На деревенском кладбище за поржавевшей низкой оградой возвышается над засохшим бурьяном почерневший деревянный крест с прибитой на перекрестье табличкой из жести, на которой среди ржавчины можно прочитать небрежно написанное черной краской имя: «Черняев Михаил Алексеевич» – и даты жизни: «20.05.1964—18.04.2014».
Поздняя осень. День серый, ветреный. По небу торопливо, словно боясь опоздать туда, откуда глухо доносятся разрывы снарядов, мчатся мрачные облака. Дождика пока нет, но кажется, что он вот-вот брызнет. Ветер порывами шуршит сухими цветами несвежего венка, видимо, его принесли на могилу весной, бурьян пророс сквозь венок, лента которого выцвела за лето, колышется на ветру, показывая слова: «Творцу царства Божия на земле!»
Виталий Ледовских в камуфляжной форме хотел войти в ограду, очистить могилу от бурьяна, взялся за вросшую в землю дверцу, намереваясь открыть, но услышал от ворот кладбища сигнал машины и оглянулся. Лёша, молодой водитель Уазика, который привёз его на кладбище, сигналил и махал ему рукой, торопил. Виталий в последний раз окинул взглядом неухоженную заброшенную могилу, подумал: «Вернусь я ещё сюда!» – и спешно зашагал назад. Засохший бурьян мягко хрустел под его ногами. Тропинок на кладбище не было. Никто его давным-давно не посещал. Молча сел в машину. Лёша тут же резко рванул с места, пробормотав:
– Как бы птичка не прилетела!
Выехав на асфальтированную дорогу, запетлял по ней, объезжая сожжённые ржавые машины, бронетранспортёры, попадались и танки с оторванными башнями. Только после того как проехали деревушку Семашки, точнее то, что от нее осталось после недавних боёв, Лёша взглянул на Виталия и спросил:
– Отыскал?
Виталий в ответ утвердительно и грустно качнул головой, проговорил, тяжело выдавливая из себя слова:
– Он пятьдесят лет прожил… пятнадцать лет назад казался мне стариком. Мне тогда было одиннадцать… У него борода была курчавая, седеющая… Красивый мужик, властный, победительный. Бабы его любили… Моя мать тоже. Умереть за него готова была…
Виталий помолчал немного и добавил со вздохом:
– Я тогда его боготворил… Впрочем, все, кто был с ним, его боготворили. Считали мессией, сыном Божиим, вторым Христом… Иисус явился на землю, как Спаситель человечества, а Михаил, чтоб осчастливить людей…
– Он сам-то в это верил? – усмехнулся скептически Лёша.
– Он первым в это поверил, а потом уж другие. Верили-то не словам его, а делам. Люди признают и уважают только те достоинства, которые доказаны на деле. Он в Сибири, в тайге построил городок для своих последователей.
– Секта! – уверенно и по-прежнему недоверчиво поддержал Лёша. – Я читал о таких. Даже один бывший милиционер организовал свою секту, на деньги доверчивых людей построил деревню в тайге. Пользовался дураками несколько лет, изгалялся над ними, как хотел, пока не посадили.
– Нет… Тут другое, – отверг Виталий версию Лёши. – Михаил на собственные деньги построил городок и содержал его. Были в нём православная церковь с официальным батюшкой, школа, больница, Дворец культуры с различными кружками и магазин с бесплатными для всех товарами.
– Во как! – удивился с иронией Лёша. – Коммунизм во плоти.
– Вроде того, – согласился Виталий.
– А где же он деньги брал?
– Заработал в начале девяностых на приватизации. Собственный дворец под Москвой, офис семиэтажный в центре Москвы, завод в Сибири, акции Газпрома и Сбербанка, личный самолет.
– Олигарх! Человек сто, видать, содержал в городке?
