Снег беззвучно, тихо падал крупными хлопьями на унылые корявые ветки полузасохшей яблони, выглядывавшие из сугроба у окна. Петровна, несмотря на снегопад, чистила лопатой дорожку к колодцу. Ей казалось, что снег вот-вот прекратится, не вечно же ему идти.
Снегу в этом году навалило ужасть сколько ещё до Нового года, и после Рождества каждый день почти сыпался, казалось, из прохудившегося неба. Давненько уж такого не было. В далеком детстве разве только были такие сугробы, что заваливали избы под самые крыши. Окна не видать.
Помнится, она в детстве каталась на санках с огромного сугроба в том месте, где теперь была почти доверху засыпанная калитка, а Вовка слетел на санках с соломенной крыши по сугробу вниз, за что ему влетело от отца, чтоб не портил крышу. В детстве Вовка жил по соседству, поэтому они всегда играли вместе, несмотря на то, что тот был старше ее на год. Учились они в разных классах. Потом отец Вовки выбрал место для нового дома на окраине Рогатово, поближе к большой дороге. Там повольготней, луг рядом и пруд, на берегу которого был клуб.
Петровна чистила дорожку, точнее углубляла траншею в снегу, а сама поглядывала в ту сторону, где была изба Вовки, которого теперь все звали Сергеичем. Она смутно надеялась: вдруг Сергеич заскучает в одиночестве и решит заглянуть к ней, несмотря на снегопад. В Рогатово оставались на зиму только они вдвоем из всей когда-то шумной деревни. Изредка они заглядывали друг к другу, спрашивали: «Живой? Не хвораешь?».
Хворали оба. Старость, за восемьдесят перевалило обоим. У Петровны болела, ломила поясница, временами кружилась голова так, что на ногах не устоять. Боялась вставать на табуретку, чтоб повесить керосиновую лампу на крючок на матке потолка, или вывесить сушиться постиранное белье на веревку. Лампу она теперь всё время держала на столе, а веревку для белья протянула низом возле судника, рядом с печкой. Там теплее, быстрее сушится.
Снегопад не прекращался. К вечеру поднялся ветер, завьюжило, началась метелица. Мороз усилился. Ветви березы тревожно метались на ветру. Снег дымом слетал с крыши, метался под окнами, сыпался на крыльцо, заносил траншейку к колодцу. Петровна забеспокоилась, наносила впрок воды в дом. Трижды ходила к колодцу с двумя ведрами. Налила воды в корыто и в большой чугун.
Постояла на крыльце, прикрываясь воротником от ветра и сыпучего снега, посмотрела в сторону избы Сергеича, совершенно не видную из-за снежной бури. Снег по-прежнему сыпался сверху, только теперь стремительно, бурно, и низом тащился, закручивался змейками. Нет, не заглянет к ней сегодня Сергеич. А если бы пробился к ней по снегу, то она бы непременно оставила его ночевать. Нельзя идти в такой буран. Не мальчик, утонет в сугробе, замерзнет. Ноги у него совсем ослабели, говорит, ступней совсем не чует, как ватные, и икры по ночам мощщуют, будто кто их выкручивает изнутри.
При мысли о Сергеиче вспомнилось ей вдруг, как она девчонкой ни с того ни с сего стала думать о нем. Вовкой он тогда был, просто Вовкой. А ей было шестнадцать лет. Девятый класс заканчивала. Весна была теплая, солнечная. Особенно хорошо было вечерами.
В клубе в те времена было многолюдно. Молодежи – страсть! И пляски под гармошку были, и игры на лугу. Плясали Елецкого, танцевали польку. Петровна, а в то время Настена, не была плясуньей, стеснялась показаться неуклюжей. А Вовка был плясун. Мог и барыню отжечь, и польку ловко выплясывал, гибкий был, худой, озорной.
Но в играх на лугу Настена с охоткой веселилась, верткая была, хохотала радостно, когда ее не удавалось посалить. Но когда выпадало ей стать в паре с Вовкой, почему-то замирала она, затихала, волноваться начинала и всячески старалась удержать его рядом с собой, не допустить, чтоб их разбили.
