Южный фронт. Октябрь 1914 года

1

Воинский эшелон, в котором располагались пятый и шестой эскадроны Приморского драгунского полка, медленным ходом двигался с Дальнего Востока на юго-запад Российской империи. Точного места дислокации полка никто не знал, и офицеры, глядя в окна вагона, гадали, когда поезд наконец-то остановится и они почувствуют под ногами твердую землю.

С какой радостью и энтузиазмом в полку узнали о первых победах российской императорской армии в Галиции и с какой несказанной печалью была встречена трагическая весть о потере армии и гибели генерала Самсонова в Пруссии. С тех пор с фронтов все реже и реже приходили победные вести, и многие наконец-то поняли, что обещанной командованием краткосрочной войны до Рождества не будет, что теперь предстоит долгая и затяжная военная кампания, которая унесет многие тысячи жизней.

Теперь, открывая «Русский инвалид», Степан с болью в сердце просматривал списки погибших, где иногда ему встречались знакомые имена офицеров, с которыми он учился в Омском кадетском корпусе, в Николаевском кавалерийском училище или был ранее знаком по службе.

Все это навевало печальные размышления, и, чтобы отвязаться от них, Степан направился в соседнее купе, откуда доносились возбужденные голоса спорщиков. Как он понял из доносящихся до него голосов, спор шел о ходе Галицийской операции.

– Форсировав Буг, наши войска были остановлены превосходящими силами противника, – со знанием дела утверждал адъютант полка штабс-ротмистр Завьялов, который готовился к поступлению в Академию и был в курсе всех последних событий на фронте. – Мало того, после массированного артиллерийского огня австрийцы попытались контратаковать нас, имея целью выбить обратно за Буг. Выполняя приказ главнокомандующего, – победоносно взглянув на офицеров, продолжал он, – генерал Брусилов, зная по докладам разведчиков, что на Гнилой Липе находятся значительные силы противника, решил оставить у Галича 24-й армейский корпус в виде заслона, который постоянно угрожал бы левому флангу немцев. А тремя оставшимися корпусами задумал совершить ночной фланговый марш, чтобы примкнуть к левому флангу 3-й армии и развернуться против главных сил противника, находящихся на Гнилой Липе…

– Но это же очень рискованное решение, – возразил ему командир пятого эскадрона ротмистр Юдин, – разве можно совершать фланговый марш вблизи превосходящих сил противника? Ведь австрийцы, как я знаю, тоже не лаптем щи хлебают…

– Генерал Брусилов этого не находил, – заявил адъютант, – так как вполне резонно предполагал, что неприятель в результате победоносного шествия наших войск выпустил из своих рук инициативу и думает лишь о том, чтобы прикрыть Львов. Кроме того, река Гнилая Липа вследствие болот и зарослей по обоим своим берегам довольно труднопроходима. Лишь в двух-трех местах на направлении нашего удара имелись мосты и бесконечные гати, представляющие собой настоящие узкие дефиле. Посему, несмотря ни на что, командующий оставил свое решение без изменения…

Адъютант, явно польщенный всеобщим вниманием, сделал классическую в таких случаях паузу. Достал портсигар и, предложив широким жестом сигареты окружившим его офицерам, неторопливо закурил. Сделав несколько глубоких затяжек, он, как истинный актер, облокотившись на стенку вагона, принял позу мыслителя.

– Но, господин ротмистр, – нетерпеливо прервал явно затянувшееся молчание корнет Пашков, явно заинтересовавшись спором бывалых офицеров, – извольте поведать нам о дальнейшем победоносном шествии 8-й армии.

– В общем, план сражения на Гнилой Липе, – оживился адъютант, – состоял в том, чтобы наши 12-й и 8-й корпуса атаковали противника, связав его с фронта, но не форсировали реки, пока ясно не обнаружится охват левого фланга австрийцев 7-м корпусом, который должен был, перейдя Гнилую Липу, отбрасывать левый фланг противника к югу, дабы отрезать эту неприятельскую группу от войск, противостоявших нашей 3-й армии, и отдалить ее от Львова, чтобы она не зашла в его форты…

– Я уверен, что в первый день сражения на Гнилой Липе серьезную поддержку армии оказал генерал Каледин со своей 12-й кавалерийской дивизией, – вступил в разговор командир шестого эскадрона ротмистр Гребенщиков, – он по собственной инициативе занял внезапно возникшие в ходе контратаки австрийцев разрывы фронта между 12-м и 7-м корпусами и до подхода бригады 12-й пехотной дивизии не только стойко отражала атаки превосходящих сил противника, но и атаковал хорошо укрепленные позиции австрийской кавалерийской бригады, которая удерживала многокилометровую плотину. Разведка донесла, что австрийцы заминировали эту плотину и при отступлении могли ее взорвать, что на неопределенное время могло задержать наступление 7-го корпуса. Чтобы не допустить этого, Каледин решил конной атакой выбить противника с плотины и занять ее до подхода пехоты. Кавалерии предстояло аллюром промчаться под вражеским огнем две версты и преодолеть плотину, на дальнем конце которой за колючей проволокой и засел враг. Путь выглядел непреодолимым, а атака – обреченной. Каледин не сразу решился отдать приказ на дело – и прежде выслушал мнение начальника своего резервного гусарского Ахтырского полка полковника Николая Васильевича Трингам и командиров эскадронов.

– Стоит рискнуть! – выразил общее мнение офицеров полка командир эскадрона ротмистр Панаев…

– Это какой Панаев? – прервал Гребенщикова заместитель командира полка подполковник Ковалев, – их, насколько я знаю, четыре брата. Со старшим из них, Борисом, я учился в Славной Школе, но он, кажется, погиб в Галиции!

– Вы правы, Борис Аркадьевич погиб! – ответил ротмистр Гребенщиков. – Я недавно получил письмо от Гурия Аркадьевича Панаева, с которым учился в Елизаветградском кавалерийском училище, с этой трагической вестью. Вместо того чтобы пересказывать о героической смерти брата, он прислал мне копию боевого донесения, которое я и хочу вам зачитать:

«Ротмистр Панаев предложил начальнику дивизии Каледину самолично возглавить атаку. А так как с его мнением в дивизии считались, Каледин сразу же согласился с его предложением. Справа по три под командой Дмитрия Панаева понесся в атаку второй эскадрон. Левее неслись 1,5 эскадрона под командой его брата Гурия. Убийственный огонь осыпал узкую плотину. Борис, раненный в ногу при подходе к плотине, летел с трубачом далеко впереди с высоко поднятой шашкой. Чтобы не упасть, он держался рукою за луку седла. Новая рана в живот чуть было не выбила его из седла. Но Панаев усилием воли продолжал скакать впереди эскадрона по крутому подъему, подбадривая своих гусар: «С Богом! За Россию!»

Прорубив проход в проволочном заборе, он тут же врубился в австрийские ряды. Зарубил одного, второго, третьего. Увидев раненого австрийского офицера, Панаев решил взять его в плен, но тот выстрелом из револьвера в висок сражает Панаева насмерть. Ротмистр Панаев вел свой эскадрон в атаку и погиб среди своих солдат героем!

