Повесть

1

Частые взрывы снарядов приглушенно доносились в подвал полуразрушенного пятиэтажного дома в Курахово, где третий день работала медрота. В подвале раньше были спортивные секции, переоборудовали его под медсанчасть довольно быстро. Работать здесь было намного комфортней и безопасней, чем в палатках.

Разрывы не прекращались и ночью. Одни доходили издали, были похожи на глуховатые вспышки тревожного грома, другие неожиданно резко раздавались совсем неподалеку. Они давно уже стали привычными для врачей и не тревожили, тем более некогда было к ним прислушиваться, работы было много. Раненые поступали из полевых медицинских пунктов непрерывно. Бои шли ожесточенные.

В большой комнате, которую переоборудовали в приемную, образовалась небольшая очередь из раненых. Здесь врачи оказывали первую помощь: обезболивали, останавливали кровотечение, перематывали повязки, а потом тех, кому не требовалось срочное хирургическое вмешательство, отправляли в полевой госпиталь медицинского батальона, который находился в пятнадцати километрах от Курахово. Легко раненных оставляли здесь, направляли в бывший спортивный зал, где установили десятка два коек. Ранения в основном были осколочными, в большинстве своем страдали ноги и руки. Тех, кому требовалась срочная хирургическая помощь, кого могли не довезти живыми до госпиталя, катили в операционный блок, где работала в эту ночь хирург Ирина Сергеевна Болотова тридцатипятилетняя женщина небольшого росточка, но выносливая, энергичная и неразговорчивая. Лицо у нее было моложавое, без морщин, едва намечались маленькие сеточки возле глаз, вот только в волосах у нее светились ранние серебристые пряди седины. Впрочем, волосы у хирурга почти всегда были закрыты белым платком, а сейчас за операцией и лицо под маской, только усталые глаза давали отблеск при ярком свете лампы с зеркальным абажуром над операционным столом, на котором она, после того как извлекла несколько осколков, зашивала большую рану на ноге солдата. А на другом столе лежал без сознания боец, ожидая своей очереди на операцию.

Ирина Сергеевна закончила зашивать и уступила свое место у операционного стола медсестре, которая начала забинтовывать ногу. Хирург устало повернулась к лежавшему без сознания бойцу, которого ей предстояло оперировать. Рука раненого лежала на краю стола тыльной стороной вверх. На ней у основания большого пальца явственно синела на белой коже татуировка: эмблема военно-воздушных сил, а по бокам крыльев и внизу три буквы – ВВС.

Взглянув на руку бойца, Ирина Сергеевна оцепенела ошарашенно. «Степа! – молнией мелькнуло в голове. – Он! Он!» И тут же вмиг возникло перед ее мысленным взором, как она в отчаянии гневно кричит своему любимому мужу Степану, вытянув свою руку в сторону двери: «Во-он!» Услышала стук захлопнувшейся за ним двери. Ирина Сергеевна, чувствуя, как в голове зазвенело, качнулась и оперлась рукой о край операционного стола.

Анестезиолог Федя, молодой, плечистый, полный и чуть сутуловатый парень, заметил, как она с побелевшим лбом, ставшим чуть ли таким же по цвету, как маска, качнулась, попридержалась за стол, шагнул к ней и осторожно коснулся рукой ее локтя, спросил сочувственно и тревожно:

– Что с вами, Ирина Сергеевна?

– Устала, – прошептала она.

– Идите, отдохните в сестринскую, мы подготовим его, – взглянул он на раненого, – и позовем…

Ирина Сергеевна, соглашаясь, слабо кивнула.

– Посмотри, он весь продырявленный! – восхитился Федя, глядя на раненого. – Ух ты, сколько шрамов от пуль! Тут и совсем недавние.

Ирина Сергеевна нетвердыми шагами направилась к выходу. У двери остановилась, обернулась к Феде и спросила о раненом:

– Нельзя ли его отправить?..

Она имела в виду отправить в полевой госпиталь.

– Не довезут, – покачал головой анестезиолог. – У него сбоку большой осколок. Боюсь, кишки порвал… Повозиться придется.

Ирина Сергеевна согласно качнула головой и вышла в коридор. Сестринская комната была рядом с операционной. Хирург тяжело опустилась на стул рядом со столом, оперлась о него локтями, опустила маску на подбородок, спрятала голову в ладони и стала тереть пальцами лоб, а в голове стучало с болью и тоской: «Он! Он!», а в памяти возникали, мелькали и исчезали беспорядочные картины воспоминаний, оставляя после исчезновения всё углубляющуюся тоску, даже если общий образ этих картин был счастливый: «Сияющий, обаятельный, стройный Степан в зелёной футболке с короткими рукавами с большим букетом алых роз в одной руке, а в другой – целлофановый пакет с подарками для медсестер, встречает ее на пороге роддома».

Как они были счастливы тогда! Казалось, не будет конца этому счастью!

Но тут же возникает в голове картина: «Муж, её любимый муж, совершенно голый в постели с её задушевной подругой, тоже полностью обнаженной!».

Не послушала мать… как она была права, когда говорила: «Помни, выходишь замуж, теперь твоя подружка – подушка!» Поздно, поздно поняла она эту народную мудрость! Сколько потом мокрых наволочек сменила она у своих подушек! Кто знает об этом? Нет у нее больше подруг, нет…

Сколько же времени прошло с тех пор? Десять, нет одиннадцать лет… Дочке четырнадцать. А тогда ей было три годика… И самое гадкое, самое мерзкое было то, что Степан кувыркался в ее постели с ее подругой при Настеньке… Правда, она спала в соседней комнате. Уложили спать, а сами в постель… Мерзко, как мерзко!

И тут же появляется иная картина: «Крепкий, сильный Степан легко выносит ее на руках из ЗАГСа. Сияющее лицо ее полузакрывает фата, белые туфельки с высокими каблуками изящно выглядывают из-под длинного кружевного платья». До ее слуха доносятся слова какой-то женщины из толпы возле ЗАГСа: «Такую всю жизнь на руках носить надо!» И Степан носил ее на руках, особенно бережно носил, когда у нее стал расти, округляться животик. Четыре года, да четыре года было в их семье ничем не замутненное счастье. Степан говорил, что они проживут всю жизнь вместе и умрут, как в сказке, в один день… Говорил, и вдруг…

Скрипнула ветхая дверь. Ирина Сергеевна отняла руки от лица, оглянулась. В комнату вошла медсестра Люба, полная тридцатилетняя женщина, сняла маску, обнажив конопатые щеки, прошла к столу, села на другой стул у стены между столом и шкафом в углу. Ирина Сергеевна взяла початую бутылку с водой, открутила крышку, налила полстакана и выпила.

– Сколько времени? – спросила она.

– Без пяти пять… Скоро светать будет…

– Готово? Пора?

– Пока нет, – ответила медсестра. – Федя готовит… – И спросила сочувственно: – Совсем устала? Может, Александра Ивановича разбудить?

Второй хирург, пожилой Александр Иванович Чирсков, отдыхал в своей комнате после непрерывной работы днем.

«Да, пусть Александр Иванович поработает со Степаном. Так лучше!» – подумала Ирина Сергеевна, но отрицательно качнула головой:

– Я сама…

Потом взглянула на шкаф в углу, возле которого сидела медсестра, и протянула ей пустой стакан.

– Плесни…

Медсестра с удивлением взглянула на Ирину Сергеевну, думая, правильно ли она поняла хирурга, ведь та даже в праздники и на свой день рождения пила воду, шипучку, отказывалась от шампанского, но Ирина Сергеевна, видя, что Люба не поняла ее, повторила:

– Плесни… глоточек…

Люба улыбнулась радостно, что хирург оживает, с готовностью вскочила, достала из шкафчика бутылку со спиртом и плеснула в подставленный стакан.

Ирина Сергеевна глотнула спирт, поморщилась, задохнулась, передернула плечами и быстро запила водой из бутылки, потом выдохнула:

– Фу, как эту гадость пьют мужики?

Люба засмеялась:

– Лекарство! Сейчас полегчает!

– Эх, Люба, Люба, жизнь какая… Эх-хе-хе!

– Сложная, – подхватила Люба.

– Непредсказуемая! – Ирина Сергеевна поднялась, закрывая лицо маской. – Что ж, пошли!

2

Степан лежал на боку, ниже пояса укрытый простыней, из-под которой выглядывала забинтованная нога. Ирина Сергеевна, натягивая перчатки, с содроганием и трепетом разглядывала лежавшего перед ней мужа. Лицо его с закрытыми глазами было неестественно белым от потери крови. Грудь и живот были покрыты волосами, казавшимися темными на бледной коже, а при ней только посреди груди были реденькие русые волоски и от пупка в низ живота шла волосяная дорожка, которую Стёпа, шутя, называл тёщиной тропинкой. Это безжизненное тело мужчины когда-то было всё исцеловано ею. А теперь оно было в шрамах, виднелись среди них и недавние, розоватые, не успевшие побелеть.

«Нет, нет, забудь! Это не Стёпа… Это незнакомый боец, которого надо спасать!» – мелькнул в голове строгий приказ.

Ирина Сергеевна вздохнула и намеренно строго взглянула на Любу:

– Приготовь кровь второй группы, резус отрицательный!

– Анализа ещё нет, – удивленно посмотрел на хирурга анестезиолог Федя.

Ирина Сергеевна смутилась на миг и нашлась:

– Я вижу по цвету крови…

Федя в первый раз слышал, что можно определить группу крови по ее цвету, удивился ещё больше, но ничего не сказал.

Ирина Сергеевна осмотрела кровавую рану на боку Степана. Федя успел пережать сосуды зажимами. Большой осколок разорвал наискосок живот и ушел вглубь. Желтоватой жижи в ране не видно, характерного запаха тоже не чувствовалось. Может быть, осколок каким-то образом не задел кишки? Вряд ли, ушел глубоко.

Люба подала ей ранорасширитель и вытерла салфеткой кровь с разорванной раны. Ирина Сергеевна расширила рану, показались синеватые кишки. Неповрежденные. Странно! Осколка не видно, но он не мог не задеть их. Хирург раздвинула кишки, осмотрела. Они были чистыми. Нарушений не было. Осколок, видимо, наискосок ушел вглубь под ребро. Это плохо! Мог разорвать жизненно важные органы.

