Несмотря на знание приемов единоборств и прочие профессиональные навыки, Женевьева была девушкой тактичной. Поэтому она скоро поняла, что только болтается под ногами русских сыщиков, мешая им работать. И когда Арчи сказал, что она на сегодня свободна, Женька сочла нужным уйти. Тем более она поймала себя на мысли, что, хотя уже немного познакомилась с бандитским Петербургом, с самим Питером еще, считай, не встречалась. Ей говорили, что этот город не хуже Парижа, а один знакомый художник назвал его более разнообразным. Надо проверить.

Офис Орлова располагался на Петроградской стороне. Поэтому таксист довез француженку до Дворцовой площади за пять минут (и двадцать долларов). Обычно туристы тотчас устремлялись к Эрмитажу. Но Женевьева хотела сперва познакомиться с городом, а уже потом с его знаменитым музеем. Эрмитаж, как и Лувр, никуда не денется. И она побрела по брусчатке, направляясь к арке Главного штаба.

Сначала ее чуть не сбил юный роллер, крутившийся вокруг Александрийского столпа. Потом еле выскочила из-под копыт рыжей лошадки и колес пролетки, в которую лошадка была запряжена. Тогда Женевьева перестала любоваться ангелом на вершине колонны, а также колесницей Росси над аркой и огляделась. Тотчас она обнаружила, что самая главная площадь города кишмя кишит роллерами, скейтбордистами и коммерчески используемыми лошадьми. Перед Зимним дворцом носился педальный агрегат, приводимый в действие мускульными усилиями чудака, видимо получавшего удовольствие от одного факта, что он заново изобрел велосипед…

Невский проспект, куда она вышла, сперва ничем не удивил французскую гостью. Такая же быстротекущая толпа, кафе, магазины, медлительные автобусы с туристами или табунки японцев и немцев, кучкующиеся вокруг экскурсовода. Лично для себя Женька решила, что она дойдет до конца проспекта. Хотя, судя по путеводителю, привезенному еще из Франции, для туриста должна была представлять интерес лишь первая половина Невского.

Женевьева медленно двигалась в сторону Гостиного Двора.

Гостью удивила разношерстность милиции. Одни из стражей порядка были в помятых серых кителях, так что напоминали скорее мусорщиков, которым жадный муниципалитет не торопится менять рабочую одежду. Зато другие – высокие ребята в красных фуражках – явно получили свою форму недавно. Проехал автобус, набитый людьми в камуфляже. Женька решила, что это все-таки тоже милиция, ибо никакой частной фирме было бы незачем держать такую армию.

Дорожная полиция (ее Женевьева уже научилась отличать по полосатым жезлам и огромным бляхам на груди) то и дело тормозила машины, а потом долго говорила с водителями. На это уходило много времени, и никто не обращал внимания на пешеходов, перебегающих улицы на красный свет.

Женька миновала Казанский собор (почувствовав, как и все гости из Франции, укоризненный взгляд Кутузова) и тут попала в полосу приключений. Сначала она недоуменно простояла минут пять подле старой, неопрятно одетой женщины, сидевшей на картонной коробке. Возле женщины поскуливали и повизгивали пять собак. Самое странное заключалось в названии газеты, которую предлагала прохожим женщина: Женька перевела это название как «Петербургские дворняжки». Собак Женевьева любила всегда, поэтому газету купила.

Не дойдя до Гостиного, девушка остановилась опять. Тут же к ней подскочил бородатый мужчина, пытаясь всучить большой бумажный лист. Женька не сразу поняла, что, пока она тормозила, этот художник успел начать ее портрет. Теперь он просил задержаться на минуту, дабы закончить работу. Женевьеву удивил этот Монмартр почти на середине пешеходного потока, но она терпеливо выстояла еще пять минут. Потом была интенсивная торговля: уличный живописец хотел тридцать долларов, но в итоге получил в три раза меньше и рублями. Возможно, художник торговался бы и дольше, но Женька сразила его фразой: «Вы не Репин и даже не Глазунов…»

Затем к девушке подошли три женщины в пестрых, но грязных одеяниях. Сперва Женька решила, что это беженки из восточной страны, ищущие приют с бесплатным обедом. Француженка пыталась объяснить, что сама в этом городе впервые, как вдруг одна из женщин схватила ее руку, несколько раз провела пальцем по ладони и полминуты что-то тараторила. Женевьева попыталась продолжить путь. Но женщины не позволили ей это сделать. Одна держала ее за правую руку и повторяла: «десять долларов», другая, схватив за плечо, – «десять тысяч», а третья попыталась сорвать сумочку. Стало понятно, к какому племени принадлежат пестрые гадалки. Женевьева аккуратно пнула двух цыганок по лодыжкам, затем зло наорала на них, вспомнив русскую лексику старого Мишеля, которого знали все ребятишки с улицы Пуанте. Говорили, что он некогда сменил офицерские погоны Деникинской армии на ливрею швейцара, но девушка не верила этому: офицеры, пусть даже бывшие, по ее представлению, не могли так ругаться…

Грабительницы оказались сообразительными: не дожидаясь продолжения, они разлетелись, как воробьи при виде кошки, и затерялись в толпе.