Внезапной атакой двух гусарских эскадронов под командой братьев Бориса и Гурия Панаевых австрийская кавалерийская бригада была обращена в бегство, потеряв 80 убитыми, 50 пленными. Захвачены четыре зарядных ящика и много лошадей. В гусарских эскадронах, участвовавших в атаке, погиб 1 офицер (Борис Аркадьевич Панаев), легко ранены четыре нижних чина и несколько лошадей».

– Борис Аркадьевич окончил свою жизнь в топоте и урагане той конной атаки, которую он всем сердцем исповедовал всю свою службу, – срывающимся голосом промолвил подполковник Ковалев, – Царствие Небесное истинно православному воину, героически погибшему за Отечество! – добавил он, вставая и истово крестясь.

Вслед за ним в скорбной тишине встали остальные офицеры и трижды перекрестились.

– Если позволите, господа, я хотел бы доложить вам основную идею, которую Борис Аркадьевич Панаев выразил в своей книге «Командиру эскадрона к бою», которую мне перед выпуском из училища подарил Лев Аркадьевич Панаев. – Выслушав слова одобрения, корнет Пашков вынул из внутреннего кармана кителя небольшую потрепанную книжицу.

– Книга полна кавалерийской удали, натиска и решимости. Так получилось, что ротмистру Панаеву ценой своей жизни удалось поддержать свое учение об атаке, которую он определил так: «…Раз решена атака, она должна быть доведена до конца, т. е. до последнего солдата. Поворот солдат во время атаки недопустим ни в каком случае, – ни проволоки, ни волчьи ямы, – ничто не служит оправданием «ретирады». Жалок начальник, атака части коего не удалась, отбита, а он и цел, и невредим. Пагубно злоупотреблять атаками: отбитые и бесполезные развращают войска. Но когда часть уже пущена в атаку, она должна твердо помнить: «либо победа, либо смерть, – другой исход атаки преступен и должен караться по всей силе военного закона».

– Да-а-а! – удрученно воскликнул подполковник Ковалев, – в лице ротмистра Панаева Россия потеряла неординарного, искренне болящего за службу офицера, православного подвижника, мыслителя и истинно русского патриота! Многие из этих качеств были присущи Борису и в юности, во время обучения в нашей Славной Школе. Он был редким товарищем, истинным рыцарем в отношении своих однокурсников, а впоследствии и полковых друзей, понимал священное слово товарищества в самом высоком его значении. Как часто сегодня извращаются эти святые рыцарские отношения, и как часто высокое имя товарищества дается простому и пошлому собутыльничеству. А ведь товарищество требует одинаково – на войне не щадить жизни за други своя, а в мирное время заслонить грудью или оградить от соблазнов слабовольного товарища. Борис в этом отношении не раз подавал юнкерам замечательный пример…

– А мне вспоминается время, когда я вместе с Борисом Панаевым повышал квалификацию в офицерской кавалерийской школе, – продолжил воспоминания о неординарном офицере ротмистр Юдин, – как-то после учебной езды Борис Панаев ехал на своей знаменитой лошади по опустевшему манежу, неожиданно с его головы слетела фуражка. На моих глазах он, отдав повод, подъехал к фуражке. Лошадь зубами схватила головной убор и подала его всаднику.

– Да она у вас ученая, – сказал я, подъезжая к Панаеву.

– Она и больше умеет, – ответил загадочно он.

И, проезжая мимо меня шагом, он ронял то платок, то портсигар, и лошадь сейчас же замечала потерю, останавливалась, находила и подавала ему находку. Потом он прыгал на лошади через один поставленный стул, заставлял ее ложиться.

– Моя любимица, – сказал он, слезая и нежно лаская лошадь. – Мы с ней сюда вместе в вагоне ехали…

– А я знаю ротмистра Панаева как прирожденного писателя, который берется за перо, только когда в нем назреет какое-нибудь выросшее из глубоких корней убеждение, – вспомнил о герое штабс-ротмистр Разумовский, любитель словесности. – Слог его вполне соответствовал его характеру: точный, ясный, сжатый, сильный, определенный. Много в военной печати говорилось о небольшой его брошюре «Офицерские аттестации», где проводилась мысль о том, чтобы офицеры ежегодно аттестовались комиссией, избранной из их же среды. Но самые благожелательные для него практические последствия имела помещенная в «Вестнике русской конницы» горячая статья под заглавием «Пика», в которой он настаивал на невозможности существования конницы без пики. Пику он считал символом кавалерийского ураганного удара. Возбужденный Панаевым вопрос о пике разрешился тем, что всей коннице пику вернули. Это торжество пики было для него великой радостью, и ознаменовать эту радость он решил необыкновенным образом: взял отпуск и поехал на богомолье. Из Межебужья, где стоял Ахтырский гусарский полк, он верхом направился к чудотворной иконе Ахтырской Богоматери, именем которой назван полк. Все это время он держал в руке пику, чтобы показать ее необременительность.

– Да-а-а! Великого человека потеряла Россия, – повторил удрученно подполковник Ковалев, и в вагоне воцарилась продолжительная тишина, прерываемая лишь перестуком вагонных колес да редкими гудками паровоза. Каждый, наверное, думал о предстоящих боях, возможном ранении или даже смерти.

Мучился подобными мыслями и Степан, думая о свершившейся мечте ротмистра Панаева, считавшего для себя истинным счастьем умереть в бою за Бога, Царя и Отечество.

– Господа, если вы не против, то я продолжу обсуждение обстановки на Галицийском театре военных действий, – прервал затянувшееся молчание полковой адъютант, о котором офицеры, занятые воспоминаниями о погибшем в бою прекрасном офицере и человеке, явно забыли. – И ротмистр Панаев, и Ахтырский гусарский полк, и 12-я кавалерийская дивизия определенно способствовали победоносному наступлению 8-й армии на Гнилой Липе, что в свою очередь позволило провести и успешное наступление соседней 3-й армии, которая отбросила австрийцев к Львову. Согласно директиве главнокомандующего, нашей армии было предписано осаждать Львов с юга, тогда как 3-я армия должна была осаждать Львов с востока и севера. 20 августа воздушная разведка донесла, что видна масса войск, стягивающихся к Львовскому железнодорожному вокзалу, и что поезда, нагруженные войсками, уходят на запад. О том же донесли кавалерийские разъезды, сообщившие, что неприятельские колонны быстро отходят, минуя Львов. Вскоре в штаб 8-й армии поступило донесение от начальника 12-й кавалерийской дивизии генерала Каледина, что один из его разъездов вошел во Львов, в котором противника не наблюдает, и что жители встретили офицера с 12 драгунами очень приветливо. Вот так, господа офицеры, благодаря прозорливости и твердости командующего армией генерала от кавалерии Брусилова в довольно короткие сроки и с минимальными потерями была завершена операция по захвату Галиции, – восторженно закончил рассказ штабс-ротмистр.