– Скальпель! – произнесла Ирина Сергеевна и, не оглядываясь, протянула руку Любе.

Медсестра быстро схватила скальпель со стола с разложенными на нем на чистом полотенце хирургическими инструментами и вложила в руку хирурга.

Ирина Сергеевна уверенно надрезала рану до ребра. Из сосудов потекла кровь. Федя быстро и ловко приладил к сосудам зажимы. Хирург расширила рану ближе к ребру и увидела под ним заднюю часть осколка. Он был на удивление не рваный, как обычные осколки от снарядов и мин, а ровный, округлый, похожий на дно пузырька, только не стеклянный, а железный.

– Пулевку! – протянула руку хирург к медсестре.

Люба тут же вложила ей в руку шипцы пулевку.

– Это не осколок! – воскликнул вдруг быстро и тревожно Федя. – Это граната! Из гранатомета АГС!

Ирина Сергеевна оторопела, замешкалась на миг, потом легонько отодвинула край кишки, которая полузакрывала заднюю часть гранаты.

– Не касайся, рванет! – воскликнул в панике Федя.

Ирина Сергеевна, не зная, что предпринять, с испугом, нервно и тяжко взглянула на анестезиолога.

– Может, зашить и отправить в госпиталь? Там знают, как извлечь… – смотрел на нее Федя, по-прежнему смятенно и тревожно.

Ирина Сергеевна вспомнила, что такой случай уже был. В Севастополе хирург в бронежилете извлек из раненого неразорвавшуюся гранату.

– Нет… – покачала головой и почему-то шепотом выговорила Ирина Сергеевна. – Ты сам говорил: не довезут!.. Люба, иди в приемную, принеси бронежилет!

Встревоженная, испуганная Люба быстро выскочила из операционной.

– Неси два! – крикнул ей вслед Федя, потом сам побежал следом.

Ирина Сергеевна начала снимать халат, вспоминая, что Степан когда-то убежденно и радостно сказал ей, что они будут жить вместе долго и умрут в один день. Вместе долго жить не удалось, а вот умереть в один миг, может, придется.

Люба и Федя вернулись с бронежилетами. Медсестра стала помогать Ирине Сергеевне надевать бронежилет, потом халат на него, а Федя сам натягивал на своё полное тело тесный для него броник.

– Зря ты… – волнуясь, сказала ему Ирина Сергеевна. – Я сама!

– Нет, я тебя одну не оставлю, – твердо ответил, надевая халат, анестезиолог.

– Люба, выйди и закрой дверь… Не торчи у двери, отойди подальше, – строго приказала Ирина Сергеевна.

Медсестра, пугливо оглядываясь на них, осторожно ступая по линолеумному полу, будто опасаясь, что от ее шагов может взорваться граната, вышла из операционной и тихонько прикрыла за собой дверь.

– Возьми полотенце и встань за мной, – прежним приказным тоном проговорила Ирина Сергеевна и взяла со стола щипцы.

Она отодвинула кишку от основания гранаты, раздвинула щипцы и попыталась зубцами ухватить снаряд. Они скользили по слизистой от крови округлой и гладкой задней части гранаты. Наконец ухватилась, сжала прочно зубцами гранату и попыталась потихоньку потянуть ее на себя, но граната не поддалась, зубцы соскользнули с нее. Ирина Сергеевна, в другой раз уверенней, приладилась, твердо вцепилась зубцами в гранату и стала ее раскачивать.

– Аккуратней! – прошептал ей почти на ухо, стоявший позади Федя.

– «Господи, помоги!» – попросила про себя Ирина Сергеевна и силой потянула на себя гранату.

Она поддалась, стала потихоньку выползать, показывая своё грозное ребристое тело.

– Руку, руку подставь! – с напряжением прошептал Федя. – У нее взрыватель впереди, выскользнет, взорвется!

Граната была гладкая с округлым гладким наконечником. «Вот почему она кишки не повредила? – подумала Ирина Сергеевна. – Она просто раздвинула их». Граната полностью выползла наружу и выскользнула из щипцов. Федя нервно вздрогнул. Граната упала в рану на сизые кишки Степана.

– Погоди, я сам! – быстро прошептал Федя и решительно, грубовато отодвинул от стола хирурга.

Он легонечко, бережно взял правой рукой в перчатке скользкую гранату, переложил ее на полотенце в ладонь левой руки и тихонько побрел к двери из операционной. Ирина Сергеевна смотрела ему вслед, дрожащей рукой вытирая лоб салфеткой. Она чувствовала себя так, словно только что поднялась на высоченную гору. Во рту пересохло, сердце колотилось, дышать было тяжело. «Успокойся, успокойся! – уговаривала она себя. – Всё позади, позади!».

Вернулась медсестра и стала помогать ей зашивать рану.

Появился возбужденный и довольный Федя.

– Куда дел? – спросила Люба.

– Отдал саперам.

Зашив рану на животе, они сняли повязку с ноги Степана, осмотрели рану. Кость была перебита осколком, но не раздроблена. Можно сказать, Степану повезло. Зарастет. Ирина Сергеевна вытащила осколок, обработала рану, и медсестра начала заново перебинтовывать ногу, а Ирина Сергеевна готовить материалы к переливанию крови. Ногой раненого основательно займутся хирурги в полевом госпитале. Ирина Сергеевна за работой успокоилась и уже не думала, что перед ней лежит ее бывший любимый муж. Почему бывший? Ведь она с ним до сих пор не разведена и носит его фамилию.

В операционную зашел второй хирург, Александр Иванович. Вид у него был заспанный, щеки покрыты седой щетиной.

– Потери есть? – спросил он.

– Слава Богу! – ответила Ирина Сергеевна. – Не спится?

– Мы уж хотели тебя будить, – произнес довольным голосом Федя. – В нем, – указал он на Степана, – граната была!

– Граната? – удивился недоверчиво Александр Иванович.

– Ну да, из подствольника. Ирина Сергеевна сама справилась.

– Вон оно что, а я смотрю, чего это вы в брониках!.. Отдыхайте! Давайте я займусь.

– Закончим, отправим раненого, следующим ты займешься, – сказала Ирина Сергеевна. – А то у меня руки дрожат.

3

В своей маленькой комнате в дальнем углу коридора Ирина Сергеевна с тягостным чувством в душе присела на кровать, потом прилегла. В этой комнате они жили с медсестрой Любой, точнее не жили, а отдыхали. Поспят немного и снова в операционную. Люба осталась работать с Александром Ивановичем. Её смена закончится в восемь часов, а сейчас только шесть.

Ирина Сергеевна вытянулась, лежа на спине на кровати, укрылась одеялом. Из-за стены до нее доносились глухие разрывы снарядов. Комната была последней в торце коридора, верхняя часть стены выходила на улицу, поэтому взрывы были здесь слышнее, чем в операционной, от некоторых, разрывавшихся совсем близко, стена подрагивала, но Ирина Сергеевна их не слышала, мысли ее были далеко, в Саратове, где она, студентка третьего курса медицинского университета познакомилась со Степаном.

Встретились они в студенческом общежитии в ее комнате, где она жила с первого курса с Юлей Кондрашовой, которая была прямой противоположностью Ирины. Может, потому они и сдружились. Юля была крайне общительной девушкой, хотя тоже, как и Ирина выросла в деревне, только отец у нее был завклубом, а мать бухгалтером, а у Ирины родители простые крестьяне. Юля была настолько разговорчивой, казалось, что она и минутки помолчать не может, шутки так и сыпались из нее. Она смеялась, что в отца уродилась, он такой же балагур. Ждал сына, а родилась она.

Юля была везде заводилой, что бы ни затевалось среди студентов, всюду она в центре внимания. Отбоя от мальчиков у нее не было. Когда ее бросали парни, а такое случалось, трудно постоянно чувствовать возле себя говорящую и хохочущую машину, это на первых порах здорово, а потом надоедает, помолчать хочется, Юля только посмеивалась, шутила: «Не бегай за мальчиком и за автобусом, помни, следом идет другой!». Она насмешливо делила всех парней на три группы: от Бога, иди с Богом и не дай Бог.

За Ириной тоже пытались ухаживать студенты, но до серьезного ни разу не доходило. Прогуляется разок-другой с ухажером, сходит в кино, поговорит, подумает: неужто вот с таким ей придется век куковать, вспоминалась насмешка Юли, и она решала, что явно не от Бога этот парень, пусть идет с Богом, и она начинала крутиться от новых встреч, мол, занята, некогда. И ухажер потихоньку отстает от нее, переключается на новый объект.

Юля ей понравилась сразу, когда они оказались в одной комнате. Была у них и третья сожительница, Валентина Щепкина, которая всё время жаловалась на жизнь, на то, что ее никто не понимает, что у нее куча проблем, но она ещё на первом курсе вышла замуж за первого же подвернувшегося парня, который был местным, саратовским, и переехала к нему жить, но оставила за собой место в комнате, рассуждая: «Если разведемся, куда мне деться? Кто меня снова в общежитие поселит?» Юля с Ириной были довольны таким положением, всё в комнате попросторней.

А Юля никогда ни на что не жаловалась, ни на здоровье, ни на личные сложности, которые у нее, конечно, были, как и у всех. Никогда Юля не соперничала с Ириной, не показывала, что за ней бегают табуны парней, а Ирина всё одна и одна, не пыталась возвыситься над ней. Не любила Юля давать советы, не считала, что лучше всех знает, что и как надо делать в любой ситуации. Сочувствовала, если Ирина делилась с ней какой-либо своей проблемой, но не часто такое бывало. Ирина сама справлялась с трудностями, которые изредка вставали перед ней, а потом уж рассказывала Юле, которая искренне радовалась, что Ирина так здорово выкрутилась, поддерживала, шутила над проблемой, превращала ее во временную чепуху. И это Ирине нравилось. Юля постоянно радовалась, когда Ирина выходила после экзаменов с очередной отметкой «отл.» в зачетке. Некоторые студентки судили между собой, что Юле нравится дружить с Ириной потому, что та отличница. Но это было не так. Юля ликовала любой отметке в своей зачетке, будь это «хор.» или «уд.», лишь бы очередной предмет был сдан.