Догадывался ли он тогда, какие чувства он вызывал в ней или нет? Петровна не знает до сих пор. Иногда, при теперешних встречах, ей хотелось спросить его об этом, но язык не поворачивался, ведь при воспоминаниях о тех днях он говорил только о своей Тамарочке, как встретил ее в масловском клубе, как пытался ухаживать, добиваться ее.
Да, в те годы Вовка вдруг перестал бывать в Рогатовском клубе. Она заволновалась, куда он пропал. Ей объяснили, что он стал ездить на велосипеде в масловский клуб. Девчонка у него там появилась. Настена встревожилась, переживать стала, плакала ночами, надеялась, что надоест ему ездить за четыре километра, или масловские ребята его отлупят, отвадят, но нет, не случилось этого.
В тот год Вовка окончил школу и уехал в Мучкап учиться на комбайнера. Только отучился, как его призвали в армию на три года.
Настена ждала, надеялась, что вернется из армии, обратит внимание на нее и посватается. Она не догадывалась, что ждала его и Тамарочка, писала письма ему. Дождалась Тамарочка, и они поженились.
Был Сергеич у нее три дня назад. Засиделся за чаем дотемна за разговором о давно прошедшем. Вспомнился ему сын Васька, погибший в Афганистане ещё сорок лет назад, ему в тот день исполнилось бы как раз шестьдесят лет, говорили о нем, мол, теперь Васька пенсию бы оформлял. Жил бы он в деревне с семьей, разве такой у него, Сергеича, жизнь была? И Тамарочка не померла бы так рано. Она здоровой была, крепкой, до сорока лет ни разу с врачом не разговаривала, а как пришел цинковый гроб, затосковала, хиреть начала.
– Без твоего ухода она не протянула бы до семидесяти, – ответила на его горькие слова Петровна.
– Разве это жизнь была? Страдания одне, – вздохнул Сергеич. – Я бы и щас готов был… Лишь бы жива была… Если бы не Васька… Жив был бы, иная жизнь была…
– Моя Любка жива, а толку-то… – проговорила с горечью Петровна.
– Не надо было ее в город отпускать, – сказал Сергеич только для того, чтобы как-то ответить на скорбь Петровны.
– Что же мне было ее веревкой к юбке привязывать? – ответила Петровна. – Все молодые бежали в города, и она следом.
Сергеич не спросил, не было ли от дочери ее каких-либо вестей или слухов. Всё уже было давно обговорено. Любка ещё при Горбачеве сразу после школы поехала поступать в медицинский институт, не поступила и осталась в Саратове. Писала сначала, что всё у нее хорошо, но слухи доходили, что связалась она с нехорошей компанией, выступает какой-то стриптизершей в клубе. Пьет много, гуляет. Отец, он тогда ещё жив был, помчался в Саратов за дочерью, но не нашел ее по тому адресу, который стоял на ее письмах. Потом пришло письмо от дочери уже из Москвы. Она писала, что вышла замуж, скоро они приедут на лето. Петровна с мужем ждали ее с нетерпением, пять лет не видели, но дождались короткого письма из Иркутска. Зачем-то туда ее черти утащили! Писала, что развелась и теперь работает в Сибири. Кем работает, что делает, об этом ни слова. Они писали ей письмо за письмом, звали домой, но в ответ – безмолвие. Только через три года откликнулась Любка из Хабаровска. Всё дальше уносило ее от родного дома. Она писала, чтоб о ней не беспокоились, хоть и трудно она живет, но жива-здорова, чего и им желает. И всё! Больше от Любки весточек не было. Жива ли она? Где и как обретается, кто знает.
Отец после этого письма заскучал, молчаливым стал, не сразу откликался, когда к нему обращались, и вскоре помер. Петровна осталась одна. Был у нее младший брат Шурик. Но он сразу после школы уехал в райцентр, в Уварово, работал там на сахарном заводе, женился, квартиру получил, сын у него родился. Года три назад брат умер. Сын его Николаша, теперь сорокалетний мужик, тракторист, работает в Дорстрое. Ребенком он почти каждое лето проводил в деревне, купался в пруду с ребятами, которые тоже только на лето приезжали к родственникам. Теперь они все выросли, а дети их дорогу в деревню не знают. На лето приедут две-три семьи. И то хорошо, поговорить хоть есть с кем.