– Нельзя забывать и то, господа офицеры, что галицийские победы случились и благодаря наступательной операции Северо-Западного фронта, – воскликнул подполковник Ковалев, – армии которого, неся значительные потери, отвлекли на себя 8-ю немецкую армию от нанесения встречного удара по северному фасу Варшавского выступа в момент, когда на южном фасе шла Галицийская битва. Именно это во многом способствовало войскам Юго-Западного фронта нанести существенное поражение австро-венграм. Да и об огромных потерях в Восточной Пруссии ни в коем случае забывать нельзя!

– Нельзя забывать и то, что в результате первой победы наших войск под Гумбиненом, кровопролитных сражений под Сольдау, Танненбергом и на Мазурских болотах немцам пришлось перебросить свои самые боеспособные корпуса с Западного фронта в Восточную Пруссию, – поддержал подполковника ротмистр Гребенщиков, – а это значительно ослабило германскую армию перед битвой на Марне, что значительно улучшило положение дел на фронте союзников. Правда, позже, когда нам понадобилась их срочная помощь во время контрнаступления немцев в Восточной Пруссии, то они и пальцем не пошевелили, чтобы оттянуть на себя хотя бы небольшую часть германских войск…

– Я слышал от офицеров Генерального штаба о том, что основными причинами поражения в Восточной Пруссии является измена в штабах, – неожиданно довольно резко высказался подполковник-артиллерист, направляющийся вместе с драгунами на фронт после излечения, грудь которого украшал орден Святого Владимира с мечами.

– Господин подполковник, такими словами не бросаются! – возмущенно воскликнул Ковалев, – у вас есть достоверные сведения о предательстве в штабах?

– Есть, – вызывающе ответил артиллерист.

– Чем вы можете это доказать? – спросил явно пораженный таким заявлением Ковалев.

– Своей штопаной шкурой, – ответил артиллерист и, расстегнув китель, рванул ворот белой рубашки. Перед глазами изумленной публики предстал только-только зарубцевавшийся шрам, рассекающий грудь офицера наискосок, слева направо.

– А конкретно? – продолжал настаивать подполковник.

– Будет вам, господа офицеры, и конкретика, – с нескрываемой горечью в голосе произнес подполковник-артиллерист. – После форсирования 8-й армией реки Збруч я получил из рук бригадира Самойлова приказ, полученный им по радиотелеграфу из штаба корпуса, развернуть артиллерийский дивизион на западной окраине города Гусятина. Когда артиллеристами были подготовлены основные и запасные позиции всех трех батарей, прибыл вестовой с новым приказом, в котором начальник артиллерийской бригады приказал мне в связи с ускоренным продвижением войск вперед развернуть дивизион на господствующих высотах, находящихся в десяти верстах западнее Гусятина. Я, как это предписано в уставе, направил на указанные высоты разведчиков и лишь потом двинул первую батарею. Остальным поставил задачу передислоцироваться на новое место, лишь после того как на высоте закрепится первая батарея… – Подполковник прервал свой рассказ и, внезапно побледнев, отчего-то резко повернулся к окну, за которым на большой скорости проносились светлые березовые рощи и глухие перелески.

Молчание затянулось, но никто из офицеров не стремился его прервать. Все прекрасно понимали, почему подполковник так резко отвернул ото всех свои набухшие горючей влагой отчаяния глаза.

– Не знаю, господа офицеры, – справившись со своей минутной слабостью, глухо продолжал артиллерист, – правильно я поступил или нет, не сняв с позиций сразу весь дивизион. Знаю я лишь одно, что теперь до конца своих дней буду винить в этом себя и тех вражин, которые окопались в штабе корпуса. Буквально за несколько минут две оставшиеся на месте батареи были напрочь сметены с лица земли массированным огнем австрийской артиллерии самого крупного калибра. В живых не осталось никого. Вот так-то, господа…

Подполковник вытащил из бокового карман кителя портсигар, достал дрожащей рукой сигарету. Сразу несколько зажигалок стоящих рядом офицеров мгновенно подожгли его табак. Он глубоко затянулся, вперив свой задумчивый взгляд поверх голов окружающих его людей, куда-то высоко-высоко, в бесконечность, где, наверное, должны были находиться души артиллеристов, которых он не смог спасти от смерти.

Степану, так же, как и остальным офицерам, было предельно ясно, что хотел сказать подполковник-артиллерист. Во-первых, то, что радиограмма, направленная из штаба корпуса, была расшифрована и доведена до него в штабе артиллерийской бригады. Во-вторых, то, что приказ из штаба артиллерийской бригады о передислокации дивизиона был передан ему нарочным. Отсюда подполковник сделал вывод о том, что предатель не мог быть в артиллерийской бригаде, потому что австрийцы били по позициям, оборудованным согласно первому приказу, потому что ничего не знали о втором, на передислокацию батарей в другое место. А это значит, что враг завелся именно в штабе корпуса.

«Конечно, – продолжал анализировать про себя обстоятельства гибели батарей Степан, – могло быть и так, что австрийцы попросту успели расшифровать радиограмму». Но хорошенько подумав, решил, что офицер-артиллерист прав, ведь за те несколько часов, которые прошли между получением приказа и началом обстрела противником артиллерийских позиций, просто невозможно расшифровать приказ.

И в то же время корнет прекрасно понимал, что подполковник сейчас на его глазах совершил явно неординарный для русского офицера поступок, потому что в армии было не принято хоть в чем-то подводить не только друг друга, но и старших начальников. Все это кадровый офицер познавал в кадетском корпусе, где ябедники подвергались самым суровым наказаниям со стороны своих товарищей. В училище за то же самое могли сделать «темную» и – что самое страшное – не подавать руки, всегда и везде выражать свое юнкерское, а затем и офицерское презрение. Степан все это познал в полном объеме.

«И это отрадно, – неожиданно подумал он, окинув мимолетным взглядом задумчивые лица офицеров, – что в сознании офицерской касты что-то наконец-то сдвинулось с мертвой точки». Это стало особенно заметно сейчас, когда каждый из находящихся в вагоне офицеров, несмотря на еще существующую кастовость, всем сердцем, всей душой воспринял беду артиллериста как собственную. Наверно, каждый из них стал понемногу понимать и то, что современная война требует от кадровых военных не благодушия и всепрощения, а смелых поступков и конкретных дел. О том, что подполковник-артиллерист человек дела, никто не имел права сомневаться. Еще не до конца заживший на его груди шрам говорил, кричал о том, что не долечивший свою рану офицер рвался на фронт для того, чтобы не только отомстить врагу за понесенную утрату, но и своим умным, умелым и солдатолюбивым командованием дать своим подчиненным хотя бы самый маленький шанс выжить в этой страшной, бесчеловечной войне.

– Вы, наверное, так и не выгуляли положенный лечебный отпуск? – спросил Ковалев с единственной целью, чтобы те из офицеров, кто еще не до конца понял всю трагичность ситуации, воочию увидели новый тип переродившегося в бою офицера, который после всего случившегося с ним не запил с горя, не опустил руки, а стремится на фронт к своим, оставшимся в живых, солдатам.