Не была их дружба и той, когда девушка водится с некрасивой подругой, чтоб выигрывать перед парнями на ее фоне. Обе они были хороши, как бывают хороши многие девушки в двадцатилетнем возрасте: обе свежи, стройны, обаятельны своей юностью, можно сказать изящны. Ирина хоть и была молчаливой, но угрюмой ее никто не видел. Она откликалась на шутки своей улыбкой, а когда и смешком, кивком и заинтересованными глазами поддерживала разговор, изредка и всегда удачно вставляя слово.

Юля на свой день рождения пригласила в комнату несколько человек подруг и друзей. Она всегда его отмечала, а для Ирины ее день рождения был обычным днем. Она узнала дату своего рождения, только когда получила паспорт. Не было в их семье традиции отмечать дни своего появления на свет. В кафе гулять было не на что, поэтому собирались в комнате, готовили еду сами, покупали в Ашане колбасу, сосиски, майонез, ещё кое-что, а картошку, вилок капусты, яблоки, трехлитровую банку соленых огурцов с помидорами и свинину Юля привозила из деревни, которая была всего в двадцати километрах от Саратова. Спиртное приносили с собой приглашенные в качестве подарка. Юля варила свинину, а Ирина делала салат из свежей капусты и яблок, нарезая их мелкими кубиками, потом смешивала с майонезом и получалась отличная закуска. Гости всегда хвалили ее салат.

В тот раз пришло семеро друзей: две девушки и пятеро парней. Ирина знала их всех, встречала в университете, был среди них и студент, с которым в то время Юля крутила роман, только один парень был незнакомый. Тот, что пришел с гитарой. Юля представила его просто: Степа. Ирина решила, что это студент со второго или с первого курса. Очевидно, она не встречала его ни разу в университете или не обращала на него внимания, хотя не заметить его было не просто. Был он довольно высок, плечист, но с тонкой талией, чувствовалось, что силен, уверен в себе, с умными карими глазами, с густым русым чубом и с неизменной добродушной улыбкой. Юля потом скажет Ирине, что пригласила его потому, что он отлично играет на гитаре и поет хорошие песни. Должен скрасить компанию, не одной же ей развлекать гостей.

4

Поздравляли юбиляршу, Юле двадцать лет исполнилось, по очереди. Степан высказался стихами, прочитал с улыбкой и не пафосно, а совсем просто, даже чуточку наивно, по-детски, чем вызвал улыбку у всех. Ирина только после этого внимательно посмотрела на него с первым теплым чувством. Степан говорил, обращаясь к Юле, держа бумажный стакан с шампанским:

Потом, когда все выговорились, Юля обратилась к Степану шутливо:

– Что-то у нас гитара заскучала?

Степан с прежней добродушной улыбкой взял гитару и тронул струны. На левой руке его у основания большого пальца явственно синела наколка: эмблема военно-воздушный сил, а по краям крыльев и внизу три буквы: ВВС. Позже он объяснит Ирине, что в детстве мечтал стать летчиком и сам по глупости сделал себе наколку. Пел Степан незнакомые Ирине песни.

Ирине нравились эти слова, нравилось чувство, выраженное в них, и казалось ей, что он поет о себе, и она ему сочувствовала.

Степан пел:

Пел и почему-то изредка бросал взгляд на нее, и ей казалось, что поет он ей одной, поет о ней, только что сочиненное им самим. Ведь она, слушая его, покачивает сейчас в руке стаканчик с вином на донышке, именно она боится поднять на него глаза, чувствуя легкий хмель от выпитого шампанского.

Когда начали танцевать, точнее, толкаться на небольшом пятачке, Степан пригласил Ирину и, танцуя вплотную к ней, спросил:

– Ты часто бываешь в городском парке?

– Была один раз… В прошлом году…

– Почему? У нас парк знаменитый. Много раз его признавали лучшим в России. Один раз даже занял первое место на Международном конкурсе, который называют Оскаром в сфере развлечений.

– Я была с Юлей, а она не любит прогулки. Ей надо, чтоб всё вокруг кипело.

– Это я понял… Вы такие разные, а дружите.

– Все люди разные… Мне с ней интересно, а ей, видать, со мной.

– Разве у тебя нет друзей-подруг, с которыми можно просто погулять, поговорить?

От Степана тонко, еле уловимо пахло каким-то мужским одеколоном, и запах этот нравился Ирине.

– Времени нет на прогулки, учиться надо, – с улыбкой ответила она.

– Юля говорила, что ты отличница.

– Вроде того…

– Сегодня тебе учить не дадут… Давай махнем в парк. Я тебе покажу его, там много интересного. Сейчас он особенно красив, листья оранжевые, золотые, краснокоричневые. Сегодня солнце. Красота! Через неделю опадут. А в прудах лебеди – и черные, и белые!

– Когда мы были, лебедей не было.

– Вы просто не знаете, где они плавают. Там шесть прудов… Ну что, рванем?

– Прямо сейчас?

– Ну да, пока солнце светит.

– Неудобно как-то перед ребятами. Скажут…

– Ничего они не скажут. Рады будут, место освободилось… Они сейчас натанцуются, надерутся и друг друга замечать не будут. Пошли?

– Туда далеко добираться, пока доедем, солнце сядет, – Ирина неуверенно искала повод отказаться, хотя ей льстило и нравилось предложение Степана. Почему не погулять по парку, пока тепло, солнце?

– Я такси возьму! Едем?

Она молча, неуверенно кивнула. Степан прекратил танец и неспешно направился к выходу. Ирина, помедлив, взглянула на танцующих, никто на них не обращал внимания, и вышла в коридор вслед за Степаном.

– Видела? Они не заметят нашего отсутствия. Каждый занят собой, кому мы нужны. Мы лишние на этом празднике.

5

Степан ещё в лифте вызвал по телефону такси, и минут через двадцать они уже были в парке. Солнце низко спустилось к горизонту, стало тускнеть и оттого осенние краски парка стали приглушенными и особенно нежными. Было тихо. Легкий хмель от шампанского ещё не покинул Ирину и, видимо, из-за этого в душе ее разливалась особая теплота, нежность до умиления. Она шла рядом со Степаном по тропинке средь могучих темных дубов с корявыми толстыми сучьями и коричневыми листьями, освещенными угасающим солнцем, слушая, как он неторопливо рассказывал ей, что этим дубам больше двухсот лет, что их посадили здесь сразу после того, как прогнали из России Наполеона.

– Смотри, белочка! – воскликнула Ирина, увидев, как белка быстро взлетела с земли на морщинистый ствол дуба, мигом взвилась на него метра на два, остановилась, замерла и стала смотреть на них сверху блестящими бусинками глаз.

– Их тут полно, – ответил Степан. – Жаль, нет орешков или семечек. Можно было бы покормить с руки. Они не боятся, привыкли. Подойди к ней, протяни руку.

Ирина шагнула к дубу, тихонько вытянула руку в сторону белки и позвала:

– Бела, бела…

Белка вдруг резко прыгнула со ствола на плечо Ирины. Она от неожиданности ошеломленно вскрикнула и отскочила от дуба. Белка тоже испугалась, оттолкнулась от плеча, с легким шорохом приземлилась на ствол, мгновенно взлетела наверх и исчезла за толстым суком.

– Ты ее напугала, – с нежностью засмеялся Степан.

– Ух, это она меня напугала! Я не ожидала…

Степан вдруг легонько обнял ее за плечи, прижал на миг к себе и отпустил, говоря:

– Как ты была прелестна в своем испуге!

Они потихоньку отправились дальше по асфальтированной тропе меж дубов к видневшемуся сквозь деревья пруду, вышли к нему и сразу увидели трех белых лебедей, которые замерли в воде неподалеку от берега, смотрели, как они приближаются к ним. Чуть подальше от берега плавали два черных лебедя. Перья на спинах белых лебедей были гладкими, а на черных почему-то топорщились. Два белых лебедя стояли друг перед другом, чуть ли не касаясь клювами, изогнутыми шеями изображая сердце.

– Видишь, как сердечно они встречают нас, – сказал Степан.

Ирине тоже показалось, что лебеди неспроста так радуются, будто бы предсказывая им счастливое будущее.

На мокром берегу у самой воды лежала неподвижно небольшая черепаха, лежала, не шевелясь, и казалась мертвой.

– Глянь, черепашка! – указала на нее Ирина. – Она умерла!

– Нет, отдыхает, – успокоил ее Степан. – Черепахи живут здесь. Озера глубокие, в них полно рыбы. Тут и сомы, и щуки, карпы разные…

Они гуляли по парку дотемна. Степан рассказывал ей о парке, а она наслаждалась прогулкой, хотелось слушать и слушать его. Когда совсем стемнело, Степан вызвал такси и предложил:

– Поехали ко мне… Я тут неподалеку живу.

– Нет-нет, – быстро и твердо ответила она тоном, не терпящим возражения. – Только в общежитие!

В машине она спросила:

– Ты с родителями живешь?

– Снимаю квартиру. Предки мои в Балашове. Там я вырос.

Ирина не стала уточнять, почему он живет не в общежитии. Потом сам расскажет. Она считала, что он пойдет с ней в комнату, чтоб забрать гитару, но, когда машина остановилась у входа, Степан уверенно кинул водителю:

– Погоди минутку!

И быстро выбравшись из такси, за руку помог ей выйти, проводил до двери, остановился, говоря:

– Спасибо за чудесный вечер! На душе покой засветился!

