Омск. Омский кадетский корпус.

Февраль 1911 года

Стоял морозный и солнечный воскресный день. Кадеты старшего курса с разрешения командира роты решили под командой воспитателя ротмистра Неделина совершить по свежевыпавшему снегу лыжную прогулку за город. Желающим принять участие в прогулке было приказано собраться у проходной сразу же после обедни и завтрака.

Но Степан с Терентием занялись подготовкой к лыжной прогулке с самого утра. Сразу же после утреннего чая друзья направились в цейхгауз, чтобы выбрать себе лыжи получше. Прежде чем их взять, они внимательно осмотрели ремешки и веревочки для прикрепления лыж к ногам. Степан, как настоящий таежник, который несколько раз ходил с отцом на зимнюю охоту, примерил несколько пар лыж, прежде чем подобрал их с креплениями, которые плотно облегали переднюю часть обуви, ибо ротмистр заранее предупредил, что начальство запрещает кадетам наглухо прикреплять к ногам лыжи, так как это считалось опасным – при неумелой езде, а особенно при падении можно легко вывихнуть ногу. Такие же лыжи Степан подобрал и для Терентия, который разбирался в лыжном снаряжении, как кавалерийская лошадь в апельсинах.

– Лыжи мы выбрали, – сказал удовлетворенно Степан, – теперь надо добиться, чтобы они хорошо скользили, – добавил он, проводя шерстяной перчаткой по испещренной мелкими царапинами поверхности скольжения.

– Деревяшка она и есть деревяшка, – скептически промолвил Терентий, – на ней быстро не разгонишься.

– Ну это ты, брат, зря говоришь, – возразил Степан, – в хороших руках и деревяшка быстрей саней помчится. Надо только секрет знать!

– Какой секрет? – заинтересовался Терентий.

– А вот будешь меня слушаться – расскажу!

– Ну приказывай! – согласился друг.

– Оставь лыжи мне и беги поскорее в лазарет, – отдал первое распоряжение Степан.

– Зачем в лазарет? Я, слава богу, здоров!

– Вот и плохо! – неожиданно воскликнул Степан, – твоя задача добыть побольше вазелина. А чтобы разжалобить доктора, надо сказать, что ты, например, обморозил щеки.

– А что ты сам не идешь за этим в лазарет? – спросил Терентий.

– Да не могу я! – признался Степан, – я вчера уже был у доктора, с головной болью, просил, чтобы он меня от занятий освободил, а он вместо освобождения заставил меня выпить хорошую порцию касторки. Так что в лазарет я больше ни ногой.

– Но как же я могу сказать доктору, что обморозился, если ни капельки не обморозился?

– А ты перед походом в лазарет натри хорошенько снегом щеки, вот доктор и поверит, и даст тебе баночку вазелина, чтобы впредь не обморозил своего прелестного личика.

– А вазелин-то тебе зачем?

– Принесешь мазь, тогда я тебе секрет и раскрою, – ответил с загадочным видом Степан, принимая лыжи у Терентия.

Горн дежурного трубача уже просигналил команду «На молитву становись», когда подбежал запыхавшийся Терентий с раскрасневшимися щеками и сунул Степану баночку с вазелином.

Оставив отобранные лыжи под присмотром отставного «дядьки», кадеты кинулись к церкви, в которую уже заходили самые младшие.

После воскресной службы и завтрака друзья торопливо оделись и не сговариваясь помчались к цейхгаузу, где уже толпились кадеты.

Взяв отобранные ранее лыжи, друзья отошли за угол склада, чтобы никто не видел их приготовлений. Там Степан вынул из кармана банчку с вазелином, открыл ее, вытряхнул на бархотку мазь и начал растирать ее по поверхности скольжения. Вскоре матовая поверхность лыжи заблестела, как кадетский штык. Застывшая на морозе мазь скрыла все шероховатости, и лыжи стали скользить лучше.

– Ну, как тебе мой секрет? – спросил Степан.

– Вот это да! – обрадованно воскликнул Терентий, – дай-ка и мне маленько.

Запасливый Степан вынул из кармана еще одну бархотку, вырезанную из списанной шинели, и, окунув в остатки мази, протянул другу.