– Вы правы, – рассеянно ответил герой, постепенно возвращаясь от мрачных грез к реальной действительности, – пока есть время, я просто хочу научить артиллеристов вновь формирующегося сейчас дивизиона бить врага с наименьшими потерями. Скажу больше, только когда войска будут уверены в победе, когда за спиной не будет вражеских соглядатаев, когда командиры, несмотря на существующую еще сословность, будут верны своему воинскому долгу, вот тогда мы сможем сломить хребет сильному, хитрому и коварному врагу…

– Вы хорошо сказали, господин подполковник, – поддержал Гребенщиков артиллериста, к которому у него возникла невольная симпатия, – все российские офицеры, несмотря на существующие между ними различия, должно сплотиться ради единой цели – бить врага по-суворовски, не числом, а умением!

Подполковник удивленно взглянул на ротмистра. Ибо он знал, что еще с незапамятных времен среди офицеров российской армии, в силу сословных традиций между отдельными родами войск, царил неприкрытый антагонизм. Это и понятно, ведь гвардейские и кавалерийские командиры в большинстве своем происходили из знатных и богатых дворянских семей. В пехотных частях офицеры зачастую были из мелкопоместного, обедневшего дворянства, военных и чиновничьих семей. Между этими слоями военного общества пролегала глубокая и широкая пропасть отчуждения. Артиллеристы в этих отношениях находились где-то посередине – они и от гвардии были далеки, и к пехоте относились несколько свысока.

Поэтому поддержка офицеров-драгун, их доброжелательные взгляды вызвали у артиллериста невольное к ним доверие.

– Прошу прощения, что сразу не представился вам, господа офицеры, – сконфузился он и тут же, переборов некоторое смущение, доложил: – Подполковник Гришин Сергей Евгеньевич, командир дивизиона трехдюймовых орудий.

– В каком соединении изволите служить? – поинтересовался адъютант.

– До ранения служил в 21-й отдельной артиллерийской бригаде, – доверительно ответил артиллерист, видя в вопросе офицера не праздный, а настоящий интерес.

– В армии генерала Брусилова? – полувопросительно-полуутверждающе промолвил он.

– Точно так! В 8-й армии.

– В армии генерала Брусилова служит мой сын, – признался Ковалев, – в кавалерийской дивизии генерала Каледина.

– Гусар или драгун? – поинтересовался Гришин.

– Гусарский корнет, – с гордостью за сына произнес Ковалев.

– Я о лихости и дерзости соседнего с нами гусарского полка в первые дни боев премного наслышан, – восторженно отозвался подполковник, – слышал даже, что гусарский корнет, начальник охотников, карту австрийского штаба раздобыл. Благодаря этому мой дивизион за час до форсирования нашими войсками пограничной реки уничтожил почти всю береговую артиллерию противника. И, как правдиво сказал тогда наш бригадир, «войска форсировали пограничную реку с ходу, с минимальными потерями». Может быть, тот героический корнет и есть ваш сын?

– Откровенно говоря, я с ним после производства в офицеры еще не виделся и не разговаривал. Только слышал отрывочные сведения о его службе от однополчан, которые находились на лечении в Петербурге. Но с ранеными разве о многом поговоришь?

– Господин подполковник, – обрадовавшись чему-то, воскликнул Гришин, – я перед отъездом из госпиталя номер «Русского инвалида» просматривал. Там мне попалась на глаза большая колонка фамилий солдат и офицеров, награжденных за викторию в Галицийской битве. Может быть, там и о своем сыне что-нибудь узнаете. Мне кажется, я захватил эту газету с собой, – и подполковник торопливо направился в купе.

Ковалев сначала обрадовался этому, но в его голове неожиданно мелькнула шальная мысль, что в газете могут быть не только хорошие, но и плохие вести. На второй полосе газеты, подальше от людских глаз, обычно печатали списки убитых и раненых.

– Нашел! – радостно воскликнул артиллерист, держа в вытянутой руке свернутую в рулон газету.

Ковалев, почти не дыша, раскрыл вторую полосу и быстро пробежал глазами скорбный список.

«Слава богу, сына там нет», – радостно подумал он и только после этого нашел список награжденных.

Гришин оказался прав, подполковник сразу же увидел имя сына и возбужденно воскликнул:

– Господа! Мой сын стал досрочно поручиком и Георгиевским кавалером!

Со всех стороны послышались радостные слова поздравлений.

– Все мы прекрасно понимаем, что на фронте – сухой закон, – заявил ротмистр Гребенщиков, – но там мы будем только завтра. А сегодня, как старший по эшелону, я приказываю как следует, по-офицерски поздравить счастливого отца, воспитавшего такого героического сына. Владимир Викентьевич! – обратился он к своему помощнику штабс-ротмистру Разумовскому, – сделайте милость, организуйте все, как заведено у нас в полку.

– Будет исполнено, – засуетился офицер и опрометью кинулся к двери. Вскоре вслед за сияющим штабс-капитаном в вагон вошел денщик с подносом, на котором разместилось нужное количество пустых кружек.

Через полчаса штаб-ротмистр пригласил офицеров в вагон, оборудованный под офицерскую столовую.

В импровизированной столовой офицерского собрания все светилось огнями. Белоснежная скатерть, хрусталь и серебро сверкали на длинном, установленном вдоль вагона столе, за которым все офицеры были тут же рассажены по чинам. Во главе стола – помощник командира полка, заслуженный гость подполковник Гришин и адъютант, далее командиры эскадронов и обер-офицеры.

Степан в числе корнетов и поручиков оказался на левом фланге. По сигналу подполковника молодые офицеры встали и, обращаясь к старшим однополчанам, своими звонкими, задорными голосами пропели:

Выдержав классическую паузу, ветераны хриплыми от команд, песен и вина голосами дружно ответили:

С последними словами открылась тамбурная дверь, и вестовые внесли серебряную чару с вином, которая тут же пошла вкруговую, от старших к младшим. Пили из нее и седоусые старшие офицеры, и совсем еще юные корнеты. Чаша, постоянно пополняясь, обходила офицерское собрание не раз и не два, а до тех пор, пока не исчезла чиновная скованность, пока каждый не почувствовал удовольствие и радость от общения друг с другом.

– Господа офицеры! Прошу тишины! – повысил голос ротмистр Гребенщиков и, дождавшись, пока закончатся разговоры, продолжил: – По заведенной в нашем драгунском Приморском полку традиции я хотел бы провозгласить тост за нашего гостя, нашего боевого товарища, с которым, возможно, нам еще не раз придется встретиться на поле боя! За кавалера ордена Святого Владимира с мечами подполковника Гришина!

Офицеры, дружно поприветствовав вставшего артиллериста, осушили рюмки.

– А теперь, – держа в одной руке рюмку, в другой газету, объявил Гребенщиков, – разрешите поздравить нашего боевого товарища подполковника Ковалева с замечательной вестью о награждении корнета Ковалева орденом Святого Георгия 4-й степени за проявленные в Галицийских боях находчивость, личное мужество и героизм!