Он взял ее за руку, поцеловал, наклонившись, потом взглянул на нее с тихой улыбкой, усмехнулся и побежал к машине. Она в растерянности смотрела ему вслед. Такого прощания Ирина не ожидала. Когда они ехали в машине, она думала, как продолжится вечер с ним? Разошлись ли ребята или продолжают гулять в комнате? Что, если все куда-нибудь ушли, в прошлом году всей компанией отправились гулять по берегу Волги, как себя вести с ним, когда они будут вдвоем в комнате? И как он поведет себя? Целоваться куда ни шло, ей самой этого хотелось. А если приставать начнет? Что тогда? У нее и в мыслях не было, что она уступит… А если он слов ее не услышит, силу применит. Нет-нет, она не поддастся, это исключено! Грубо оттолкнешь, он больше не захочет встречаться с ней. Жаль, жаль! Это ее волновало. Степан ей очень понравился. Его голос, запах, мягкая улыбка… И рассказывает интересно. С ним хорошо… А он взял и убежал!

Такого она представить себе не могла. Смотрела в замешательстве, как он садится в машину, не оглядываясь, и уезжает. Может, спешит куда? Ни телефона своего не оставил, ни у нее не попросил. Выходит, больше встречи с ним не будет. Горько! Может, когда за гитарой придет, продолжится их знакомство? А если он придет, когда ее в общежитии не будет?.. Телефон его можно у Юли взять, у нее наверняка есть. Но неудобно как-то, подумает, что она набивается к тому. Стыдно! Да и звонить она ему сама ни за что не станет.

6

Об этом же она думала, когда вернулась в свою комнату и прилегла на кровать. Ребята, не разобрав стол, куда-то ушли. Полежала, погрустила, потом начала разбирать стол, выбрасывать в урну объедки, мыть посуду. За этим занятием ее и застала Юля. Вернулась она оживленная, под хмельком, благодушно воскликнула:

– Во, у нас уже чистота! А я решила, что ты ночевать не придешь, у Стёпки останешься!

– Ты даёшь! – ответила в тон ей Ирина. – Что я, совсем с катушек слетела? Что я у него забыла? Он мне парк показывал. Тут, оказывается, такой чудесный парк!

– Парк как парк! Что в нем особенного?

– Пруды, лебеди, белочки, черепашки… Он о себе даже ни слова не сказал. На каком он курсе?

– Степка не студент. Охранник Озерова, олигарха нашего…

– Да-а, – потрясенно смотрела Ирина на подругу. – А как же ты с ним познакомилась?

– Помнишь, в начале сентября в универе вечер был по случаю открытия новой лаборатории? Ее нам оборудовал Озеров. Он спонсор универа. Ты не пошла, а без меня какое мероприятия? Озеров стол накрыл, фуршет, танцы. Там я со Степкой познакомилась. Видела, простой, открытый парень, хорошо поет. Он хоть тебя сюда проводил?

– Ну да…

– А что же гитару не забрал? – взглянула Юля на гитару на кровати.

– Он не поднимался. К общаге на такси подвез и уехал.

– Эх, подруга, не можешь ты парней обольщать!

– Научи!

– Хотца, – засмеялась Юля. – Вряд ли этому научиться можно, родиться надо озорной, подпевать им, подлаживаться под них, внушать, что они орлы…

– Когда видишь перед собой мокрую курицу… – сиронизировала Ирина.

– Степка не мокрая курица!

– Я не о нем… вообще…

И ночью Степан не выходил из головы. Она видела его то поющим под гитару: «У нас всё будет, как в кино, – свеча и свет погашенный. Качни на донышке вино и ни о чём не спрашивай». Она у него ничего и не спрашивала, только слушала его добродушный голос, любовалась его мягкой улыбкой. «Чему он усмехнулся, когда, прощаясь, взглянул на меня? – тревожно мелькнуло в голове. – Что он обо мне думает? И думает ли вообще? Может, я совсем на него никакого впечатления не произвела. Так, прогулялся со мной, как экскурсовод, и забыл? Но он же поблагодарил меня за чудесный вечер! Может, как комплимент? Но взглядывал он на меня в парке совсем не дружески, нежно… И обнял, когда меня белочка напугала, так искренне, так ласково, нежно произнес непроизвольно: „Как ты была прелестна в своем испуге!“. Это у него вырвалось бессознательно, само собой. Но чему он усмехнулся, когда взглянул на меня, прощаясь?» Уснула она с такими думками только под утро. Спала мало, но проснулась бодрая, раньше Юли, разбудила ее:

– Поднимайся, опоздаем на лекцию!

– Ну ее, не пойду я на первую пару. Подремлю ещё! – осталась она в постели.

Выскочила из общежития торопливо и направилась к автобусной остановке, совершенно не обратив внимание на большой черный мерседес, стоявший у бордюра неподалеку от входа. А мерседес тронулся вслед за ней, катился потихоньку почти рядом с ней, а она в своих мыслях даже ни разу не взглянула в его сторону, обернулась только тогда, когда услышала знакомый голос.

– Иринушка!

Она приостановилась, с изумлением глядя на Степана, который сидел за рулем мерседеса и со своей мягкой улыбкой смотрел на нее из окна с опущенным стеклом.

– Садись, чего стоишь? – улыбался Степан.

Она колебалась: сесть – не сесть! Тогда он вышел из машины, взял ее за руку.

– Пошли! Я подвезу к универу!

Он открыл дверь машины с другой стороны от водительского сиденья, поддержал ее за локоть, когда она, наклонившись, садилась на пассажирское место. Сиденье было мягким, удобным. Салон просторный. В такой машине она ни разу не была, сразу догадалась, что мерседес этот олигарха Озерова. Степан помог ей пристегнуть ремень. Когда двинулись по улице, она спросила:

– Ты возишь Озерова?

– Нет… Моё место там, где ты сидишь, – улыбнулся Степан.

– А как же ты оказался за рулем?

– Вчера, когда мы гуляли по парку, я всё время мечтал, мол, завтра попрошу у Андрюхи, это водила шефа, машину и буду ждать тебя у общаги, подвезу до универа. Видишь, мечты сбываются!

– А где шеф? Что это вы на его карете раскатываете? Узнает, выгонит.

– Он в командировке в Москве, вернется через неделю.

7

Вечером Степан явился в общежитие с шампанским. Юля планировала сегодня погулять со своим бойфрендом, но, увидев вино, осталась, позвонила парню, чтоб он приехал к ней. Пили шампанское, а Степан пел.

Пел для нее, пел о ней, не скрываясь. И Юля со своим парнем тоже видели, знали, что поет Степан Ирине. Она, с одной стороны, была счастлива, а с другой, – ей было немножко неудобно, неуютно, что он так откровенно признается ей в любви принародно. «А может, это просто песня такая, а она тут совсем ни при чем?» – остужало ее сомнение.

– Чьи слова? – спросила Юля, когда Степан закончил песню.

– Так и хочется сказать мои, – засмеялся он.

– А всё-таки? – настаивала Юля.

– Ларисы Рубальской.

– У нее все песни замечательные, а эту я в первый раз слышу, – сказала Юля.

Ирина со Степаном стали встречаться почти каждый вечер. Озеров вернулся из командировки, и иногда Степа вечером был с ним допоздна, не мог прийти к ней. Учеба Ирины ушла на второй план, все ее мысли были о нем, даже на лекциях она мысленно была со Степой, вспоминала его поцелуи, краснела, опасаясь, что однокурсники могут прочитать ее мысли.

Через месяц она впервые осталась у него ночевать. С дрожью во всем теле ложилась в его постель. Он не спешил, был бережен, нежен, целовал ее всю, она сжималась, подрагивала. Когда он попытался осторожно раздвинуть ее ноги, она ещё крепче сжала их и быстро, нервно прошептала:

– Я в первый раз…

– Да-а! – пораженно воскликнул он шепотом и стал бешено целовать её груди, живот.

Испугал ее своими поцелуями. Потом отстранился глядя в ее охваченные страхом глаза, засмеялся, повторил:

– В первый раз!

Лёг рядом с ней, повернул ее на бок и положил голову девушки себе на плечо, шепнув:

– Давай успокоимся… Лежи, лежи, мой бесценный пушистый котеночек, – начал гладить он ее по спине, бережно прижимая к себе.

На его плече Ирина успокоилась, обняла его. Она прижималась к нему, а он легонько с нежностью поглаживал ее по спине и едва ощутимо целовал ее в лоб, в волосы, еле прикасаясь губами. Она расслабилась, разомлела от нежности к Степану и потихоньку ушла в сон. Он, почувствовав ее ровное дыхание, легкое посапывание, улыбнулся, замер и тоже скоро уснул.

Утром она проснулась, поцеловала его в горячее плечо и прошептала:

– Я не подозревала, что так сладко спать в обнимку с мужчиной!

Он в ответ тихонько коснулся своими губами ее губ и шепнул:

– Какие у тебя сладкие губы!

Она польщенно улыбнулась, тихонько фыркнула носом и прошептала:

– Они у меня за ночь опухли.

– Давай поженимся! – вдруг шепнул он.

Она замерла, перестала дышать, думая, что ослышалась. Он не дождался ответа, спросил:

– Чего затихла? Не понравилось предложение?

– Ты серьезно?

Она приподнялась, оперлась локтями о постель и стала смотреть сверху в его глаза.

– Куда же ещё серьезней? Судьба решается…

Она не дала ему договорить, впилась в его губы своими губами. Когда отстранилась, он спросил со своей милой улыбкой.

– Значит, согласна?

– Да-да-да!

В университете Юля, увидев ее сияющие глаза, опухшие губы, раскрасневшиеся щеки, усмехнулась, улыбаясь:

– Оскоромилась?

– Пока нет, – ответила Ирина и заявила, сияя. – Он меня замуж позвал!

– И ты, конечно, отказалась? – засмеялась Юля.

– А как же! – залилась счастливым смехом Ирина. – Так и заявила: ни за что!

8

Свадьбу сыграли перед Новым годом! Неожиданно для них в разгаре свадьбы олигарх Озеров приподнёс им на блюдечке ключи от квартиры с прикрепленным к ним адресом. Квартира была двухкомнатной на десятом этаже рядом с парком, неподалеку от офиса олигарха, чтоб Степану было удобней на работу ходить. Квартира принадлежала фирме Озерова, но платить за нее было не нужно. Она была с мебелью, живи да радуйся. И они радовались. Начались счастливые четыре года Ирины, пронеслись они как один светозарный день с некоторыми событиями, тоже необыкновенно солнечными: рождение дочери, получение диплома хирурга, первые дни работы в больнице.