Не прошло и четверти часа, как друзья, закончив свои приготовления, стояли у проходной.

Как и обещал Степан, лыжи у друзей скользили лучше всех и мчались по пушистому снегу дальше всех, особенно когда лыжники спускались по пологому берегу на замерзший Иртыш. Там ротмистр Неделин выстроил лыжников в колонну: впереди шел прекрасно бегавший на лыжах, длинноногий, физически крепкий кадет Нефедов, который без особых усилий прокладывал путь по снежной целине, а за ним бежали все остальные. Степан и Терентий шли за Нефедовым, то и дело наступая ему на пятки.

Вскоре лыжники сошли с реки, обогнули березовую рощу и вышли в степь, которая широко и безбрежно раскинулась на сотни верст вокруг. Через час с небольшим кадеты подошли к небольшой деревушке, расположенной верстах в восьми от Омска.

Наиболее продрогшие кадеты вместе с ротмистром Неделиным направились в съезжую избу и, чтобы согреться, заказали чай, другие предпочли пропахшей табаком и дегтем избе катание на свежем воздухе.

Степан и Терентий, облюбовав довольно крутой овраг, скатывались к его подножию на спор, кто дальше. Вскоре к ним присоединились и другие ребята. Но рекордсменами по скорости и дальности были и остались друзья.

Кадеты, конечно же, заинтересовались их успехами, но Степан на их просьбы раскрыть секрет только хитро посмеивался.

Зимние дни короткие, и вскоре стало вечереть. Раскрасневшийся от горячего чая ротмистр Неделин вышел на крыльцо и, увидев, что лыжники катаются с горки, забыв обо всем на свете, направил одного из кадетов к оврагу предупредить, что через полчаса отряд тронется в обратный путь.

Пока кадеты собирались, на небе появились тучи, пошел снег, стало быстро темнеть.

Перед началом движения ротмистр Неделин, выслушав претензии Нефедова, которого постоянно нагонял Степан, построил колонну иначе. Впереди шел все тот же кадет Нефедов, за ним Терентьев, потом все остальные кадеты, а Степана, как самого быстроходного лыжника, он поставил в арьергарде, чтобы он подгонял отстающих.

Вначале Степан был несравненно горд доверием ротмистра и в самом деле всячески старался помочь отстающим кадетам, но, когда лыжня пошла в гору, он сам начал отставать. Кляня на чем свет стоит уж очень скользкие лыжи, которые то и дело разъезжались и слетали с ног, кадет всячески пытался нагнать своих товарищей. Но вместо этого то и дело оказывался по пояс в снегу и с трудом выбирался на торный путь.

То и дело барахтаясь в снегу, Степан понял, что лыжи остальных ребят, благодаря своей шероховатости, при подъеме не скользили, и кадеты, памятуя о том, что сзади них идет опытный таежник, не оглядывались. Они медленно, но уверенно двигались по следу, оставленному Нефедовым, все больше и больше отдаляясь от него.

Перебравшись с грехом пополам через сопку, Степан понял, что значительно отстал от отряда. В белеющей дали уже никого не было видно, а внезапно поднявшийся ветер стал заметать лыжный след, и вскоре эта единственная видимая ниточка, связывающая его с товарищами, оборвалась. А обратной дороги к селу Степан к своему стыду не запомнил. Он вдруг с отчаянием подумал о том, что остался один на один с разбушевавшейся природой, в голой, продуваемой всеми ветрами степи, над которой неумолимо сгущались сумерки.

Что делать? Куда идти? Одна мысль тревожней другой заполонили голову кадета, не находя ясного ответа. Беспросветная жуть стала пощипывать его сердце, холодить душу. С чисто животной обостренностью чувств, возникающей в момент опасности, он стал всматриваться в даль и, наконец, впереди, казалось на самом краю земли, заметил темное пятнышко.