В вагоне стало шумно. Кто-то из подвыпивших офицеров, явно завидуя боевым успехам Кавалева-младшего, пытались доказать друг другу, что и они не лыком шиты и что, как только представится случай, сумеют показать, на что они способны.

«Разве в этом дело, – думал Степан, слушая их болтовню, – неужели они не понимают, что ни я, ни большинство моих боевых товарищей не стремились и не стремимся к наградам ради наград. Мы просто честно, умело и достойно выполняем свой воинский долг, так, как выполнил его ротмистр Панаев, так, как выполняет его корнет Гришин. Награда для меня – не самое главное в жизни. В предстоящих боях я, наверное, буду рисковать своей жизнью и жизнью подчиненных, но не для того чтобы получить награду, а для того чтобы полк выполнил боевую задачу с наименьшими потерями…»

Поезд неожиданно остановился на разъезде.

Ротмистр Гребенщиков отправил своего помощника узнать, что случилось.

– Санитарный на путях стоит, – доложил штабс-ротмистр.

Все офицеры прильнули к окнам, за которыми стоял состав с огромными красными крестами на вагонах. Было видно, что шла погрузка раненых из прибывших к разъезду телег и автомобилей. Санитарная команда из-за своей малочисленности мало помогала увечным, а потому они кто ползком, кто с помощью менее увечных солдат карабкались в вагоны самостоятельно.

– Господин подполковник, – обратился к Ковалеву ротмистр Гребенщиков, – разрешите отправить в помощь санитарам полусотню Пашкова?

– Отправляйте! – разрешил подполковник.

– Пашков, выполняйте!

– Слушаю, господин ротмистр, – ответил Степан и опрометью бросился в тамбур. Спустившись на насыпь, он быстро добежал до пятого вагона, в котором располагалась его полусотня и, увидев выглядывающего из тамбура вахмистра, приказал: – Всех драгун к вагону! Без оружия и амуниции!

Вскоре перед вагоном выстроилась его полусотня.

– Братцы! Нужно помочь санитарам погрузить раненых и увечных, – не приказал, а попросил Степан и первым бросился к транспортам с красными крестами.

Он не оглядывался, потому что знал, что его драгуны все, как один, ринулись за ним.

Погрузка ускорилась, и вскоре санитарный поезд, дав на прощание длинный гудок, освободил путь, уступая место многочисленному пополнению, спешащему на фронт, чтобы через некоторое время выдать постоянно курсирующим с фронта в тыл и обратно санитарным поездам новую порцию исковерканной, растерзанной войной человеческой плоти.

Эти мысли роились в голове Степана после того как он, справившись с заданием, возвратился в вагон. При его появлении шум стих. Офицеры даже в своей последней мирной попойке посчитали невозможным веселье, когда вокруг стонут раненые и увечные. И хотя эти стоны до господ офицеров не доносились, все прекрасно понимали, что вскоре и они могут быть в таком же положении, как и эти временные пассажиры санитарного поезда.

И, чтобы как-то поднять настроение офицеров, ротмистр Гребенщиков предложил:

– А не спеть ли нам нашу, драгунскую полковую?

С последними словами драгунского гимна Степану и в самом деле показалось, что душевная рана, полученная им при виде увечных и раненых солдат, постепенно стала рассасываться. Другие мысли будоражили теперь его воображение. Его больше вдохновляла медь трубачей и непременное героическое будущее. На меньшее он не согласен.

Поздним сереньким осенним днем поезд прибыл в Проскурово, небольшой и чистенький городишко, который, казалось, и война-то как следует не захватила.

Драгун, приступивших к разгрузке, встретил редкий моросящий дождик, с резкими порывами ветра, скидывающими под ноги прохожих, спешащих куда-то или беззаботно прогуливающихся по перрону, огненно-красные листья клена и оранжево-желтые листья ясеня. Пытаясь сбросить прилипший к сапогу кленовый лист, охвативший хромовый, начищенный до блеска носок своими кроваво-красными пальцами, Степан невольно подумал: «Если здесь, на перроне, мне чудится кровь, что же ждет меня на самом фронте?» Но он быстро отбросил эту слишком сентиментальную мысль и, не разбирая дороги, прямо по лужам вместе с остальными офицерами направился к невзрачному зданию станции, за которым во всей своей провинциальной красе открылась довольно унылая и пустынная привокзальная площадь, на которой офицеров, направляющихся к месту постоянной дислокации, ожидал командир полка и штаб-офицеры.

– Ваше высокоблагородие, господин полковник, воинский эшелон с личным и конским составом пятого и шестого эскадрона прибыли без происшествий…

– С прибытием! Владимир Михайлович, – перебил докладчика полковник Слатин и крепко пожал руку. Затем он поздоровался со всеми прибывшими на поезде офицерами и только после этого, заслушав доклад своего заместителя по хозяйственной части подполковника Попова об окончании разгрузки эшелона, объявил:

– Военный лагерь драгунского Приморского полка расположен в сотне верст от наших передовых позиций. Большая часть работ по оборудованию лагеря уже проделаны, но и вам еще предстоит многое сделать, чтобы лагерь приобрел достойный вид. По всей видимости, нам придется в нем зимовать. А теперь, господа офицеры, по своим подразделениям. Проверьте наличие личного и конского состава, а также прибывших на вашем эшелоне ремонтных лошадей и фураж. Жду вас, господа офицеры, в лагере.

2

Несмотря на то что драгунский полк, на взгляд Степана, был достаточно подготовлен к боевым действиям, полковой командир требовал от каждого офицера полной отдачи на занятиях, чтобы они как следует подготовили своих солдат не только к очередному смотру, который намечался начальником дивизии через несколько дней, но и к ведению боя в самых сложных условиях. И потому полевые занятия и учения проводились так же каждодневно и интенсивно, как и в период подготовки к высочайшему смотру. Все это во многом способствовало тому, что моральный дух солдат и офицеров был в полку чрезвычайно высок. Драгуны буквально рвались в бой.

Насколько был выдержан и спокоен Владимир Михайлович Гребенщиков, но и он однажды вечером, обсуждая со своими офицерами итоги очередного рейда по тылам противника, в результате чего кавалерийский разъезд, возглавляемый штаб-ротмистром Усачевым, при возвращении чуть было не попал в засаду и был обстрелян из пулеметов, не сдержался. Грозно помахав в сторону австро-венгров кулаком, он с чувством продекламировал несколько жгучих, призывных строк из «Бородина»:

– Зимних квартир не будет! – радостно прокричал поручик Кравцов, забегая в офицерскую палатку. – Господин ротмистр, господа офицеры, только что получен приказ о подготовке к наступлению! Полковой командир собирает всех офицеров, чтобы объявить этот приказ!