Происшествие не очень огорчило Женьку. В конце концов, в Европе цыгане стали более рациональными. И если им приглянулась чья-то сумочка, они просто выхватывают добычу, не пытаясь перед этим предсказать владелице ее судьбу.

После встречи с цыганками она вела себя осторожней. Но никакой опасности не наблюдалось.

Кроме шума машин и говора прохожих, ее немного оглушали отдельные музыканты и целые оркестрики, встречавшиеся на пути. Скрипачам, гитаристам и ударникам, похоже, было все равно, платят им или нет. Вокруг них кучковался народ, иногда плясал, и Женька однажды тоже немножко поплясала возле небольшого джаз-банда.

Она уже перешла мост с четырьмя конями. И здесь не удалось толком полюбоваться монументами и дворцом на правом берегу: подскочивший фотограф закричал сразу на четырех языках, что обслужит лучше и дешевле, чем где бы то ни было. Женевьева, нарочито мешая французский с русским, объяснила, что привыкла фотографироваться лишь когда хочет, после чего двинулась дальше.

Невский стал спокойнее. Здесь, в удалении от Дворцовой и Гостиного, изменилась публика. Стало меньше попадаться туристов. В толпе то и дело мелькали клерки в строгих костюмах, но при этом то и дело попадались граждане, явно заходившие в магазин готовой одежды лет пять назад. Встречались и нищие, причем не меньше, чем на Елисейских Полях. Но здания искупали все. Женевьеве вспомнился один из французских писателей, назвавший Петербург городом контор и казарм. Она уже давно забыла эти слова: такого разнообразия в камне ей давно видеть не приходилось.

Девушка добрела до большой площади с каменной стелой. Женевьева решила, что, по замыслу ее авторов, этому памятнику надлежало конкурировать с Александрийским столпом. Но конкуренции не получилось. Стела скорее напоминала памятник стамеске, невесть за какие заслуги вознесшейся над площадью.

Судя по путеводителю, главный проспект города здесь заканчивался. Дальше был Старо-Невский, выходящий к Александро-Невской лавре. Женевьева решила дойти до нее, а там сесть в метро. Надо было поторапливаться, ибо время клонилось к ночи.

Исчезли туристы. Похоже, этот отрезок проспекта они преодолевали только в автобусах. Зато людей в одежде, напоминающей прилавок секонд-хенда, прибавилось. Женька увидела гражданина, лежащего возле стены дома. Она приблизилась, удивляясь отсутствию интереса других прохожих. Однако запах объяснил причину, заставившую дядю неопределенного возраста превратить тротуар в пляж. «Наши клошары, перед тем как прилечь отдохнуть, чего-нибудь под себя подкладывают. И не спят на Елисейских Полях», – подумала она. Тут же вспомнились герои Достоевского, но Женевьева решила, что про Мармеладова лучше читать, чем, прогуливаясь по улице, натыкаться на его прототип.

Дальше по проспекту, возле дома лежал еще один такой же бедолага, без ног, сжимая пустую бутылку из-под водки. Женьке стало противно, она решила держаться края тротуара: лучше рядом будут проноситься автомобили, чем возлежать «живые трупы». По краю фланировали и какие-то девицы. За четверть часа неторопливой прогулки Женевьева два раза заметила, как шоферы тормозили возле них. После короткого разговора девочки садились в салон.

Возле самой Женевьевы один раз тоже остановилась машина. «Расслабимся на час?» – крикнул парень, сидевший за рулем. В этот момент рядом пронесся автобус, и француженка расслышала только последнее слово. Она решила, что у автомобилиста остановились часы, и ответила: «Половина девяти».

Парень изумленно посмотрел на нее, потом, видимо, понял, что ошибся адресом, и, буркнув «пардон, мадам», захлопнул дверцу. Но вскоре рядом затормозил старый «Вольво». Из машины высунулась курчавая голова, и Женевьева решила, что имеет дело с жителем Иберийского полуострова. «Дэвочка. Дядя Алик приглашает тэбя на день рождения. Тэбе будет очэнь хорошо». На этот раз Женька поняла смысл сказанного, но сделала вид, будто не расслышала, и продолжила путь.