Слава Богу, Николаша Петровну не забывает, заезжает иногда, хотя путь из Уварово не близкий, автобусы через Рогатово не ходят. Но он ухитряется прискакать либо на машине, либо на тракторе. Был перед Новым годом, привез хлеб, муку, масло постное, колбаски сухой. Она долго не портится. Тем более зимой в сенях на морозе. Петровна держала ее в пластмассовой бочке, чтоб мыши не добрались. Привез племянник и по бутылке водки и шампанского. Зачем на шампанское тратиться? Николаша смеется: будет чем с Сергеичем встретить Новый год.
А зимой никого. Вот уже третью зиму они вдвоем с Сергеичем глухую деревню сторожат. Избы мертвые стоят, тоску нагоняют. Этой осенью два столба электрических упали, сгнили, порвали провода. Какие-то ребята мигом срезали провода и сдали их в металлолом. Сергеич жаловался в районную администрацию, специально за этим в район ездил. Но ему там ответили, что денег нет столбы восстанавливать, они все там еле стоят. Надо все менять, провода покупать, а на что? И зачем? В Рогатово только они с Петровной остались. Дом престарелых давно по ним скучает.
– Я в Рогатово родился, восемьдесят четыре года прожил, там и помру! – гневно крикнул в ответ Сергеич. – Место в Доме престарелых для себя побереги!
– Это твоё дело, – ответил спокойно администратор. – А свет вам двоим в Рогатово никто вести не будет.
Пришлось вернуться к керосиновой лампе. Николаша привез флягу керосина. Петровна половину ещё не истратила. Хватит до майских праздников, а там огород пойдет. День – год! Незачем лампу жечь.
Буран бушевал всю ночь, гудел, завывал в трубе, не утих он и утром, и днем не успокоился. Сугроб возле избы поднялся до самых окон, стал заносить нижние глазки. Петровна утром плохо себя чувствовала, ломила спина, голова кружилась сильнее обычного, слабость во всем теле. Да ещё кашель начал сотрясать всё тело. Видать, продуло вчера, когда она воду носила. Откашлявшись, Петровна лежала на спине, укрывшись одеялом.
Изба за ночь выстудилась, холодно, надо топить голландку, но вставать не хочется. В который раз она пожалела, что поддалась уговору мужа разобрать русскую печь и сделать голландку, мол, для печи нужны дрова. Раньше, когда скотина была, топили навозом, который набирался в катухах за зиму. Весной вычищали катухи, сушили навоз и топили всю зиму. А теперь, когда скотину трудно стало содержать, навоза не стало, где в степи брать дрова на топку? Вот все и стали делать голландки, которые можно топить углем. Была бы печь, изба бы не так выстывала к утру, а главное, можно было бы полежать на ней, погреть косточки, полечиться от хвори. Сергеич тоже разобрал печь и тоже теперь горюет по ней.
Петровна снова стала думать о Сергеиче, вспоминать его свадьбу с Тамарочкой. Помнит, часто вспоминает Настена, как величаво промчался мимо окон ее избы свадебный поезд из пяти подвод. Первой шла расписная кибитка с колокольчиком под дугой, а в кибитке сидели с серьезными лицами Вовка с Тамарочкой. Две гармони разливались в следующих санях, где разноголосо, вразнобой пели и выкрикивали что-то подгулявшие гости в Масловке у невесты.
В те годы в деревнях впервые пошла мода на разводы. Настене часто грезилось по ночам, что Вовка прогонит Тамарочку и женится на ней. Но доходили до нее слухи, что у молодых всё ладно, да и свекровь хвасталась невесткой, какая она хозяйственная, работящая, всё у нее в руках горит.
Мать Настены всё чаще стала заговаривать, не пора ли дочке замуж. У одноклассниц ее дети уже бегают, скоро в школу пойдут.
