про подноску тогда не думали. Старший ждал слова, которого больше нет.

Двенадцать минут кончились. Никто не хлопал, никто не молчал многозначительно. Заведующий занятиями посмотрел на часы и записал.

Главнокомандующий армиями фронта приехал не ко мне.

Он объезжал работы — свои же и приказал так делать, и сам ездил. Пыль от автомобилей встала над дорогой и не осела, и запах бензина держался на жаре долго, и был он на этом поле единственной новой вещью за весь день.

У первой команды он взял своё. Слышно было издали: расчёт разрушения заграждения, в двух экземплярах, сколько гранат на сажень и кто считал.

Потом подошёл к нам.

Арсеньев назвал меня по должности:

— Особая команда, испытывающая приёмы штурма укреплений. Начальник — капитан Северцев. Работы ведёт он.

— Где отрыто? Покажите на местности.

Я не стал докладывать. Я прошёл двадцать шагов и показал.

— Глубина у вас какая?

— Два аршина с половиной. По дну аршин.

— Это по всему колену?

— По всему. Промер с глубинами.

Я подал лист. Он его не взял.

— Не мне, — отозвался он.

И офицеру Генерального штаба:

— Сойдите и проверьте.

Тот сошёл, и его не стало видно. Снизу он назвал глубину, и она сошлась. Вышел он по ступени, сам, и сказал наверх, что ступень есть.

Главнокомандующий повёл рукой в сторону общего городка.

— Там у вас по грудь.

— Там не моё. Моё — этот конец.

— Сколько ночей на него?

— Одиннадцать.

Ночей я при этом не просил.

— Раненых выносите чем?

— Волокушей. Плащ-палатка на лямке. Носилок в ходу не развернуть.

— Приём этот ваш?

— Не моё. Нынче видел у второй команды.

Он повернул голову к начальнику штаба армии.

— Записать: волокуша.

Потом опять ко мне, и голос не переменился:

— А на второй день? Взятое держать чем?

— На второй день у меня людей нет, ваше высокопревосходительство.

Он не утешил. Он на это вообще не ответил.

— Сколько у вас людей?

— Двести пятнадцать налицо. В строю двести тринадцать.

— На первый бросок корпус назначил тысячу двести. Ваш порядок на тысячу двести считан?

— Нет.

— А когда будет?

— После того, как ошибусь на восьмидесяти.

— Ошибётесь — донести числами. Не общими выражениями. «Наступление развивалось успешно», «потери значительные» — этого мне не докладывать.

Он посмотрел на отвал. Отвал был белый и лежал вдоль всего колена.

— Земля у вас открыта. Который день?

— Четвёртый пошёл.

— С той стороны её считают так же. Что делаете?

— Ложный отвал на соседнем колене.

— Длиною сколько?

— Одно колено, ваше высокопревосходительство.

— Мало.

Потом, не переменив голоса:

— Чего у вас нет?

— Двадцати одного сапёра.

Я не прибавил ни слова. Он не обещал ни людей, ни снарядов, ни батарей.

Он сказал Арсеньеву:

— Части, назначенные для работы, на время работы подчинить ему одному. Все. Не по частям.

И повернулся ко мне:

— Участок выберете сами и донесёте, почему этот. Не «удобный». Почему.

И потом — то, ради чего он, надо полагать, и остановился:

— Сроком окончательной подготовки по фронту я назначил десятое. Начиная с десятого, по моему телеграфному извещению, спустя неделю быть совершенно готовым. Никаких отговорок и просьб о продлении срока я ни в коем случае принимать не буду и прошу это твёрдо помнить.

— Слушаю, ваше высокопревосходительство.

Числа он не назвал. Он сказал Арсеньеву:

— Число ему назначьте и донесите мне.

И пошёл к автомобилю, не досмотрев. Ни руки, ни взгляда, ни слова напоследок в мою сторону. Уже от подножки он назвал начальнику штаба армии следующий пункт объезда и время, к которому там быть.

Офицер Генерального штаба задержался. Он дописал у себя в книжке два слова — «пошёл», «садится» — и разрешения не спросил.

Уже у автомобиля он сказал вполголоса, не мне и не совсем в сторону:

— Долго. У соседей и того не вышло.

Спор начался на ходу, у бровки, и шёл всю дорогу до дальнего конца, с перерывами на стук кольев.

Арсеньев не спешил и не сердился. Он был выспан, и от этого делалось хуже.

— Из двухсот тринадцати ваш порядок в деле проходили сколько?

Я мог соврать. Считать умел он сам.

— Четырнадцать человек.

— Назовите поимённо.

Я назвал: Туров, Белецкий, Зотов, Лыков, Дёгтев, Ковтун и восемь нижних чинов бывшей полуроты. Сводный отряд расформирован в марте, приданные вернулись по частям.

— Четырнадцать из двухсот тринадцати, — повторил он за мной. — Прочие видели ваш порядок на сухой земле, где никто не стреляет.

— Так и есть.

Он остановился, чтобы пропустить подводу с горбылём.

— Пополнение идёт двадцать одни сутки. Старшего вы за две недели не сделаете. Вы его делали год.

— Это я и без вас знаю.

Он пропустил вперёд телефонистов с катушкой и пошёл дальше.

— И ещё одно. Готовность фронта — десятое. Ваша проверка — раньше. Стало быть, всё, что она вам покажет, вы будете исправлять двое суток. Не месяц. Двое суток. Что вы успеете исправить за двое суток?

— Слова, — ответил я.

— Чего именно успеете?