Дочка Настенька родилась маленькой с красной морщинистой кожей. Ох, как она боялась, что Степа, когда увидит ее такую, почувствует к ней отвращение! Но он и на этот раз оказался на высоте. Когда приехали из роддома, муж освободил дочь от одеяльца, пеленок, положил на кровать и стал с умилением разглядывать ее, говоря радостно:

– Смотри, смотри, как она ручонками шевелит!

Он сунул свой палец Настеньке в ладошку, она его сжала. Степа воскликнул восторженно:

– Доченька приветствует отца! Здоровается!

Он положил ее крошечную красную ладошку в свою ладонь, и девочка замерла. Ирина взволнованно и умильно наблюдала за ними.

Через неделю доченька заметно поправилась, кожа у нее побелела, разгладилась, и Ирина успокоилась. Аппетит у Настеньки был хороший. Степан любил со счастливой улыбкой смотреть, как дочь активно сосет грудь матери.

– Отойди! Не смущай! – конфузливо смеялась Ирина, прикрывая грудь.

– Дай попробовать на вкус. А то я не помню вкус молока матери, – шутил он.

– Отстань, дурачок! Дай ребенку поесть!

Потом было счастье от первой улыбки младенца во сне, первое агуканье, первое слово: папа!

Горе не требует общения, но мы не можем радоваться, если нам не с кем поделиться. И Ирина делилась своей безоблачной жизнью с задушевной подругой Юлей, которая охотно, с улыбкой, выспрашивала часто бесстыдные подробности ее интимной жизни со Степаном, чем заставляла конфузиться подругу, обескураживала её.

– Да, ладно, не стесняйся, – посмеивалась Юля. – Это жизнь! Все так делают! Интересно, как у других.

Как казалось Ирине, Юля искренне радовалась ее счастью, часто гуляла с ней по парку, когда Ирина там катала на коляске Настеньку, охотно, любовно нянчилась с девочкой. Юля вышла замуж после окончания вуза, но, как она сама говорила, никак не могла забеременеть. А потом довольно быстро разошлась, пояснив стандартно: не сошлись характерами. Юля шутила:

– Послала его с Богом!

На работу Ирина устроилась в знаменитую больницу благодаря поддержке олигарха, когда Настеньке исполнился годик и ее устроили в детский сад. Степан попросил шефа посодействовать супруге.

Работа тоже радовала ее. Месяца через два ей доверили самостоятельно провести операцию по удалению аппендицита под наблюдением опытного хирурга. Она успешно справилась, помаленьку ей стали поручать операции всё сложнее и сложнее. Ей казалось, что так счастливо, без больших проблем и потрясений, пройдет ее жизнь под теплым и сильным крылом Степана. Но увы!

Тот вечер, тот случай она вспоминала и вспоминала, терзаясь, заливаясь слезами, тысячу и тысячу раз. Не готова она была к нему совершенно, ничего не предвещало тот случай. Не чувствовала она охлаждения мужа, никаких изменений его ни к ней, ни к семье у него не было. Всё так же он был нежен, бережен, всё так же мил был защитник и опора её семьи. В тот вечер она должна была быть на ночном дежурстве, но вдруг неожиданно пришел ее сменщик хирург Ивашов, попросил ее поменяться сменами, мол, его отца в деревне скорая забрала, надо мчаться к нему. Она согласилась и, не позвонив мужу, поехала домой. Потом постоянно корила себя за то, что не позвонила. Ничего подобного бы не произошло, считала она, но потом стала оправдывать себя: не в тот вечер, так в другой, но это случилось бы. Если муж готов к измене, его не остановить!

Она испугалась, растерялась, ошеломлена была, увидев в постели голых мужа и чуткую чистосердечную подругу, застыла от ужаса, не понимая, что делать. Мир рухнул! И она, ничего не сказав им, шатаясь, ватными ногами прошла в зал к кроватке Настеньки. До нее доносились шорох, возня в спальне. Видимо, муж с подругой спешно одевались. Потом из спальни суетливо, не взглянув на нее, выскочила Юля и бросилась в коридор, сухо хлопнула дверью. За ней с убитым видом, таким она его видела впервые, вышел муж.

– Прости… – виновато прошептал он.

– Во-он! – дико закричала она, вскинув руку в сторону двери.

Настенька проснулась, заревела от испуга. Ирина выхватила ее из кроватки, прижала к себе.

– Мы ничего не успели… Не было ничего… – заговорил Степан.

– Во-он! – снова заорала она, указывая одной рукой на дверь, а другой прижимая к себе плачущую дочь.

Степан ушел, стук входной двери ударил ей в сердце. Она опустилась на пол возле кровати дочери и зарыдала. Сколько она так сидела, заливаясь слезами вместе с дочерью, не помнит. Очнулась, лежит на полу, а уставшая от плача дочь теребит ее, просит проснуться. Утром решила: надо жить, не она первая, не она последняя!

Степан приходил вечером, пытался открыть дверь своим ключом, но она была заперта изнутри с ключом в замке, звонил, стучал, но она не открыла. Звонил ей по телефону, но она не откликалась, решила завтра же поменять симку с номером.

На другой день на работе она узнала, что хирургу Ивашову предложили возглавить хирургическое отделение в районной поликлинике, а он отказался, мол, больница там затрапезная. Ирина вызвалась, сказала, что готова уехать из Саратова в район. Ивашов тут же позвонил в больницу, отрекомендовал ее. Там согласились ее принять, предоставить комнату в общежитии, а потом и квартиру.

Ирина, не мешкая, переехала в район, ни разу не повстречавшись со Степаном. Новый номер своего телефона она никому из знакомых не оставила.

Через месяц она услышала по телевизору в новостях о происшествиях, что олигарх Озеров что-то не поделил с губернатором и решил организовать на него покушение. Заговор раскрыли, попытались арестовать олигарха, но охрана его вступила в перестрелку со спецназом, охранник Степан Болотов застрелил двух силовиков, сам был ранен и арестован. А олигарх Озеров сумел скрыться, будто бы удрал в Казахстан, а оттуда улетел в Испанию. Из новостей же Ирина Сергеевна узнала позже, что Степан Болотов приговорен к восемнадцати годам с содержанием в колонии строгого режима. Эти новости вновь всколыхнули в ней прежние чувства. Больно стало. Подумалось, что Степан, возможно, сознательно шел на смерть, отстреливаясь от спецназовцев. Будь он с нею, по-иному бы вел себя. Сам виноват!

О Юле она долго ничего не слышала. Года через три приехала однажды в Саратов, случайно встретила однокурсницу, разговорились, и та рассказала ей, что Юля удивилась тому, что Ирина порвала с мужем из-за такой ерунды. Мол, это она, Юля, подпоила Степана и затащила в постель. Ничего у них не было, не успели, как Ирина явилась. Подождала бы минут пять-десять, то захватила бы на самом горячем. А в таком случае даже переживать не из-за чего, ревновать напрасно. Пустячный случай!

К тому времени острая боль в ее душе от измены любимого мужа утихла, временами думалось, что зря она так резко порвала со Степаном. Если бы он был на свободе, да нашел бы ее, покаялся, заверил, что у него было временное помутнение разума, что урок для него тяжкий на всю жизнь, она бы вернулась к нему. Оказывается, что и измены-то не было, это подстроила профура Юля, с которой она зачем-то столько лет нянчилась, не слушая ни мать, которая говорила, что раз вышла замуж, теперь для нее подушка подружка, ни мужа, который не один раз выказывал своё недовольство их дружбой.

Всё это – картина за картиной, эпизод за эпизодом – пронеслось во взбудораженной голове Ирины Сергеевны. Она считала, что не сможет заснуть от возбуждения, от сладких и тяжких воспоминаний, но усталость невольно одолела ее, и она забылась. Во сне видела его, его. Сколько раз она встречалась с ним в сновидениях? Особенно в первые дни разлуки, когда сердце разрывалось от тоски, хотелось забыть, забыть тот ужасный вечер, как увидела Степу в постели с подругой, и броситься к нему, найти его.

Разбудил ее легкий шорох в комнате, она открыла глаза, увидела, что Люба потихоньку разделась, устраивается на своей кровати, и поднялась.

– Разбудила я тебя, – сказала с сожалением Люба.

– Ничего, я отдохнула… Пойду в операционную, поработаю. Много раненых?

– Поменьше стало… Слышишь, затихло.

Ирина Сергеевна прислушалась. Действительно, разрывов стало меньше. Только вдали беспокойно погромыхивало.

– Отправили… того… с гранатой? – спросила Ирина Сергеевна.

– Отгрузили… Он очнулся, порозовел немного после переливания крови. Будет жить, – ответила Люба.

9

Дней через десять Ирина Сергеевна оказалась в полевом госпитале медбатальона. Ей довольно часто приходилось бывать там по медицинским делам, но на этот раз особой причины ехать туда не было, пришлось выдумать ее. Она опасалась, что Степана переведут в Ростов или ещё дальше. Нетерпелось узнать, как он себя чувствует, нет ли каких осложнений. В госпитале все знали, что Ирина Сергеевна извлекла из раненого неразорвавшуюся гранату. Командир медицинского батальона представил ее к медали «За отвагу».

Как бы между прочим, Ирина Сергеевна спросила у знакомого хирурга, у кучерявого Васи Мельника:

– Как тут мой подопечный? Выздоравливает?

– Жизнерадостный оказался! Певун. Ребят на гитаре развлекает. Никаких артистов не нужно. Он в двенадцатой палате. Хочешь заглянуть?

– Не к чему… Пусть выздоравливает.

Но тянуло к двенадцатой палате, нестерпимо тянуло. И она пошла, надеясь, может, увидит его мельком в приоткрытую дверь, но та в палате была вообще распахнута. Оттуда доносилось треньканье гитары и голос певшего, его голос. Но певца не было видно. Должно быть, его кровать была за дверью. Видны были два бойца, лежащих на кровати с грустными задумчивыми лицами, слушавшие Степана. У одного была нога в гипсе, а у другого забинтована голова. И в глубине палаты виднелись кровати с лежащими ранеными. Ирина Сергеевна прошла мимо открытой двери и приостановилась, слушая Степана, который пел:

Ирина Сергеевна почувствовала, как глаза ее самопроизвольно налились слезами. Коридор был пуст, она стояла и слушала, смахнув пальцем слезу.