– Бери выше! Думается, побольше трёхсот… Детей было полно… Семейные жили в отдельных домах, одиночки в тёплом бараке. У каждого своя комната. И дома, и комнаты были обставлены мебелью со всем необходимым для жизни. А если кто нуждался в чём другом, брал в магазине бесплатно, не было в наличии, заказывал. Раз в неделю приходила из города машина с новыми товарами. От города мы жили в ста двадцати километрах.
– А если б я захотел для своей женушки бесплатно соболью шубку, – усмехнулся добродушно Лёша. – Не отказал бы?
– Не знаю, – честно ответил Виталий. – Но алчных среди его последователей не было. Сибирь, зимы студёные, шубы у всех были, никто не мёрз. Но собольих шуб не помню, народ не одобрил бы такое желание соседа. Он строил город счастливых людей, а для счастья излишеств не надо. Каждое воскресенье после службы в церкви он проводил что-то среднее между проповедью и диспутами. Беседовал с людьми на разные темы, отвечал на вопросы. И больше всего говорил о счастье человеческом и о любви. Навсегда запомнил его слова: «Счастье – это когда тебе ничего не нужно в данный момент, кроме того, что уже есть». И вот это: «Человек, делающий других счастливыми, не может сам быть несчастным».
– Интересный тип! – поразился Лёша и предположил. – Должно быть подражал Нагорной проповеди Христа.
– Возможно, – согласился Виталий. – Христа он чтил. Не находил противоречий ни в Новом завете, ни в Старом, часто говаривал, что пришло время Новейшего Завета, несмотря на смутные времена в России, ведь и Новый Завет рождался в мрачную эпоху. И если в Новом Завете указан путь от страдания к любви, к спасению души, то в Новейшем будет обозначена стезя человека к счастью.
– И что? Осчастливил ли он хотя бы своих последователей? – с сомнением спросил Лёша.
– Мне кажется, удалось… Может, я слишком юн был, чтоб замечать какие-то проблемы, но несчастных лодырей и лентяев не помню. Все были деятельны, у всех были какие-то желания, которые удовлетворялись. Ведь желание, как проповедовал он, есть движущая сила души. Нужно желать, чтобы действовать, и действовать, чтобы быть счастливым. Счастье людей в том, чтобы любить делать то, что они должны делать.
– Что там вообще люди делали, чем занимались? Это ведь тайга, – расспрашивал Лёша.
– Я говорю, там и школа была, и больница: учителя, врачи, продавцы, в ДК был свой театр, в нём работали артисты даже с профессиональным образованием. Были два художника… Эти художники хоть и дружили, но всегда собачились между собой. Помню забавный случай. Вышли они писать пейзаж, а я за ними увязался. Любопытный был тогда, во всём мне надо было участвовать, в ДК с актёрами драму репетировал, по ходу действия мальчик должен был на сцене появляться. С этим спектаклем мы даже в Красноярск выступать выезжали…
– О-о-о, – удивился Лёша. – Вы даже на гастроли из тайги выбирались?
– А ты думал, мы там за забором сидели? И мы ездили, я ещё и в хоре пел, и к нам певцы приезжали.
– «Поющие трусы?» – подколол с усмешкой Лёша.
– «Поющие трусы» Михаил на дух не переносил. Серьезные певцы, народники… И художники наши со своими картинами выставлялись в Красноярске. Так вот увязался я за ними на пленэр, как говорили они. Пишут они один и тот же пейзаж и подкалывают друг друга, переругиваются. Один из них писал реалистически, как есть в природе, а другой – тот же пейзаж, но как-то сказочно, необычайно, диковинно, ёлки у него фиолетовыми получались. Один насмехается над другим, мол, ослеп, что ли, цвета различать перестал иль шизофрения разыгралась? Кому на хрен нужны твои фиолетовые ёлки? А другой с такой же иронией отвечает, мол, чо ты хернёй занимаешься, копируешь природу? Хочешь запечатлеть как есть? Доставай смартфон, щелкни и не мучайся. Виталёк, – обращается он ко мне и протягивает свой телефон, – сфоткай вон ту ёлку на закате и покажи дяде. Пусть он зря не потеет… – засмеялся Виталий.