— Слова успею, — повторил я. — Больше ничего. Двадцать девятого мне это обошлось в одного человека, и я знаю, сколько времени берёт список слов.

Он не возразил и на минуту замолчал.

— Тогда назовите мне, что переменится от проверки, чего нельзя узнать без неё.

— Подноска, — ответил я.

И дальше говорил уже я, и говорил числами, потому что других доводов у меня не было.

Подноска у меня считана по мартовской воде, а идти придётся по майской земле.

По воде человек с ящиком идёт согнувшись, потому что иначе увязнет, и идёт медленно, и оттого его почти не видно. Расчёт мой на том и стоял: ящик доходит на четвёртой минуте, партия ждёт его три и работает две. По сухому тот же человек идёт вдвое быстрее и выпрямляется, потому что незачем горбиться. Ящик придёт на второй минуте. Партия будет ждать одну.

— Стало быть, вам от этого лучше, — сказал Арсеньев.

— Мне хуже. Он придёт на второй минуте живой один раз из трёх: идти он будет в рост и по открытому, а германец на второй минуте ещё не в убежище, он в окопе.

Арсеньев остановился.

— У меня по расчёту гранаты кончаются на восьмой минуте. По воде это значило, что подносчик успевает дважды. По сухому — что он успевает один раз и после этого его нет.

— Если я ошибусь в подноске на майской земле, — сказал я, — я узнаю об этом в день общей атаки, какое бы число ни назначили, и узнаю на восьмидесяти сразу. Проверка стои́т мне двух партий. Незнание стои́т мне всех.

Арсеньев слушал, глядя под ноги.

Потом достал из полевой сумки бумагу и подал.

Это были наградные листы, поданные мною в апреле с прежней полосы.

— Читайте фамилии вслух.

Я не стал читать. Я их помнил.

— В опытную атаку пойдут ровно эти, — сказал он. — Против имени числа нет, капитан. Я вам не мешаю. Я вам говорю, кого вы туда поведёте.

Мы дошли до конца колена и повернули назад.

— Вам ведь известно, за сколько объявляют число общей атаки, — сказал он по дороге. — За семь суток. За десять. Не раньше. Его сегодня не знает никто, и главнокомандующий фронтом не знает тоже: он знает срок готовности, а число ему укажут сверху. Вот отчего вам его и не назвали в апреле, а не оттого, что вас берегли.

— Это я понял ещё в апреле.

— Не понимаю тогда, чего вы ждали.

— Я не ждал. Я считал ночи.

Он усмехнулся одними губами, коротко и без веселья.

— Поздно уже. Полная подготовка идёт шесть недель. Восемь. Это счёт фронта, не мой.

— У меня две недели.

— И участок один.

Он остановился посреди дороги.

— Оттого и бьют по всей полосе, а не в одном месте: шесть недель на одном участке — и его видно за месяц. У вас, капитан, двести саженей и одно колено. Прятать вам нечем.

— Что вы с неё снимете? — спросил он.

— Две партии вместо четырёх. Возврат до рассвета.

— Этого мало.

Я постоял и посчитал ещё раз.

— И ещё третий пункт.

Он поднял голову от бумаги.

Третий пункт был про то, что взятое разворачивают на оборону немедленно, не дожидаясь ни приказа, ни рассвета. Ради него всё это и заводилось: взять умеют многие, удержать — никто. Проверить его можно только оставшись до утра, а оставаться до утра мне нельзя.

— Стало быть, вы проверите всё, кроме того, ради чего затевали, — сказал Арсеньев.

— Стало быть, так, — сказал я.

Он не стал этого записывать, и я тоже.

У навеса он вынул свою деревянную линейку, треснувшую вдоль, положил её на бумагу и придержал пальцем, как в апреле.

Накрыл ею строку с десятым числом.

И отмерил назад двое суток.

— Ночь с седьмого на восьмое.

Михеев стоял рядом с клеёнчатой книжкой и послюнявленным карандашом.

— Записать куда, ваше благородие?

— Никуда.

Он спрятал карандаш и повторил про себя, шевеля губами, как повторяют номер.

Шадрин с Корневым вернулись в шестом часу.

Участок он выбрал не по снимку с аэроплана. Он выбрал его по тому, что видел сам: за ложбиной, на дальнем германском передовом узле, немец ходит за водой двумя тропами, и обе сходятся у одного места, и место это с нашей стороны прикрыто гребнем; а ещё там третью неделю не чинят проволоку на протяжении сорока шагов, потому что чинить её приходится под нашим наблюдательным пунктом.

Две ночи он пролежал в хлебе, чтобы это увидеть.

Корнев принёс грунт в ладони и растёр его пальцами.

— Держит. Сажень с четвертью в сутки даст.

— Мне не глубина. Мне длина. Двести саженей открытого поля.

— Шестьсот шагов, — отозвался он. — Подойти надо на сто. Стало быть, пятьсот.

— Это за ночь?

— Сто шагов. При большой удаче — двести. Пять ночей у вас есть.

Он ссыпал землю с ладони.

— Только это по норме, а норма писана для мокрого. Ваш отвал к седьмому утру ляжет белой строкой на пятьсот шагов, и весь седьмой день он будет её читать с воздуха. К ночи он будет знать, куда вы идёте, лучше вас.

Я постоял и посчитал.

— Ход будем вести два. Настоящий и ложный. Отвал одинаковый, длина одинаковая, работа одинаковая.

Корнев поглядел на меня, потом на своих сапёров, потом опять на меня.

— Тогда сто шагов за ночь станут пятьюдесятью.

— Станут вдвое короче.

— И вам не хватит.

— Не хватит, — сказал я.