Степан, закончив эту песню, сразу же запел другую:

Ирина заметила, что в коридоре из-за угла появилась молоденькая медсестра Ниночка и неспешно направилась в ее сторону. Ирина опустила голову, пряча слезы, и быстро пошла от открытой двери навстречу медсестре, которая с интересом и удивлением взглянула на нее, бросив:

– Здравствуйте, Ирина Сергеевна!

Она кивнула в ответ и стремительно прошла мимо. Ниночка в недоумении проводила ее глазами и подошла к открытой двери, послушала песню и заглянула в палату.

– Чем это ты разжалобил свою спасительницу? – обратилась она весело к Степану. – Смотрю, идет, плачет. И вся такая печальная!

– Какая спасительница? Не было у нас никого, – прекратил играть Степан.

Он полулежал на подушке, приставленной к спинке кровати, вытянув ногу в гипсе на постели. Гитара лежала у него на груди.

– Хирург Ирина Сергеевна, которая из тебя гранату извлекла, стояла тут у двери, слушала тебя и плакала…

– Ирина Сергеевна? – оторопело переспросил Степан. – Как ее фамилия?

– Болотова, – ответила медсестра и воскликнула: – Во, однофамилица твоя!

– Сестричка, милая! – быстро и умоляюще заговорил Степан. – Ниночка, догоните ее, верните. Позовите, хоть на секундочку!

– Мигом, – ответила медсестра и выскочила из палаты.

Степан с дрожью во всем теле ждал появления бывшей жены. А может и не бывшей. Фамилия-то у нее осталась его.

– Родня? – спросил у него о хирурге раненый с забинтованной головой.

– Если бы была родня, она бы меня узнала. Поблагодарить хочу, жизнь она мне спасла, – вздохнул Степан и подумал: «Придет она сейчас, что я ей скажу? Если слушала, плакала, значит узнала… но не вошла, не вошла. Выходит, не простила…»

Ниночка вернулась не скоро, вернулась с удрученным видом.

– Не пошла? – тревожно спросил Степан.

– Как в воду канула! Я все комнаты обошла, нету!

10

Ночью Степан не спал, вспоминал, вспоминал… вспоминал, как в первый раз встретил Ирину на юбилее Юли, с которой познакомился на вечере в медицинском университете. Его шеф Озеров подарил универу необходимое оборудование для новой лаборатории. По этому случаю ректор устроил фуршет с музыкой. Озеров выступил с дежурными словами, поднял тост за процветание универа и уехал домой с начальником охраны, поручив Степану проследить за порядком на вечере. Тогда-то он и обратил внимание на озорную хохотушку Юлю, сразу определив, что она для него одноразовая. Можно легко сойтись и легко разойтись.

Было в то время Степану двадцать четыре года. Он уже отслужил в армии в десантных войсках и третий год работал в охране олигарха Озерова. Качался постоянно, был в отличной форме. Статью и обликом его Бог не обидел. Девчонкам такие нравятся. Юлю он пригласил на танец и сразу нашел с ней общий язык: веселились, шутили, дурачились. А после вечера она поехала к нему на квартиру догуливать вечер. Пила шампанское, рассказывала о себе, о своих подругах, шутила, смеялась, слушала его песни под гитару и осталась ночевать, надеясь, что начавшиеся отношения продлятся и, возможно, закончатся чем-то серьезным. Степан был по ее классификации парней явно от Бога: хорош собой, не размазня, уверен в себе, со стержнем, не глуп. С ним легко, уютно и как-то надежно.

Но Степан не готов был на серьезные отношения. Считал, рано. Годика три ещё погулять можно. Да и не было на горизонте достойной доверия девчонки, с которой можно было бы уверенно рулить по жизни. Если он для Юли был парнем от Бога, то она для него казалась девчонкой от сатаны. Ни верности, ни чести от нее ждать бессмысленно. Не создана она для этого. Наслаждения и развлечения для Юли, как он понял, важнее верности и чести. Поразвлечься, понаслаждаться с ней одно удовольствие, а жить – одно страдание. Степан понимал это без размышлений, без слов, поэтому утром нежно распрощался с Юлей, поблагодарил ее за прекрасную ночь, пообещал звонить, понимая, что не станет этого делать. И не звонил. Она ждала, обижалась, сама не хотела звонить, унижаться.

Через месяц у нее случился юбилей. За этот месяц Юля закрутила с Сергеем, студентом со старшего курса. Был Сергей тоже высок ростом, белокур, мужественен на вид, хотя по характеру слаб, не чета Степану, но это не сразу было заметно. Юля решила позвать на день рождения Степана, который, как она считала, приедет с надеждой продолжить ухаживание за ней, а она не будет обращать на него внимания, будет показывать, как она счастлива с Сергеем, и этим отомстит за пренебрежение к ней.

Степан в тот день был свободен, шеф в Москве, и решил, почему бы не провести вечер со студентами. Приехал, сразу понял, что у Юли новый бойфренд, и перестал обращать на нее внимание, начал разглядывать других студенток, с которыми можно было бы провести вечер. Догадался, что все приглашенные на юбилей были парами, кроме одной, которая активно помогала накрывать на стол, улыбалась мило на шутки друзей, но сама, кажется, ни слова не произнесла за вечер, кроме поздравления Юле, хотя жизнерадостно откликалась на шутки. Поздравление у нее было умное, тонкое, ёмкое. Такое, что студенты приняли ее тост аплодисментами.

По тому, что она назвала Юлю задушевной подругой, Степан понял, что это о ней Юля рассказывала, когда ночевала у него, называла ее отличницей, скромницей, и стал наблюдать за ней, мило улыбаться, когда они случайно встречались взглядами. Почувствовал, что она смущается от его улыбки, отворачивается или опускает глаза. «Посмотрим, что это за стесняшка?» – усмехнулся он про себя. Взял гитару и стал подбирать песни с намеком. Пел и искоса бросал на нее мгновенный и откровенный взгляд, чувствовал по ее еле заметному волнению, что она понимает, что поет он только для нее. Позже, когда Ирина станет его женой и они будут вспоминать этот важный в их судьбе день, он признается, правда, чуточку приукрасив, что с первого взгляда понял, что она создана для него, что пел он только ей, и она тоже призналась, что понимала это.

Ещё задолго до начала танцев он решил, что пригласит Ирину погулять по осеннему парку, полюбоваться уходящей красотой, и понимал, что сможет уговорить ее, ведь предложит он только прогулку под заходящим солнцем, а не ресторан. А там видно будет, как дело сложится. Всё получилось, как он задумал. Во время прогулки Ирина ему всё больше нравилась, он, балагуря, рассказывая об истории парка, откровенно любовался ею. Чем больше засматривался на нее, тем тверже понимал, что затащить к себе домой эту девушку не удастся, это не Юля, и всё же предложил заглянуть к нему на минутку, но, как и предполагал, получил решительный отказ.

По дороге в общежитие он с грустью подумал, что не для него эта девушка, жениться ему рано, а даром забивать голову такому человеку, стыдно! Стыдно не перед ней, а перед самим собой. И он не попросил у нее телефона, а свой оставлять было бесполезно. Такая не позвонит сама! Проводил до общежития с искренней нежностью и с сожалением в душе поцеловал у нее руку и ушел, не оглядываясь, к машине, считая, что больше никогда не увидит эту прелестную девушку.

Ночью ему не спалось. В постели он с добродушной улыбкой вспоминал, как Ирина вскрикнула от испуга, когда на нее прыгнула белка, вспоминал, как она восхищалась лебедями, как разглядывала с восторгом застывшую у кромки воды маленькую черепаху.

Всплыли вдруг в голове строчки Блока: «Милая девушка, что ты колдуешь черным зрачком и плечом? Так и меня ты, пожалуй, взволнуешь, только – я здесь ни при чем». «Почему я ни при чем? – с досадой и горечью мелькнуло в голове. – Да и не колдовала она совсем! Колдовство – это не для Иринушки!.. Может, зря я не взял у нее телефон? Ничего, возьму у Юли». Но Юлю вмешивать в его дело с Ириной не хотелось, не прельщало. Под утро Степану пришла в голову мысль позвонить водителю Озерова и взять у того на часок-другой мерседес, дождаться, когда Иринушка выйдет из общежития, чтоб ехать в университет, и подвезти ее. Ему хотелось удивить девушку.

Сердце ёкнуло у него ликующе, когда он увидел ошеломленное лицо Ирины при взгляде на него, сидящего за рулем роскошного автомобиля! Как она растерялась, садиться к нему или нет, когда он предложил ее подвезти! Пришлось вылезать из машины и за руку усаживать Ирину рядом с собой.

Последующие встречи всплывали в его памяти одна за другой. Особенно оглушило его испуганное признание Ирины, когда они оказались в постели, что у нее не было мужчины. Так и стоит в голове его ее всполошенный вскрик: «Я в первый раз!» Как она могла сберечь себя до двадцати лет, когда из каждого утюга каждодневно звучат рассказы о беременных в шестнадцать, а бывает и в четырнадцать! Как можно оказаться чистой среди нынешнего грязного разврата и утонченного соблазнительного порока, повседневно льющегося из телеящика! Степан был так удивлен, что ему стало стыдно прикасаться к этой чистоте. «Вот в ком живет честь и верность!» – думал он с томлением и нежностью, ощущая на своем плече легчайшую и нежнейшую голову Ирины, вдыхая тончайший запах ее волос, к которым он тихонько прикасался губами, чувствуя под рукой трогательную шелковистость девичьей кожи на ее спине. Когда услышал ее легкое ровное дыхание, он затаился, замер, чтоб не беспокоить ее сон, и решил: «Нет, это сокровище упускать нельзя! Больше ему никогда подобную девушку не встретить!».

Утром, когда она шепнула смущенно: «Я не подозревала, что так сладко спать в обнимку с мужчиной!», он, не мешкая, предложил ей: «Давай поженимся!»