– И ты щёлкнул? – хохотнул Лёша.
– Нет… Я понимал, что они шутя поддевают друг друга… Без работы у нас никто не сидел. И плотники со столярами были, и охотники, и рыбаки. А кто-то в огороде копался, хозяйство вёл. Кому что по душе, тот тем и занимался… Каждому своего счастья хотелось. Михаил утверждал, что у людей для ощущения счастья есть пять уровней потребностей: первый уровень – физиологические потребности, второй – потребности в безопасности, третий – потребности в любви, привязанности и принадлежности к определенной социальной группе, четвертый – потребности в уважении и признании и пятый, наивысший уровень – потребность в реализации своих творческих возможностей. Он говорил, один человек может в своем счастье остановиться на физиологических потребностях, и его интересы будут ограничены этим уровнем, а другой может подниматься выше, находить счастье на другом уровне. При этом третий может удовлетворять высшие потребности при неудовлетворении низших. Такой счастлив, удовлетворён своей творческой деятельностью, но не имеет четкой связи с той или иной социальной группой. Для него важно психологическое счастье от процесса сотворения.
– Мудрец был…
– Позже, – вздохнул Виталий, – когда я стал студентом, я понял, что все его мысли о счастье были давно уже высказаны старыми мудрецами. Впрочем, и Христос тоже повторял давние истины. В этом мире всё уже было, всё высказано. Новинка Михаила была в том, что он захотел осуществить царство Божие на земле.
– И долго длилось его царство?
– Лет шесть. Да, шесть лет. Мне было пять лет, когда мы приехали в тайгу. Мама моя работала в его фирме. А уехали, когда мне было одиннадцать…
– Закончилось царство счастья, конечно, полным крахом? – предположил Лёша.
– Однажды Михаил спешно, в тревоге, собрался и со своей охраной улетел в Москву, а через две недели примчался отряд омоновцев с бригадой следователей. Оказалось, что пока он строил с нами божие царство, его друзья по бизнесу прикарманили всё его богатство – и завод, и акции, и даже дворец подмосковный. Он по доброте душевной всё это записывал не на себя, а на фирму. Два друга его воспользовались этим, они имели долю в фирме, и всё переоформили на себя…
Виталий задумался на минутку, потом закончил:
– Газеты потом писали, что он лично в своём кабинете обоих друзей насмерть уложил… Поздно спохватился… и исчез. Посчитали, что он в Испанию улетел, а он вот где оказался. Он ведь местный, донецкий.
– Как ты его отыскал?
– Случайно… Когда мы освободили село Куклино, я с со своим отделением ночевал в уцелевшем доме у деда. Вечером разговорились о зверствах бандеровцев, и дед рассказал, как в четырнадцатом укропы захватили село, и кто-то им указал, что тут живёт бывший московский олигарх. Нагрянули к нему и начали выбивать богатство… Утром нашли его мёртвым с отрубленными пальцами, с отрезанными ушами и носом, с выколотыми глазами. Не думаю, что нацики что-то от него добились… Ничего у него уже не было.
Оставшуюся дорогу до Горловки Виталий с Лёшей ехали молча. Виталий вспоминал, как его мать после исчезновения Михаила почернела, стала гаснуть, заговариваться и вскоре умерла в психушке, а он оказался в Детском доме. Виталий так и не успел узнать у матери, кто его отец, ведь замужем она не была, всю жизнь проработала на одном месте, в фирме Михаила Алексеевича, всю жизнь была влюблена в него.
Виталий хмуро, угрюмо смотрел вперёд на разбитую дорогу. Начал накрапывать дождь. Небо совсем нахмурилось, потемнело. Виталий, покачиваясь на сиденье на выбоинах, думал, что при первой возможности обиходит могилу своего возможного отца, поставит хороший памятник. Он не догадывался, что завтра, под Покровском, во время атаки на опорник он будет разорван дроном-камикадзе.