– За кого тут идти? – отмахивалась с грустью Настена.
– Смотри, так и останешься в девках, – предупреждала мать.
– А чем плохо в девках? Забот меньше…
– Не по-людски это, не по-людски, – озабоченно вздыхала мать. – Слыхала я, на тебя поглядывает Славка из Коростелей, а ты нос воротишь…
– Невзрачный он какой-то, скучный.
– Где ты в свои года взрачного найдешь? Веселые молоденьких выглядывают. Видала, сколько их подросло.
Настена понимала, что мать права, погрустила-пожурилась и позволила проводить себя до дому Славке из Коростелей. Провожал он ее не долго. После первого же поцелуя предложил выйти за него замуж. Она сказала, что с мамой посоветуется, тогда ответит.
Мать, недолго думая, присоветовала:
– Выходи-выходи, не раздумывай! Он тебя любит, значит, жалеть будет…
– Но я же его не люблю! – перебила с горечью Настена.
– Он тебе неприятен? Что с ним не так? – встревожилась мать.
– Нет… Я не говорю, что неприятен. Но сердце не дрожит при встрече с ним!
– Вон ты чего захотела! – воскликнула сердито мать. – Книжек начиталась? Это только в книжках сердца дрожат, а тут жизнь. Жить начнете, небось задрожит. Через год мать с отцом забудешь, дороже мужа никого не будет.
– В Коростели я не хочу, – ответила Настена. – Деревня там гибнет, все уезжают оттуда.
– Дак ты поговори с ним, пусть к нам перебирается. У нас пятистенок. Шурик в Уварово устроился. Занимайте горницу, а мы с отцом в прихожей спать будем.
Подумалось тогда Настене, что правда в словах матери. Недаром говорят: стерпится – слюбится! И вышла замуж. Славка родителям понравился: спокойный, не чуфырный, от работы не отлынивает. Стерпелось, слюбилось, но сердце так и не научилось вздрагивать от мужниных ласк. Вздрагивало оно по-прежнему при случайных встречах с Вовкой.
– О-хо-хо! – вздохнула Петровна от этих печальных воспоминаний. – Надо вставать, печь топить, а то так ненароком замерзнешь.
Она попыталась подняться, но в голове замутило, сил не было, и она упала назад на подушку. Полежала, постанывая. Потом ухватилась рукой за перину и потихоньку поднялась, села, опустила ноги на пол, на валенки. Наклоняться за ними не стала, побоялась упасть. Ногами нащупала голенища, ногами же поставила валенок и сунула в него ногу. Потом таким же образом надела другой и, держась за кровать, поднялась, взяла платье с сундука, натянула его на себя через голову и потихоньку, придерживаясь одной рукой за сундук, двинулась к суднику, где на стене на гвозде висел передник. Надела его на платье, взяла ведро для угля и приоткрыла дверь в сени. Оттуда шугануло холодом. Мороз клубами пара охватил ее, и она быстро захлопнула дверь. Нельзя так выходить в сени, совсем простудишься, сляжешь. Она надела ватник и направилась в сени, которые были тускло освещены светом из почти совсем засыпанного снегом окна. Светился только большой верхний глазок. Петровна набрала совком в ведро угля, который был ссыпан в угол за невысокой загородкой. Потом вернулась в сени за дровами.
Пока затапливала печь, размялась немного и решила взглянуть, что на улице творится. Она открыла дверь на крыльцо: оно полностью забито снегом. Половина двери занесено. Снег зверем ринулся в сени, в приоткрытую дверь. Петровна быстро захлопнула ее и задвинула задвижку, чтоб плотнее прикрыть. Вернулась в избу.