11

И женой она оказалась отменной, и в постели довольно быстро перестала быть скованной, искренне, любовно, с нежностью выполняла все его прихоти, и матерью стала превосходной! Он тоже старался быть на высоте, не разочаровывать жену ни как мужчина, ни как хозяин в доме, ни как отец, глава семейства. Это ему удавалось без труда, приносило удовольствие, радость. Он не ожидал, что рождение дочери принесет ему такой восторг, умиление. К чужим детям Степан всегда был равнодушен, не вызывали они у него никаких чувств. Бегают и бегают, Бог с ними! С опаской наблюдал, как растет живот у Ирины. Беспокоился о ней, а не о будущем ребенке. Роды всякие бывают. Случается, умирают женщины. Слава Богу, обошлось всё нормально!

Из роддома он больше ждал не младенца, а жену, но, когда бережно, с опаской взял из рук медички дочь, почувствовал под легким одеяльцем теплый шевелящийся комочек, который что-то промурчал, словно поприветствовал отца, взглянул на маленькое сморщенное красное личико с мутными глазами, его нежданно охватило какое-то даже не нежное, а умильное до слез чувство к этому беспомощному существу. И дома он, распеленав дочурку, проникнутый тем же умилением, разглядывал беззащитную крошечку, думая с нежностью: «Неужели из этого красненького морщинистого кутенка через двадцать лет вырастет красавица, подобная его милой Иринушке? Да, вырастет красатуля, ведь оба они хороши. В них должна пойти дочурка, в них». К трем годам в их квартире уже бегала, радовала их чудесная, несравненная девочка очень похожая на отца.

Размолвок между Степаном и Ириной практически не было за четыре совместных года. Так, по мелочи! Помнится, пришел однажды сильно выпивши. Это Ирине не понравилось, поворчала, посердилась на него. За дело!

Не было размолвок до того поганого случая. Не будь его, жизнь Степана текла бы по-прежнему счастливо, с любимой женой, с любимой дочкой, которую он теперь ни за что не узнает, даже если окажется с ней рядом в комнате. Сколько же ей лет теперь? Было три года, когда видел Настеньку в последний раз. Одиннадцать лет промелькнуло! Значит, четырнадцать ей. Подросток, самые опасные годы! Если Ирина здесь, с кем же она живет? Кто за ней присматривает? Должно быть, с бабушкой? Если так, то неплохо. Бабушка хорошо воспитала свою дочь, может и внучка такой же вырастет.

А в тот проклятый вечер к ним заглянула Юля. Ирина была на ночной смене. Юля не могла этого не знать. Они по-прежнему дружили. Степану это не нравилось. Он открыто спрашивал у жены, зачем ей Юля? Что находит она в этой дружбе? Они совершенно разные. Ирина отшучивалась, мол, давние подруги, надо кому-то слезы Юле вытирать, с семьёй у нее не ладится, в разводе девка, одной тяжко.

Юля пришла тогда печальная, какая-то унылая. Даже жалко ее стало.

– А где Ира? – спросила она.

– У нее ночная смена.

– Ой, а я забыла, – вздохнула Юля.

Она достала из сумки игрушку, наклонилась к Настеньке и протянула ей маленькую кожаную черепашку.

– Посмотри, какая забавная!.. Ты читать учишься по моей «Азбуке»?

– Да, сейчас покажу, – бойко откликнулась девочка и побежала к шкафчику.

Положила черепашку на полку, достала коробку с азбукой, вернулась, села на пол на ковер, открыла коробку, высыпала буквы, стала быстро перебирать их и выкладывать в строчку на ковре.

– Читай! – с задором приказала она Юле.

– Мама! – прочитала Юля выложенное слово. – Ах ты молодец! – подхватила она девочку на руки, поцеловала и взглянула на Степана, который стоял в двери комнаты, ожидая, что Юля сейчас уйдет: – Обнимешь ребенка и покойней на душе становится… Поставь чайку, посидим немного.

Помнится, пошел он на кухню с большой неохотой, а Юля осталась играть с Настенькой. Потом с ней на руках пришла на кухню.

– Девятый час, – сказал Степан. – Настеньке пора в кроватку.

– Я её уложу, – с готовностью откликнулась Юля и унесла девочку в комнату.

Оттуда послышалось тихое ласковое воркование, приглушенная песенка.

«Давно пора своих детей иметь», – усмехнулся Степан и почувствовал некоторое чувство жалости к Юле.

Вернулась она минут через пять, пришла с бутылкой армянского коньяка в руке, говоря:

– Хотела с Ириной посидеть, поплакаться, душу успокоить… Грусть-печаль меня съедает… Она у меня, как психотерапевт, поговоришь с ней и возвращаешься домой с легкой душой… Давай с тобой по граммулечке…

Степан без всякой охоты достал рюмки, думая: «Пригублю и отправлю домой!» Но одной рюмкой не обошлось. Юля веселела, говорливей становилась, ожила, начала шутить. Он тоже забылся, поддерживал шутки, стал любоваться ею. Она заметила это. После пятой рюмки она тепло и нежно коснулась его руки на столе, покачала головой, глядя на него блестящими глазами, и проговорила со вздохом:

– Как я любила тебя после нашей встречи! Как ждала твоего звонка!

Степан не убрал свою руку, не зная, что ответить Юле на ее признание, ощущая какое-то смешанное чувство вины, жалости и трогательности по отношению к ней. Он взял бутылку и вновь наполнил рюмки:

– Давай выпьем!

– За любовь? – спросила Юля.

– Можно и за нее.

Степан размягчался, забывался, вспоминалась единственная сладкая ночь с Юлей. Как они оказались в спальне, не помнится? Видать, сильно захмелел. Но хорошо помнит, что приступить к делу они не успели. На пороге спальни появилась Ирина, возникла неожиданно, беззвучно и страшно. Кажется, хмель мигом покинул его. Он вскочил, сел на кровати, прикрываясь одеялом… Но не бежать же голым к жене? Она сразу же, молча, вышла из комнаты, а они бросились спешно одеваться. Собирались торопливо, молча. Юля выскочила из квартиры, не взглянув ни на него, ни на Ирину, сумочку прихватить не забыла. Вышел он из спальни побитый, пришибленный, даже сам чувствовал своё ничтожество. Никогда он не был так жалок. Что говорить, как оправдываться? Нет ему оправдания!

– Во-он! – дико и исступленно вскрикнула Ирина, указывая ему на дверь.

Настенька в кровати испугалась ее крика, проснулась и громко заревела. Ирина выхватила ее из кровати, прижала к себе и снова крикнула яростно и безжалостно.

– Вон! – указывая на дверь.

Ему ничего не оставалось делать, как удрученно уйти.

12

На другой день Степан звонил, стучался в дверь, но Ирина не открыла. На работе шеф заметил его печальные глаза, поинтересовался. Степан признался, что жена его захватила в постели со своей подругой и выгнала из дому.

Озеров воспринял его случай с иронией, успокоил:

– Обычная история! Потерпи недельку, охолонет и пустит, а не пустит, разве других девок мало? Женишься ещё!

– Да нет, таких, как моя Ирина, больше нет… и не будет, – вздохнул горестно Степан.

– А что же ты на подружку ее полез? Коли жена хорошая?

– Сам не пойму… Пить меньше надо…

И он последовал совету. Потерпел недельку. Явился каяться. Легко открыл дверь своим ключом, а в квартире ни жены, ни дочурки. Заглянул в шкаф. Вещей их тоже не было. Нервно набрал номер телефона жены. Бодрый голос тут же ответил, что такого номера нет. Утром позвонил в больницу, попросил позвать к телефону хирурга Ирину Сергеевну Болотову.

– Она уволилась, – ошеломила его равнодушным голосом женщина.

– Куда уволилась, – воскликнул он растерянно.

– Говорят, перешла в другую больницу.

– В какую?

– Не знаю…

Он обзвонил все больницы Саратова. Везде один ответ: «У нас такая не работает!» В воскресенье съездил в деревню к ее родителям. Теща заявила сурово:

– Это ваши дела! Разбирайтесь сами! Нас не вмешивайте!

– Мы разберемся сами. Только дайте ее адрес…

– Она просила… нет, не просила, требовала не давать тебе ни адреса, ни телефона. Нарушать слова не будем… Почернела она вся от твоих дел!

Тесть пошел провожать Степана до машины, попросил погодить малость, дочь остынет, забудется. Он даст знать, когда можно будет поговорить с ней. Сам позвонит, когда придет время, назовет адрес.

С надеждой в сердце возвращался Степан, хотя понимал: не простит Иринушка. Не такой она человек. А без нее, без Настеньки какая жизнь? Да и зачем жить?

Через несколько дней шеф объявил, что на него наехал большой авторитет. Может пойти на покушение, охране надо быть начеку. Разработал маршрут отхода за границу через Казахстан, стал ездить только в бронированном мерседесе, который всегда сопровождал джип с охраной. Степан теперь ездил в джипе.

И однажды покушение случилось. Вечером на тихой улице неподалеку от парка кортеж шефа из двух машин перегородил черный пикап, из которого мигом один за другим выскочили в черной форме и в касках автоматчики, но стрелять не стали, прицелились и замерли. Один из них, видимо, командир, что-то кричал и показывал рукой, чтоб выходили и ложились на землю.

Водитель джипа, рядом с которым сидел Степан, выскочил на улицу и упал на асфальт, раскинув руки. Степан в один момент перескочил с пассажирского сиденья на водительское, врубил скорость, газанул. Джип рванулся мимо лежащего водителя на командира спецназа, сбил его с ног и врезался в переднюю часть черного пикапа. Степан целился в мотор, чтоб обездвижить машину. После удара он тут же выхватил пистолет, выскочил из кабины, упал на асфальт и выстрелил несколько раз по спецназовцам. Краем глаза он видел, что мерседес, воспользовавшись тем, что спецназ отвлекся на ликвидацию Степана, не теряя времени, мгновенно задом развернулся и полетел по улице. Спецназовцы стреляли вслед из автоматов, но бесполезно. Один из них тут же передал по рации, в какую сторону помчался мерседес, его номер.