«Что бы это могло быть? – напряженно работала мысль. – Может быть, это та роща, что мы по пути к селу обогнули недалеко от реки? Если так – тогда нужно отбросить в сторону все морозящие душу сомнения и держать направление на нее». Но как только он двинулся вперед, так и не нашедшие протоптанного следа лыжи вновь разошлись, и он в очередной раз оказался в сугробе. Выбираясь из снежной западни, он старался не потерять пятно-ориентир, которое то и дело исчезало в захлестнувшей все вокруг снежной пурге.

Вновь став на лыжи, Степан почувствовал, как крепчающий ветер пронизывает его насквозь, как коченеют пальцы рук и ног. Настойчиво прокладывая путь в нужном направлении, он вновь и вновь заставлял себя становиться на лыжи, решительно отвергая преследующую его мысль махнуть на все рукой и прекратить борьбу с такой жестокой и непредсказуемой природой. С трудом став на лыжи в десятый раз, он, казалось, был готов в отчаянии разрыдаться, тем более что от холода и ветра глаза уже давно были полны слез, но неожиданно сквозь завывание ветра зазвучал в глубине сознания голос отца: «Никогда не впадай в отчаяние! Положись на Бога и с его помощью на самого себя. Ведь человек не знает и сотой доли своих физических и духовных возможностей, и узнает о них только в самые критические моменты! Верь – и ты преодолеешь любые преграды…»

Степан так явственно услышал эти идущие от сердца и разума слова, что ему показалось в этот момент, что он не один, что где-то рядом с ним самый дорогой его человек – и от этого стало немного теплее и не так одиноко.

«Господи! Спаси и сохрани раба твоего Степана…» – прошептал он слова молитвы, и после этого ему показалось, что ветер стих и впереди опять замаячило темное пятно надежды. Он вновь вспомнил отца и его привычку в радости и горе петь в полный голос.

«А что, если и мне спеть?» – подумал Степан и, двигаясь в сторону чернеющей вдали березовой рощи, запел песню юнкеров Николаевского кавалерийского училища, которую вместе с Терентием уже давно выучил наизусть:

– Вице-унтер-офицер Пашков, вы еще и поете? Значит у вас все благополучно?

Из мглы неожиданно вынырнула худощавая фигура ротмистра Неделина, из-за плеча которого выглядывало встревоженное лицо Терентия.

– Так точно, господин ротмистр! – обрадованно гаркнул Степан.

– Ну, догоняйте скорее! – крикнул ротмистр и тут же растворился в темноте.

– Ну ты, брат, даешь, – только и смог сказать Терентий и тут же кинулся обнимать своего потерянного и вновь обретенного друга. – Ты прости меня, – сквозь слезы твердил он, – что не прислушиваюсь к тебе. Ведь ты многое правильно говоришь, а меня последнее время гордыня заела. Но как только я понял, что ты отстал и можешь замерзнуть, у меня сердце зашлось. Сразу вспомнил все твои дружеские увещевания и советы, и тут же поклялся, что если с тобой все будет хорошо, то я бросаю курить и перестану цукать младших.

Дальнейший путь продолжался спокойно и размеренно, словно ничего и не случилось. Друзьям даже показалось, что как будто и ветер стал тише, и мороз уже не так больно щипал за уши, и пение наконец-то встретившихся друзей зазвучало над рекой уже с большим воодушевлением:

самозабвенно горланили друзья, радуясь тому, что вышли победителями в борьбе со стихией, что, как и прежде, они вместе, что несмотря ни на что они станут юнкерами Славной Школы, о многострадальной и в то же время доблестной жизни которых среди кадетской братии ходило столько фантастических рассказов и легенд.

Ибо к высокому званию юнкера они, как и многие другие кадеты, шли всю свою сознательную жизнь, закаляя свое тело и душу не только ради наиболее полного и глубокого усвоения военной науки, но и для последующего преодолении всех тягот и лишений воинской службы. В их становлении было нечто такое, что без слов говорило детской душе о том, что она приобщается к тому миру, где кадетская дружба и смерть за Отечество есть святое и само собой разумеющееся дело. Так без излишнего увещевания и патриотических призывов формировалась военная каста, насквозь проникнутая лучшими историческими и боевыми традициями, вырабатывался тот слой русского офицерства, на таланте и самопожертвовании которого создавалась российская военная слава.