Голландка гудела жарким огнем. Петровна сдвинула маленькой кочергой кружки плиты голландки и высыпала все ведро угля на полыхавший огонь. Искры вспыхнувшей угольной пыли поднялись вверх, засветились на плите. Петровна веником смела пыль с плиты в огонь и задвинула кружки назад. Тепло от плиты приятно обдало ее лицо. Она вздохнула, поправила платок, вспомнила о Сергеиче: каково теперь ему там одному. Не замерз ли? Она поставила чайник на плиту и достала из шифоньера козий пух, завязанный узлом в платок. Решила перебрать его, потом спрясть и связать Сергеичу пуховые носки. Его больные ноги нуждаются в тепле. Развязала платок на сундуке, расправила пух, слушая, как за спиной шумит чайник.
Она положила в стакан ложку малинового варенья, насыпала сахару, достала с полки над судником большую банку с сухарями из черного хлеба, которые она насушила ещё перед Новым годом, налила кипятку в стакан с сахаром и вареньем, неторопливо размешала алюминиевой ложкой, обмакнула в стакан сухарь, размочила и стала жевать, запивая сладким кипятком.
Потом Петровна сидела на сундуке, перебирала пух, раздергивала пальцами на мелкие пушинки его слежавшиеся завитки и складывала пух на другой платок, расстеленный рядом. Сидела так долго, думая то о своей последней козе, с которой осенью она выщипала этот пух, то о Сергеиче, то о его сыне, погибшем в Афганистане, то о своей пропащей дочери. Только о муже почему-то ей не вспоминалось, хотя обид на него у нее не было. Жалел он ее, жалел всю жизнь, старался угодить, подложить лучший кусок на ее тарелку. Тепло от голландки, плита которой раскалилась докрасна, растекалось по комнате, грело ей спину, пахло углем. Вдруг в горле ее защекотало, начался кашель, сильный безостановочный кашель, голова закружилась, неожиданно охватила слабость, силы оставили ее слабое тело. Она чуть не упала с сундука, ухватилась за его край и шагнула к кровати, упала на нее, задыхаясь от кашля. Не снимая валенок, заползла на кровать, громко стоная, вытянулась поверх одеяла. Лежала пока не задремала. Проснулась, когда уже стемнело, проснулась снова от кашля.
Буран на улице не прекратился, сухо хлестал снегом по верхним, оставшимся не засыпанными глазкам, словно кто-то, играя, бросал в ее окна песком.
«Ой, у меня же дверь заперта! – вспомнила она. – А вдруг Сергеич надумает прийти!»
Она резко села на кровати. Голова ее тут же закружилась, замутило на душе, затошнило, но она переборола себя, не легла, посидела немного на кровати, пришла в себя и на этот раз осторожно, потихоньку встала на ноги, придерживаясь за кровать. От плиты голландки всё ещё шел жар, но она уже потускнела, приостыла малость.
Петровна вышла в сени, наощупь отодвинула задвижку на двери, взяла со стола кастрюлю со щами и вернулась в комнату. Щи сверху и с боков кастрюли покрылись льдом. Она корьцом пробила лед, начерпала понемножку щей в чашку и поставила ее на горячую плиту. Щи были пустые, без мяса, капуста да картошка.
Осенью Николаша по ее просьбе зарезал старую козу. Петровна боялась, что она сдохнет, слишком была дряхла. Всё мясо она отдала племяннику да Сергеичу. Не могла она есть мясо козы, которая за многие годы стала ее подругой. Зимой коза обреталась в избе за загородкой. Петровна за ней ухаживала, разговаривала с ней, жаловалась на дочь, которая совсем забыла родную мать, рассказывала, какая Любка была в детстве ласковая да сердечная, может, и погубил ее слишком приветливый характер. Нельзя быть в наше зверское время слишком мягкой и доброй, казалось, что коза всё понимает, сочувствует Петровне, слушает ее, смотрит на скорбное лицо Петровны большими участливыми глазами. Так и коротали они долгие зимы в ожидании Сергеича. Когда он приходил, то всегда гладил, ласкал козу, и та тоже возбуждалась при его появлении, радовалась его приходу. И всё же Сергеич не отказался взять себе лодыжку козьего мяса. А Петровна представить себе не могла, что станет есть мясо своей подруги.