Никто не знал, кроме начальника охраны, что в нескольких местах Саратова, в глухих дворах, там, где не было видеокамер, были припаркованы неприметные машины, поджидавшие олигарха на самый худой случай. Пересев в одну из таких машин, Озеров вместе с начальником охраны спокойно выбрался из Саратова и покатил, стараясь не нарушать правила, чтоб полиция не остановила, к границе с Казахстаном. К вечеру мерседес был обнаружен, но только на другой день стало ясно, на какой машине продолжил путь мятежный олигарх, проследили по камерам проезд машины по Саратову, поняли, что он выехал в Казахстан, тут же связались с тамошней полицией, но Озеров в это время уже летел в Турцию по чужому паспорту. А оттуда сразу же перебрался в Испанию.

Очнулся Степан в больнице после операции. Из него извлекли четыре пули. Узнал, что два спецназовца, подстреленные им, умерли на месте. Командир, сбитый машиной, находится в больнице. Потом был суд, восемь лет в колонии, пролетевшие как один долгий тяжкий день. Когда оставалось досиживать ещё десять лет, неожиданно в колонию приехали вербовщики на СВО в отряд «Шторм-Z». Степан, не раздумывая, записался, воспринял, как спасение, брал Бахмут, где был ранен, вышел из госпиталя и попал в Авдеевку, оттуда под Курахово.

Утром, когда медсестра Ниночка появилась в палате, попросил ее узнать номер телефона своей спасительницы. Но это медсестре сделать не удалось, ни у кого из врачей его не было. Тогда Степан решил, как только снимут гипс, он с попутной машиной, которые ежедневно бывали в медицинской роте, тайком мотнется туда, чтоб встретиться с Ириной.

13

Воспоминания о жизни с Ириной не покидали его, особенно остры были по ночам. В лагере он смирился с тем, что навсегда потерял благополучную желанную семью. Думалось, что за годы, проведенные им в колонии, Иринушка, конечно, забыла его, вышла замуж, живет другой, счастливой жизнью. Настенька, естественно, напоминает ей о нем, а если новый муж удочерил ее, так скорее всего и есть, алиментов от Степана не дождешься, то и эта ниточка с ним порвана навсегда. Ему даже никогда не узнать, где Ирина, с кем она. И он перестал терзать свою душу напрасно, вычеркнул свою прежнюю жизнь. Если вспоминал изредка, то как приснившийся сладкий сон.

Но неожиданная встреча в госпитале всколыхнула, взбудоражила его душу. Даже стали приходить мысли, что если она оставила его фамилию, значит, помнит о нем. «В лагерь не приходило сообщение, что моя жена развелась со мной, – подумалось ему. – Наверно, обязаны были оповестить меня об этом… Во время операции Ирина не могла не узнать меня, не могла… Не узнать ли о моем состоянии приезжала она в госпиталь? И пришла к моей палате, стояла, слушала, как я пою. Она всегда любила слушать мои песни». Увиделось ему, как Ирина, взобравшись с ногами в мягкое кресло, устроилась уютно и смотрит на него любовно, слушает, как он поет. «Не могла же соврать Ниночка, что она слушала и плакала? – думал он. – Зачем ей? Что же я тогда пел? Что вызвало у нее слезы? Ах, да вот эти строки: „Где ты, чужая милая, та, что была моей. Как же тебя любил бы я, до самых последних дней. Прошлое не воротится, и не поможет слеза… Как целовать мне хочется, дочки моей глаза…“. О себе я пел, о себе, и о ней. Ирина это поняла, и если заплакала, то не умерло в ней чувство ко мне, живет. Выходит, ничего не потеряно, может, ещё есть возможность вернуть прежнее счастье, пусть не в полной мере, но…»

Надежда оживала в нем после таких мыслей, укреплялась, утверждалась, крепла. Судимость с него сняли ещё после тяжелого ранения в Бахмуте. Он имел право оставить Украину, вернуться в Саратов или в Балашов честным человеком, но снова подписал контракт со своим прежним подразделением, остался воевать. А если вдруг наладится с Ириной, и после этого ранения ему могут сказать, что он отвоевался, может быть свободным. Изредка, усмехаясь над собой, спрашивал себя: остаться ему здесь или уволиться, если Ирина не прогонит его, как в тот бесовский треклятый вечер?

Через неделю после того, как Ирина Сергеевна приезжала в госпиталь, из коридора в открытую дверь палаты донесся какой-то тревожный шум, промелькнули мимо взволнованные врачи. Он почему-то забеспокоился, встревожился, прислушиваясь, будто это волнение врачей предвещало именно ему какую-то беду.

Некоторое время спустя в палату по своим делам заглянула медсестра Ниночка, молчаливая, взволнованная.

– Что там у вас за беспокойство? – спросил Степан.

– Госпиталь в Курахово хаймарсом разбомбили… Врачей привезли…

– А Ирина Сергеевна…

– Ее тоже привезли.

– Жива?

– В коме!

Степан схватил костыли, поднялся с кровати. Он уже свободно передвигался на костылях по госпиталю, сам ходил в столовую.

– Лежи! Она в операционной, – сказала ему строго Ниночка.

– Как же я… не, я не могу лежать… – Он, постукивая костылями по полу, направился к операционной.

Над дверью операционной горело предупреждение красными буквами: Не входить! Идет операция!

Степан сел в одно из кресел, стоявших в коридоре напротив операционной, и стал взволнованно и нетерпеливо ждать, когда кто-нибудь выглянет из операционной, жадно прислушиваясь к каждому звуку, доносящемуся оттуда. Ждал долго. Наконец с незажженной сигаретой в руке выглянул анестезиолог. Степан неловко вскочил, чуть не выронив костыль, поправился и быстро спросил, почему-то шепотом:

– Там Ирина Сергеевна?

Анестезиолог посмотрел на него хмуро, не отвечая.

– Она жизнь мне спасла…

– Операция прошла, – мрачно ответил мужчина.

– Будет жить? – чуть не вскрикнул со страхом Степан.

– Как Бог даст! – ответил мужчина и направился к выходу.

Степан встревоженно смотрел ему вслед тяжким взглядом. Ему вдруг захотелось ворваться в операционную, чтобы хоть на миг увидеть жену. Еле сдержался и понуро запрыгал в свою палату.

14

Ниночка осведомила его, что Ирина Сергеевна не пришла в сознание, и завтра вечером ей будут делать вторую операцию. На другой день после обеда он узнал у медсестры, когда будут делать операцию Ирине, и к тому времени с тревогой в душе побрел к операционной, надеясь, что после этой операции жена очнется. Понимал, что увидеть Ирину сегодня он не сможет, ее сразу отвезут в реанимацию. Но пусть через дверь, но он будет рядом с ней.

Ещё издали он увидел напротив операционной в кресле девушку, и сердце его в предчувствии забилось напряженно. Неужели дочурка? Да, это была Настенька! И была она очень похожа на свою юную мать. Она сидела, скукожившись, и не обращала ни на кого внимания. Взглянула на него только после того, как он хрипло и взволнованно произнес ей:

– Здравствуй!

Настенька, коротко бросив на него взгляд, выдохнула печально:

– Здравствуйте, – и отвернулась.

Степан опустился в другое кресло, стоявшее рядом, пристроил удобнее костыли, чтоб не упали, вытянул ногу в гипсе, и от волнения не знал как вести себя с дочерью. Признаваться, что он ее отец, Степан ни за что не хотел. Помолчав, грустно проговорил:

– Ирина Сергеевна спасла мне жизнь!

Настенька на этот раз внимательно взглянула на него, в грустных глазах промелькнул интерес. Она спросила:

– Это из вас она гранату вынула?

– Она рассказывала?

Настенька кивнула.

– Что-нибудь она говорила обо мне?

– Нет, – покачала она головой.

– Ирина Сергеевна здесь, на фронте работает, а ты с отцом живешь?

Настенька снова покачала головой и ответила:

– С бабушкой.

– А отец где? Бросил?

– Нет. Он любил нас… Я даже его смутно помню. Хороший был, ласковый.

– Умер? – выдохнул Степан.

– Может быть и умер теперь, – вздохнула Настенька и посмотрела на него, словно хотела убедиться, стоит ли откровенничать с этим незнакомым человеком.

Степан глядел на нее участливо, добродушно и нежно. И она произнесла печально:

– В тюрьму его посадили на много лет… Спасал местного олигарха и застрелил полицейского.

– Разве он совсем не писал из тюрьмы? – участливо спросил Степан.

– Ни разочка.

– Почему?

– Мама говорит, что он посчитал, что лучше будет для нас, если она забудет его и выйдет замуж. Разве просто ждать восемнадцать лет? Вся жизнь… Он любил нас, – повторила Настенька.

– Мама вышла замуж? – вкрадчиво, скрывая волнение, спросил Степан.

– Нет. Она говорила, что лучше папы встретить невозможно. Она даже запах других мужчин не переносила.

– Значит, ждала… – проговорил он горестно.

– Мама верила, что он выйдет раньше срока и найдет нас. Непременно найдет! Одиннадцать лет прошло, значит немного осталось…

За разговором оба они немного успокоились, перестали терзаться в ожидании. Оба вздрогнули, вскочили, когда дверь в операционную, скрипнув тихонько, открылась, появился вчерашний мужчина, анестезиолог, вышел и печально взглянул на Степана и Настеньку.

– Ну как? – выдохнул Степан с тревожной надеждой.

Мужчина вздохнул изможденно и бессильно развел руками:

– Мы не боги…

И повернулся уходить.

– Не может быть! – вскрикнула жутко Настенька. – Это неправда!

Мужчина обернулся, снова, на этот раз молча, развел руками и надломленно, сгорбившись, побрел от них.

Настенька зарыдала, забилась в истерике, чуть не упала. Степан подхватил ее, обнял, прижал к себе. Она рыдала в отчаянном горе у него на груди, а он гладил ее рукой по голове, слезы его капали на ее волосы, гладил и шептал:

– Настенька, Настенька, я твой отец, Степан… Я нашел вас… нашел… но поздно…