Женевьева рассчитывала, что сейчас услышит за спиной шуршание шин и машина с загадочным дядей Аликом наберет скорость, чтобы исчезнуть среди прочих авто. Однако хотя «Вольво» и поехал, но только для того, чтобы притормозить чуть впереди. Сделав еще несколько шагов, Женька лицом к лицу столкнулась с торопливо вылезшим водителем, которого она сначала приняла за испанца. Но это была несомненная ошибка.

– Дэвочка, ты нэ уважаэшь мэня? Ты торгуешь на Нэвском своей грудкой и не уважаэшь дядю Алика? А дядя Алик – бывший министр. Дядю Алика уважают все мэнты района. Каждый помэдор, который ты кушаэшь, привез в Лэнинград дядя Алик. А еще у дяди Алика есть очэнь большой и очэнь сладкий пэрец. Я хочу, чтобы ты его сэгодня попробовала.

Чтобы у девушки не было сомнений, о каком перчике идет речь, дядя Алик демонстративно почесал волосатой лапой ширинку. Но Женевьеву больше интересовало не хвастливое почесывание бывшего министра, а шаги за своей спиной. В машине сидели как минимум двое пассажиров. И второй из них зашел сзади, чтобы в случае, если «дэвочку» не удастся уговорить добровольно, затолкать в салон силой.

Один из них положил Женьке руку на левое плечо. Не оборачиваясь, она двинула со всей силы локтем назад и по болезненному вздоху поняла: попала точно в солнечное сплетение. Удивленный Алик хотел шагнуть вперед, но француженка ударила коленом в «перчик». Бывший министр взревел как бык, наступивший на противопехотную мину. Девушка отпрыгнула в сторону, но тут выяснилось, что удар локтем в пузо первому противнику был недостаточен. Тот уже успел разогнуться и схватил сзади девушку за шею. Будь на его месте профессионал, для Женевьевы сражение бы на этом завершилось. Но лучший друг Алика еще до конца не оправился от удара, к тому же не знал, что надо делать в таком случае. Поэтому он просто держал жертву. Дядя Алик все еще не мог подняться с асфальта. Его руки скользили по бамперу машины, не в силах подтянуть грузное тело. Опасность пришла с другой стороны. Третий пассажир, толстый крепыш, переваливаясь двинулся к француженке.

– Ты зачем, русская блят, хорошего человека ударила? Я тебе сейчас морду исправлю.

Женевьева поняла, что времени на объяснения нет, ибо второй друг Алика уже отводил руку для размаха. Женька резко дернула головой, попав затылком точно в нос державшего ее уродца, отчего тот охнул и ослабил захват. Тогда девушка, схватив за эту жирную волосатую руку, повисла на ней и, поджав к груди ноги, выбросила их прямо в физиономию стоявшего перед ней. Тот, оглушенный и удивленный, зашатался, но удержался на ногах.

Женевьева не стала ждать, пока держащая ее рука снова начнет давить на шею, а быстро присела, встав на правое колено и подав вперед плечо. Ее противник с разбитым носом неуклюже грохнулся затылком об асфальт, а Женька, перевернувшись через него как кошка, так же по-кошачьи хватанула его пястью полусогнутой кисти в висок и отскочила в сторону, готовясь к новому нападению. Дядя Алик начал приподниматься…

Действие привлекало внимание прохожих. Однако они предпочитали наблюдать его издалека, с расстояния, равного дистанции между краями ринга и зрительным залом…

* * *

Арчи иногда приходилось совершать поступки, о которых впоследствии если и не приходилось жалеть, то вспоминалось с удивлением: и почему я сделал именно так? Вот и сейчас, возвращаясь от знакомого гаишника с Охты, он решил проехать не по набережной Невы, а через Невский. Днем на такое мог решиться только автомобильный мазохист. Ближе к ночи большое движение уже спало. Однако, хотя пробок и больших задержек не было, ехать приходилось все равно медленно.

Поэтому он еще издали увидел на углу Полтавской какое-то уличное недоразумение. Издали происходящее выглядело как дележ братвой одной бабенки. Однако вблизи Николай увидел иную картину. Сама «бабенка» успешно отбивалась от трех «лиц географической национальности». Причем настолько успешно, что одно из них уже лежало в неработоспособном состоянии. Еще через пару секунд Арчи узнал в девушке коллегу из Франции.