Пообедав и заодно поужинав щами в сумрачной полутьме избы, Петровна запила их кипятком с вареньем, и немножко пришла в себя, зажгла лампу и снова села перебирать, теребить пух. Осталось его уже немного. Управилась, посидела немного, прислушиваясь к заунывному прерывистому вою ветра в трубе, к шелесту снега по стеклам окон, вздохнула и сказала себе вслух:
– Вот и ладно… Завтра сяду прясть, нонча что-то я не в себе, нездоровится… потом свяжу носки Сергеичу, пусть греют его больные ножки.
Завязала пух узлом в платок и оставила на сундуке. Завтра вынесет из горницы самопряху и тут же, сидя на сундуке, начнет прясть.
В комнате было тепло. Петровна, охая, разделась неторопливо и устроилась в постели на спине половчее, так, чтобы меньше болела поясница, укрылась одеялом. Голова по-прежнему кружилась, слабость была во всем теле. «Вот так и умрешь! Уснешь и не проснешься… Разве это плохая смерть, умереть во сне? Хорошо… не мучиться…».
Лежала она долго без сна, душа тосковала о пропащей дочери. Любке уже пятьдесят пятый идет, надо на пенсию оформляться. Может, выйдет на пенсию и потянет ее в родные края, к родной матери. Хорошо бы! Вот радость бы была перед смертью.
В прихожей тишина, глухая тишина, только унылый вой в трубе да шорох снега по стеклам. Вдруг что-то быстро завозилось под судником, метушня какая-то донеслась. «Мыши!» – догадалась Петровна. Ей сразу стало спокойней на душе. Ещё живые души появились в комнате. Она даже улыбнулась, прислушиваясь к суетливой возне под судником. Улыбнулась, вспомнив, как Сергеич перед Новым годом приносил ей своего кота, чтоб он погонял мышей. Кот оказался ловким охотником, за ночь наловил несколько мышей, а оставшиеся куда-то скрылись надолго, и вот опять осмелели, видно, кошачий запах выветрился.
Кота Сергеич взял назад к себе на Новый год. Вспомнилось, как они с Сергеичем распивали шампанское, привезенное племянником, сидели ладком, по-семейному, вспоминали прошлое, детей, как хорошо было в колхозе, когда народу было полно в каждой избе, когда клуб шумел по ночам, и казалось, что не будет этому конца. Придет их срок, упокоятся они на кладбище рядом с предками, а в Рогатово всё так же будут шуметь, радоваться жизни их дети и внуки. Ан нет, никто не мог предсказать, что так горько будет заканчиваться их жизнь.
Давно уже не было хорошо так Петровне, как в тот новогодний вечер, хоть разговор их постоянно склонялся к грусти. Всё равно вдвоём хорошо, а особенно с Сергеичем. Он не дождался прихода Нового года, поднялся, стал прощаться. Она бросилась его уговаривать остаться. Кровати две, в комнате тепло, спи спокойно, никто не помешает. Утром уйдет, если захочет. Время десять, посидим ещё, вон и бутылка водки есть, встретим Новый год.
– Прости, Петровна, прости, – говорил Сергеич. – Хорошо у тебя, но не могу я остаться. А вдруг правда загробная жизнь есть. И Тамарочка моя видит меня оттуда. Что же я останусь, а она увидит и загорюнится, подумает: «Ах ты, старый негодник! Молодым не изменял, а одряхлел и стал по бабам таскаться». Не могу я ее огорчать! Прости!
– Как же ты один по такому снегу больными ногами пойдешь? – расстраивалась Петровна. – Останься! Просто будешь гостем до утра! Ничто с тобой не случится, пусть смотрит твоя Тамарочка, как ты мирно спишь.
– Я не один пойду, с котом. Мы будем с ним по дороге разговаривать. Добредем потихонечку… Ты знаешь, Петровна, частенько проснусь я ночью, и мне явственно кажется, что рядом со мной лежит Тамарочка, даже внятно ее дыхание слышу. Она всегда тихо спала, так тихо, что я иногда со страхом начинал ощупывать ее: не умерла ли? А однажды коснулся, а она холодная… Эх, – вытер он глаза пальцами и закончил с тоской: – Вот и теперь проснусь, чувствую, она рядом и боюсь шевельнуться, протянуть руку… Коснешься, а она холодная… Иди ко мне, Васька, – поднял он с пола кота: – Пошли домой, поохотился… довольно!