Полным ходом шла подготовка к наступлению, когда в офицерскую палатку шестого эскадрона зашел чем-то озабоченный командир полка. Усадив вскочивших поприветствовать его офицеров обратно, он, обращаясь ко всем присутствующим, сказал:

– Господа офицеры, нам в скором времени предстоит поход в предгорья Карпат. Но, к нашему стыду, мы до сих пор не знаем обстановки в тылу противника на карпатских перевалах. Наблюдения с нашей стороны мало что нам дают. Именно поэтому я обращаюсь к вам, господа, с просьбой подыскать желательно молодого, не женатого, проверенного, смелого и сообразительного офицера, способного, как говорится, «пролезть сквозь игольное ушко», но представить мне схему расположения вражеских частей и подразделений, а также прикрывающих их артиллерийских батарей.

В палатке, где еще несколько минут назад царил громкий говор и беззаботный смех, повисла мертвая тишина.

– Господин полковник, – встал со своего места командир эскадрона, – я скажу за всех моих офицеров. Любой из них посчитает честью выполнить любое ваше приказание…

– Я в этом нисколько не сомневался, Владимир Михайлович. Не в обиду всем вам будет сказано, но для этого дела нужен именно такой офицер, которого я вам обрисовал.

– Разрешите мне, господин полковник, – вскочил Кравцов.

– Но насколько я знаю, у вас в Пскове жена и маленький ребенок, – благодарно взглянул на поручика полковой командир.

– Ну и что? – недовольно пробурчал офицер. – У всех нас есть жены и дети, но это не дает вам права меня от дела отставить…

– Мы еще не старики, чтобы нас командиры списывали… – ворчали ветераны.

– Разрешите мне! – радостно и возбужденно воскликнул Степан. – В отличие от остальных офицеров у меня семьи нет, – привел он самый веский довод в доказательство своего права на участие в деле.

– Но у вас есть невеста, – вставил свое последнее слово Кравцов, все еще надеясь на то, что именно его, а не этого юного корнета направят в тыл врага.

– Я порвал со своей невестой, – сказал словно отрезал Степан и с надеждой на поддержку взглянул на командира эскадрона.

– За время службы в эскадроне корнет Пашков в полной мере раскрыл передо мной многие из своих достоинств, – благожелательно промолвил ротмистр Гребенщиков, – которыми, по-моему, и должен обладать настоящий разведчик. Единственно от чего я хотел бы его остеречь, то это от излишней самоуверенности и форса…

– И в самом деле, форс разведчику совсем ни к чему, – согласился полковник.

– Я буду предельно осторожным и внимательным, господин полковник, – уверенно сказал корнет.

– Хорошо, – после небольшого раздумья сказал Слатин, – я назначаю вас заведующим командой эскадронных разведчиков. С завтрашнего дня я даю вам право отбора в вашу команду младших чинов из любого эскадрона.

– Зачем же, господин полковник, – сменил корнет восторженный тон на деловой, – у нас и в шестом эскадроне достойные люди имеются.

– Да-а, вам, корнет, палец в рот не клади, откусите, – удовлетворенно промолвил полковой командир и, как достойно выполнивший свое дело начальник, с чувством выполненного долга направился в штаб.

Как только полковник вышел, все офицеры сразу же обступили Степана и, глядя на него с нескрываемой завистью, начали поздравлять, после этого со всех сторон посыпались теоретические советы о том, как вести разведку в тылу врага. И тут, как никогда, ему пригодились рекомендации отца, который еще с кадетских пор старался привить ему аналитические способности. Слушая более опытных и мудрых, чем он, офицеров, корнет что-то раскладывал в своей голове по полочкам, а что-то сразу отметал за ненадобностью, словно пустую шелуху.

На следующий день адъютант полка штабс-ротмистр Завьялов ознакомил Степана с приказом о его назначении, со штатом команды, а также сообщил по секрету, что кавалеристам, заслужившим высокое звание эскадронных разведчиков, положены знаки отличия в виде желтого басона вдоль погон. Но кто и где должен эти знаки нашивать, не сказал. Поэтому до поры до времени корнет говорить об этом никому не стал. Ему было чертовски приятно, что, еще не побывав в бою, он уже заслужил знаки отличия.

Вступив в новую должность, корнет первым делом приказал вызвать в его палатку своего помощника по полусотне вахмистра Забелина, младшего унтер-офицера Богдановича и ефрейтора Саблина. Когда все нужные ему драгуны собрались, он торжественно объявил им о своем назначении и о необходимости отобрать из состава шестого эскадрона для команды разведчиков самых ловких, смелых, наблюдательных и желательно грамотных солдат.

– А сколько человек-то надо, ваше благородие? – спросил вахмистр.

– Пока человек тридцать. Но это должны быть добровольцы, – предупредил корнет.

– Знамо дело, – вставил свое веское слово Богданович, – на такое дело из-под палки солдата не погонишь.

– Может быть, кто-то из вас не готов стать разведчиком, говорите сразу, не стесняйтесь, я пойму, – оценивающе взглянув на драгун, спросил Степан.

– Таких немае, – ответил за всех вахмистр.

– Теперь касательно тебя, Забелин!

– Я, ваше благородие, – встал, чуть не задев головой брезентовый потолок палатки, вахмистр.

– Ты назначаешься моим заместителем.

– Слушаюсь!

– Младший унтер-офицер Богданович!

– Я, ваше благородие!

– На тебя я возложил обязанности по обеспечению команды необходимым оружием, снаряжением и продовольствием.

– Слушаюсь!

– Ефрейтор Саблин!

– Я, ваше благородие, – подскочил как ужаленный ефрейтор.

– Ты назначаешься отделенным.

– Слушаюсь!

– Я предупреждаю всех вас о необходимости строжайшего соблюдения тайны. Солдаты, допустившие разглашение военных секретов, согласно законам военного времени, будут преданы суду военного трибунала. Всем понятно?

– Точно так, – вновь ответил за всех вахмистр.

– Сегодня все мы займемся индивидуальным отбором нижних чинов, пригодных для службы в разведке. Я постараюсь, по возможности, поговорить со всеми, кого вы отберете. Но главная надежда на вас. Вы люди бывалые и людей в эскадроне знаете лучше меня. По штату у нас должны быть: один вахмистр, один старший унтер-офицер, два младших унтер-офицера и двадцать четыре рядовых. Кто из известных вам унтер-офицеров эскадрона сможет умело и действенно обучать солдат? – спросил корнет.

– Да я и сам могу, – пожал своими широченными плечами вахмистр.

– У вас будет другой круг обязанностей, более сложный, – отрезал Степан и нетерпеливо взглянул на новоявленных разведчиков.

– Среди лучших на последнем высочайшем смотре был старший унтер-офицер Воропаев, – после недолгого раздумья ответил Забелин, – полковой командир пожаловал его тогда за отличную службу золотым червонцем.

– Хорошо. Я лично с ним поговорю. Предупреждаю, что на все про все командир нам дает неделю. В конце месяца я должен представить полковнику Слатину исчерпывающие данные о вражеских войсках, находящихся в полосе предстоящего наступления полка. Итак, за работу! На подготовку людей к делу у нас два дня и две ночи.