Орлов тормознул машину, создав некоторые помехи движению, и выскочил из нее. В этот момент приятель дяди Алика, получивший в челюсть, попытался напасть на Женевьеву еще раз. Девушка не очень сильно ударила его ногой, и он, оправившись, собирался серьезно разобраться с «оборзэвшей шлухой». Но Женька на этот раз не сплоховала. Даже не повернув голову в сторону нападавшего, она резко выбросила ногу вбок и ребром стопы угодила крепышу в нос, да так, что испачкала его кровью свою туфлю.

Арчи подскочил к «Вольво». Но, опуская кулак на затылок бросившегося было снова к девушке Алика, он так рассчитал удар, что был уверен заранее: к тяжким телесным повреждениям его действия не приведут. Парень только отдохнет несколько минут.

Крепыш с разбитым носом поднялся с асфальта. Он, видно, понял, что с момента появления нового действующего лица проблемы переходят на более высокий уровень: девица явно работала с мощным прикрытием. Как всякий удачный коммерс, крепыш понимал: самое главное – уметь остановиться. На этот раз было ясно: ни овладеть девчонкой, ни отомстить ей не удастся. Поэтому он примирительно развел руками:

– Ошибка вышла, дорогой. Не обижайся. Мы девушке ничего не сделали.

Николай уже стоял перед ним и был готов таким же уложить на асфальт и его. Однако бить больше не пришлось. Это наши отморозки порой идут с кулаками на ствол. Тут же народ южный, торговый, всегда умеющий отличить выгодную конъюнктуру от невыгодной.

Дядя Алик, шатаясь, поднялся и направился было к сыщику, но крепыш удержал его, что-то быстро шепча на ухо…

– Они ничего тебе не сделали? – быстро спросил Орлов Женевьеву.

– Они – ничего, – достаточно двусмысленно, сделав ударение именно на первом слове «они», ответила гостья.

После этого Николай обратился к дяде Алику, поняв, что главный здесь он, а не крепыш: уж больно почтительно последний с ним разговаривал.

– Вы имеете какие-нибудь претензии к гражданке Франции?

Сказать, что у дяди Алика отвисла челюсть, значит ничего не сказать. Казалось, его язык чуть было не выпал изо рта. Впрочем, оцепенение продолжалось недолго. И дядя Алик затараторил, причем полностью изгнав из своей речи букву «э»:

– Товарищ офицер, извините. Увидели красивую девушку, хотели подвезти. Она нас не поняла. Если мы ее обидели, хотите, я сейчас ей в этом магазине любую косметику куплю? Или вот, возьмите сто долларов, пусть она сама с вами выберет, что ей надо.

– Засунь их в… – медленно начал Арчи, но, постеснявшись Женевьевы, просто повторил: – Засунь их. И если через минуту… – добавил еще медленней.

К этому моменту крепыш уже успел погрузить в салон своего оглушенного приятеля. Алик, кряхтя и постанывая, залез через переднюю дверцу. Николай потащил Женевьеву к своей машине. Сжимая своей рукой ее руку, он почувствовал, как она дрожит, и удивился: девчонка, почти как одна из этих зрительниц, а удержалась против троих. Но удивляться и успокаивать Женьку времени не было. В любой момент могла проехать патрульная машина, и пришлось бы потратить час-другой на разговоры в отделении.

* * *

Возможно, они ехали по очень красивым местам, но Женевьева не обращала на них внимания. Она все еще дрожала, хотя и более мелкой дрожью, и слушала.

– Это наша Пляс Пигаль. Точнее, таких пигалей у нас много. Эта – самая крупная. Конечно, я, любой другой бывший мент, а может, и просто прохожий, что гуляет здесь годами, проститутку от нормальной девчонки легко отличит. Это у вас они все в кожаных юбках и в ботфортах стоят, ключами поигрывают. Здесь же традиционной рабочей формы нет. Поэтому тот, кому хочется поскорее «расслабиться», смотрит здесь на любую девицу как на потаскуху.

– А если она с ним не хочет?

– Иногда отваливает. Иногда происходит так, как с тобой.

– Николя, скажи, а так может быть только на этой улице? Или везде?

Сыщик задумался, но не потому, что не знал, как ответить. Просто вспомнил историю со Слоном, захватившим девчонку на пригородном шоссе. На секунду представил Женевьеву на ее месте и подумал: может, стоило бы оставить на полу в сауне не два трупа, а три. Раз уж помощник сделал ошибку – так довести ее до конца? Чтобы меньше мрази гуляло вокруг. Да, в те времена, когда в России можно было свободно купить дамский браунинг или «Велодог», они не были так нужны девушкам, как сейчас.