Вспоминая новогоднюю ночь, Петровна почувствовала, как слеза защекотала ее щеку. Не хотелось шевелиться, вытирать глаза. Она стала забываться, уходить в сон. Ночью она часто просыпалась как в бреду, всё ей чудилось, что коза в закутке чем-то обеспокоена, то казалось, что она совсем молода, разоспалась, а в люльке плачет ее доченька, просыпалась встревоженно, пытаясь вскочить, но тут же охала от боли в спине, от слабости, вспоминала, где она, что с ней теперь, и снова падала на подушку.
Утром, когда свет стал брезжить в окне, ей показалось в бреду, что Сергеич пришел к ней, сидит за столом, ждет, когда она проснется. С трудом повернула голову к столу, пытаясь разглядеть в полутьме Сергеича, но там было тихо и пусто. Даже ветер перестал ныть свою печальную песню в трубе, жаловаться на жизнь, мальчишки перестали бросаться песком в окна, даже мыши успокоились, наигрались.
Петровна снова ушла в забытье, в долгое беспокойное беспамятство. Очнулась от того, что кто-то теребит ее, спрашивает тревожно:
– Настасья Петровна, ты жива, жива?
– Сергеич, – прошептала она, не открывая глаз, и попыталась улыбнуться.
– Это я, Николаша! Захворала? Холодина у тебя какая…
– Ты приехал, – открыла глаза Петровна.
– За тобой приехал. Ты можешь подняться?
– Как за мной? – зашевелилась Петровна. – Слабость во мне поселилась.
– За тобой приехал, поживешь у нас до весны, а потом сюда вернешься. Будешь в огороде копаться. Цыпляток я тебе куплю, будет за кем ухаживать. Поднимайся, поднимайся!
Николаша помог ей сесть на кровати, помог одеться. Петровна не сопротивлялась. Осенью она даже разговор не поддержала о том, чтоб перезимовать в семье племянника. Отмахивалась.
– А как же я дом оставлю? – с беспокойством спросила Петровна.
– Закроем на замок. Никому твое добро не нужно. Сейчас возьмем необходимое. Никто сюда не доберется. Я еле на тракторе пробился.
– А как же Сергеич? Он один тут…
– Нету больше твоего Сергеича. Ушел в лучший мир…
– Куда ушел? – растерянно стояла посреди прихожей Петровна.
– Упокоился, помер. Я вошел, а он уж весь закоченелый в кровати лежит. Кот его, как бешеный, в руки не дается. Еле поймал. В тракторе нас дожидается.
Петровна села на табуретку у стола и тихо заплакала.
– Хватит плакать, – успокаивал ее Николаша. – Все помрем. Я уж боялся и тебя в живых не застать. Меня как Бог надоумил, что надо именно сегодня ехать за тобой. Приехал бы завтра, и ты тоже… Собирайся, собирай вещи, а то трактор у избы тарахтит, даром солярку жрет, до Уварово не доедем.
– А как же Сергеич?.. Он хотел рядом с Тамарочкой и сыном лечь. Кто же теперь его похоронит?
– Приедем в Уварово, я позвоню и в больницу, и в полицию, и в совхоз. Не переживай, похоронят как надо и где надо.
– Я останусь, – вдруг твердо заявила Петровна. – Я хочу его проводить. Я должна его проводить!
– Ну, хорошо, хорошо, проводишь. Это я тебе обещаю! Его сначала в Уварово в морг отвезут, там попрощаешься, а захочешь, на кладбище приедем с тобой вместе с могильщиками. Хоронить его будут уваровские могильщики, с ними приедем, с ними и вернемся.
– Ну, если так… – с горечью согласилась старуха и, вытерев глаза концом платка, начала складывать нужные ей вещи в сумку, думая: «Не долго и мне на этом свете обретаться, встретимся с Сергеичем на том!»