Кроме устных занятий по карте и писания донесений разведчики в ночное время выезжали в предгорья Карпат и прощупывали подступы к обороне противника, основательно укрепившегося в горах. Несколько раз небольшим отрядам разведчиков под командой вахмистра Забелина удалось просочиться в слабо охраняемые промежутки между вражескими частями первого эшелона. Благодаря этому еще до начала рейда в тыл противника Степан уже почти точно знал силы и средства, которые противник держал против драгунского полка.

Проанализировав все собранные за несколько дней данные о противнике, корнет точно и аккуратно нанес их на карту и уже хотел было поспешить к полковому командиру для доклада, но немного подумав, остановился.

Он вспомнил, что однажды отец в минуту откровения рассказал ему о своем первом трагическом уроке, который получил во время Русско-японской войны, когда из-за того, что тщательнейшим образом не перепроверил данные и расчеты, предоставленные ему артиллерийскими наблюдателями, он не смог выполнить боевой приказ. Степан дословно помнил то, что сказал Пашков-старший: «Помни, мой мальчик, что люди, с которыми ты будешь служить, по самым разным причинам не всегда будут добросовестными по отношению к тебе, и для того, чтобы полностью быть в них уверенным, необходимо их постоянно проверять и перепроверять…»

«И в самом деле, – подумал он, – где гарантия того, что предоставленные разведчиками данные верны. Я знаю, что большинство из моих подчиненных люди честные и добросовестные, но и они могут ошибаться. Именно поэтому до тех пор, пока не буду в полной мере уверен в точности нанесенных на карту позиций врага, я не буду показывать это свое первое разведдонесение никому», – окончательно решил он.

Вечером, ставя очередной группе задачу, как можно глубже просочиться между вражескими опорными пунктами, корнет спросил вахмистра Забелина, который, как обычно, возглавил разведчиков:

– Ты бывал в тылу врага уже не раз. Скажи, не заметил ли ты там ничего подозрительного?

– Да ничего особого мы не заметили, – задумчиво ответил он, – да и недалеко от линии фронта мы ходили. В прошлый раз только-только до идущей вдоль фронта дороги дошли, а там и рассвет занялся, еле поспели обратно переправиться. Туман помог.

– И что, дорога эта была утром пустынной?

– Перед тем как перейти дорогу, мы с четверть часа понаблюдали за окрестностями. За это время там проехало три грузовика с солдатами и четыре одиночные мотоциклетки.

– А почему не доложил мне об этом?

– Я посчитал, что это нас не касается, ведь вы приказали разведать оборону этих вражин да расположение артиллерийских батарей…

– Запомни, милейший, что разведчик, кроме всего прочего, должен не только наблюдать, но и соображать.

– Виноват, ваше благородие, – вытянулся в струнку вахмистр.

– Не надо передо мной вытягиваться, – сказал недовольно корнет, – я и так вижу, кто чего стоит, и потому ставлю перед тобой такую задачу. Добудь-ка ты мне, братец, хоть одного мотоциклиста. Все понятно?

– Все будет исполнено в лучшем виде, – довольным голосом произнес вахмистр, радуясь тому, что гроза прошла стороной и офицер ему по-прежнему доверяет.

Перед рассветом Степан вместе с неотступно следующим за ним младшим унтер-офицером Богдановичем вышли к месту перехода через линию фронта. Через полчаса в предрассветном тумане наконец-то появились его охотники.

«Слава богу», – прошептал он про себя, увидев, что все драгуны во главе с Забелиным целы и невредимы.

Результат ночного поиска превзошел все ожидания. Вахмистр поспешил доложить:

– Ваше благородие, мы все сделали, как вы приказали, только связист оказался больно хлипким и жить не захотел…

– Ну и что же дальше? Говори скорее, не тяни кобылу за хвост, – сгорая от любопытства, спросил корнет.

– А мы его сумку захватили.

– Где сумка?

– У меня, в мешочке припрятана, – вахмистр начал неторопливо развязывать узел на своей брезентовой торбе, предназначенной для хранения овса, но отнюдь не для перевозки важных документов.

– Богданович, – строго глянул на своего помощника корнет, – ты же обещал мне, что кровь из носу достанешь у интендантов непромокаемые пакеты. Долго я еще буду напоминать?

– Сегодня же и доставлю, вашбродь, – заверил Степана младший унтер-офицер.

В своей палатке корнет вытащил из кожаной сумки вражеского курьера несколько запечатанных сургучом конвертов и карту, сплошь испещренную красными и синими стрелками и значками. Разложив ее на столе, он начал тут же сверять ее со своей, подготовленной накануне. Как он и предполагал, данные разведчиков были неточны или безграмотно привязаны к местности и потому могли попросту дезинформировать командование.

«Все-таки как хорошо, что я не положил эту карту на стол полкового командира», – удовлетворенно подумал Степан.

– Вы что-то хотите мне сказать? – спросил полковник, увидев радостное лицо корнета, заглянувшего в штабную палатку.

– Да, господин полковник. Я нанес на карту обнаруженные во время наших рейдов объекты противника. Правда, на небольшую глубину, – словно оправдываясь, что не смог выполнить в полном объеме поставленную задачу, виновато промолвил корнет.

– И на сколько верст? – спросил явно удивленный неожиданно скорым докладом корнета Слатин.

– Версты на две, – скромно ответил разведчик, разворачивая карту и расстилая ее на столе. – «Гладко было на бумаге, да забыли про овраги, а по ним ходить…» – неожиданно для штабных подозрительно разглядывавших нанесенную на карте обстановку процитировал он Льва Толстова.

– Вы уверены, что все здесь соответствует действительности?

– Я доверяю своим людям, – твердо сказал корнет.

– А мы это сейчас проверим, – промолвил полковник, все еще не веря тому, что разведчикам удалось за такое короткое время добыть столько важнейших сведений о противнике.

– Николай Иванович, – обратился он к своему адъютанту, – подайте мне фотографии, присланные накануне из штаба дивизии.

– Вот результаты недавнего фотографирования с аэроплана пятикилометровой зоны вдоль границы. – Слатин разложил фотоснимки напротив карты и начал сличать. – Феноменально, – констатировал он, – как же вы все это успели добыть?

– Большую часть информации, добытой моей командой, я нанес на карту еще накануне, – скромно ответил Степан.

– А почему же не представили мне ее еще вчера?

– Я считаю, что разведданные надо обязательно проверять и перепроверять. А нынешней ночью мои разведчики перехватили в тылу противника курьера и нашли в его сумке подробную карту, вот я проверил и перепроверил имевшиеся у меня ранее данные.

– Да-а, – удовлетворенно промолвил полковник. – Вы знаете, – откровенно признался полковой командир, – а я был уверен, что вы, именно вы, а не кто другой, сможете с честью выполнить эту нелегкую задачу. И не ошибся.

– Господин полковник, разрешите сегодня команде отдыхать? – спросил корнет. – Я хотел, чтобы драгуны перед очередным рейдом помылись в бане да обмундирование свое привели в порядок. Уж больно они подустали, да и пообтрепались малость.

– Хорошо! – разрешил Салтин. – Только запланированного вами рейда не будет.

– Но почему? – недоуменно и обиженно уставился на полковника корнет.

– Потому что полк получил приказ завтра в четыре часа пополуночи после артиллерийской подготовки прорвать оборону противника и в дальнейшем наступать в направлении населенного пункта Гупалы, расположенного на пересечении дорог, – торжественно объявил полковник. – Так что представленные вами сведения сегодня как нельзя кстати. Благодарю вас за это, корнет.

– Отряд охотников и я рады стараться!

– Вопросы есть?

– Нет! У меня небольшая просьба, господин полковник, позвольте моей команде наступать в составе шестого эскадрона…

– Нет! И еще раз нет! – категорически заявил Слатин. – Вы уже побывали в деле, так дайте и другим показать себя. У штаба несколько другое мнение по использованию разведчиков в предстоящей операции, – уже в более благожелательном тоне закончил он. – У вас, насколько я знаю, почти все уже побывали на той стороне? – спросил полковой командир.

– На вражеской территории побывали все, за исключением меня и младшего унтер-офицера Богдановича, – покраснев до кончиков волос, ответил виновато корнет.

– Что вы краснеете, как институтка? – недовольно поморщился полковник. – Нечего вам там было делать. Ваша задача организовать разведку, а не ползать под носом противника в поисках пули. Пора бросать свои юнкерские замашки, стараться быть «впереди, да на лихом коне!». Тем более что в предстоящем деле вашим разведчикам отводится самая ответственная задача – вывести эскадроны по разведанным вами направлениям с тем, чтобы полк мог с минимальными потерями с ходу ворваться в расположение противника. Справится команда с этой задачей?

– Справится! – уверенно ответил Степан.

– Другого ответа я от вас и не ожидал, – удовлетворенно промолвил полковой командир и, склонившись над картой, добавил: – Давайте определимся с вами, где лучше второму, третьему, четвертому, пятому и шестому эскадронам выйти на рубеж развертывания.

– А первый эскадрон разве в бой не пойдет? – удивленно спросил корнет.

– Первый эскадрон остается в резерве, – пояснил штабс-капитан Завьялов, – так же, как и приданная нам артиллерийская батарея.

Подойдя к карте, Степан указал полковому командиру пять самых удобных и безопасных мест для развертывания эскадронов и, получив разрешение удалиться, направился в свою палатку, чтобы как следует подготовиться к своему первому бою.

Отправив посыльного за вахмистром и унтер-офицерами, корнет начал перебирать свой полевой гардероб. Сначала он сложил на кровати новые вещи, фуражку, китель, шаровары серо-синего цвета с коричневым кантом, высокие хромовые сапоги. Потом вытащил из чемодана широкий поясной ремень с муфтами и наплечными ремнями, кобуру, бинокль в футляре, полевую сумку и флягу. Кожа, подкрашенная в коричневый цвет, приятно пахла и податливо хрустела в руках. Отложив все это, корнет взял в руки тяжелый, вороненый, еще пахнущий смазкой револьвер системы «наган». Не торопясь разобрал его, любовно перебрав все части, насухо протер суконкой. Быстро собрав оружие, он взвел курок и плавно нажал на спусковой крючок, проверяя спуск. Револьвер сухо щелкнул.

«Это хорошо, что спуск мягкий, – подумал он, – не надо будет подтачивать шептало».

Резко выхватив из ножен шашку, Степан легонько провел по лезвию ногтем.

«Молодец, Богданович, – удовлетворенно подумал он, увидев на ногте глубокую отметину, – наточил как следует».

Осмотрев все свое хозяйство, корнет присел на кровати и задумался. Самые разные, отнюдь не героические мысли назойливо лезли ему в голову. Внезапно вспомнилась мнимая похоронная процессия, которую юнкера в шутку устроили в Красном Селе, где в импровизированном гробу он вместо Терентия почему-то увидел себя. Быстро отогнал от себя это наваждение. Но на смену пришла еще более абсурдная мысль. Он вдруг подумал о том, как горько будет рыдать Аннушка, прочитав в «Русском инвалиде» о его гибели.

«Как я дурно поступил с Аней, – запоздало раскаялся он, – надо написать ей хоть несколько строк. А что писать? Ведь я, чтобы стать командиром отряда охотников, при всех офицерах от нее отказался. Ладно, – решил он, – отпишу после боя. И отцу тоже после боя отпишу».

От всех этих мыслей Степану стало как-то не по себе. Он прекрасно помнил эпизод в «Войне и мире» Толстого, в котором князь Андрей размышлял о предстоящем сражении. Корнет искренне хотел, чтобы перед первым боем в его голове рождались только высокие и проникновенные, как у князя, мысли. Чтобы на память приходили только героические события, могущие в предстоящую бессонную ночь поднять его дух и дух его солдат. Но ничего такого в голову не лезло, и Степан внезапно со страхом подумал: «А вдруг я так же, как и Николенька Ростов, испугаюсь в первом бою и сбегу с поля боя. Не-ет! Лучше пуля, чем такой позор…»

– Ваше благородие, вахмистр Забелин, старший унтер-офицер Воропаев и младшие унтер-офицеры Богданович и Саблин по вашему приказанию прибыли! – прервал углубленное душекопание корнета Забелин.

Все драгуны были в походной форме и при оружии. Вахмистр и старший унтер-офицер Воропаев были вооружены наганами и шашками, а Богданович и Саблин – шашками и драгунскими винтовками Мосина.

– Слушайте боевую задачу, – объявил корнет, стараясь говорить отцовским баском. – В ходе предстоящей операции нашей команде предстоит самое ответственное задание, – он внимательно оглядел подчиненных и, заметив, что они слушают его затаив дыхание, продолжил: – Полковой командир надеется на нас, верит нам и поэтому доверил быть впереди эскадронных колонн. Это для всех нас высокая честь и ее надо непременно оправдать!

– Знамо дело, оправдаем! Погоним австрияков до самого их заглавного города, – поддержал Богданович зажигательную речь корнета.

Вахмистр промолчал, но по его лицу было видно, что хоть он и не любитель лишней болтовни, но если прикажут, то в атаку хоть до самого Берлина пойдет.

– Все вы хорошо изучили подступы к обороне противника и потому будете проводниками для эскадронных колонн. Вахмистр Забелин, тебе быть в составе второго, третьего и четвертого эскадронов. А Воропаеву быть с пятым и шестым эскадронами! – Лично определите, кто из разведчиков с какими подразделениями шествует!

– Слушаюсь, ваше благородие! – почти одновременно ответил за всех вахмистр.

– Младшие унтер-офицеры Богданович и Саблин – остаетесь при мне.

– Слушаюсь, вашбродь.

– До особого распоряжения командира полка на все время операции вы со своими людьми подчиняетесь: вахмистр Забелин – командиру третьего эскадрона, старший унтер-офицер Воропаев – командиру шестого эскадрона. Я буду находиться в шестом эскадроне. Вопросы?

– Все понятно, ваше благородие, – сказал за всех Забелин, – разрешите выполнять?

– С Богом, братцы!