– У нас, – повторил он слова, сказанные Женевьеве, – все может быть. Даже и такое, на другой дороге. Но не часто.

– И у нас так бывает. Ты знаешь, как я попала в сыскное агентство? Тогда я училась в последнем классе лицея. Я путешествовала с Анри по Нормандии автостопом. Мы стояли на перекрестке, когда подъехали два местных байкера. Анри не смог меня защитить…

– …И? – Николай тут же пожалел о своем неуместном вопросе, ибо понял, что Женевьева тоже пожалела о своей откровенности.

– …И я узнала, что есть люди, которые хотят заниматься любовью, даже если знают, что девушка не хочет этого. Анри проломили голову. Он выжил, но не смог работать океанографом, как хотел. Я вырвалась от них с меньшими потерями, потому что Анри их задержал. Когда я бежала по лужам и продиралась через кусты, слыша сзади топот, то поклялась никогда больше не быть беззащитной.

Сперва я училась карате, но тренер сказал, что мне будет легче перейти на ушу. А потом, когда в школе выдавали дипломы, один из членов комиссии спросил меня: чем я намерена заниматься в жизни? Я еще не знала. Тогда он сказал: если ты будешь учиться некоторым другим полезным вещам с таким же азартом, как училась драться, у тебя будет очень интересная работа, на которой ты не соскучишься. С того года прошло пять лет, и я вправду не соскучилась.

– А я думал, ты посмотрела фильм про Никиту, – усмехнулся Арчи.

– Нет, – постаралась улыбнуться гостья, – я всегда была хорошей и послушной девочкой. Моя бабушка до сих пор не знает, кем я работаю.

Женевьева все еще дрожала. На это были и дополнительные причины: она была в легком платье, а к вечеру похолодало и пошел дождь.

– Хочешь коньяка? – спросил Арчи.

Она кивнула, и Николай указал ей на сумку, где у него для разных экстремальных случаев была припасена фляжка.

– Это не коньяк. – Девушка наморщила носик. – А куда мы сейчас едем?

«Куда мы едем? – подумал Арчи. – Ах ты, черт! Лишь только выехали на площадь Восстания, сразу автоматом порулил домой. Забыл про пассажирку. И буду на Петроградке уже через три минуты. Я ж еще в конторе согласился на авантюру, что француженка пока поживет у меня. Как говорится, за язык никто не тянул, а за базар ответишь. Теперь-то точно придется отвечать».

– Вот так, Женька. Жилье на сегодня ты сама выбрала. С вещами хуже. Ты их кинула в конторе. Там уже никого нет: ты слишком долго развлекалась с мужчинами и глазела на Невский. Мне же мчаться в контору, по правде говоря, влом.

– Влом? – удивилась Женевьева.

– И не могу, и не хочу одновременно.

– А я хочу только одного: лечь в горячую ванну.

«Какое сегодня число? – со страхом задумался Арчи. – Вдруг горячую воду еще не дали? Для француженки ванна без горячей воды – еще бо́льшая дикость, чем три насильника на Невском. Пятнадцатое. Позавчера должны были включить».

– Желание исполнится через пять минут.

– Николя, – Женевьева внимательно посмотрела на Арчи, – в квартирах одиноких мужчин обычно можно найти разные полезные женские мелочи.

– Какие-нибудь колготки или электробигуди? Найдем. И зубную щетку тоже.

Женевьева удовлетворенно улыбнулась:

– Ты, ха… извини, забыла, как будет по-русски «одинокий мужчина».

– Холостяк, – подсказал Арчи.

– Ты – профессиональный холостяк, Николя.

– Когда ты вернешься домой, твой запас русских слов заметно увеличится.

– Не исключено, – согласилась Женька.

* * *

Чувство, которое охватило Арчи в подъезде, а затем и в лифте, вряд ли можно было назвать беспокойством. Речь шла скорее о стыде. В парадной свет не горел, и это, пожалуй, было и к лучшему. Зато лифт был освещен ярко, и, пока они ехали до шестого этажа, Николай понял, что словарный запас француженки пополнился как минимум на два написанных в лифте непечатных слова. Услуги переводчика не понадобились, ибо каждое из слов сопровождалось технически грамотной иллюстрацией.

Когда они подошли к дверям и Арчи загремел ключами, чувство стыда усилилось. Николай понял: сейчас глазам гостьи предстоит углядеть еще более безрадостную картину. Последние дни спать приходилось в офисе. Он не помнил, когда убирал дом последний раз. И разумеется, гора грязной посуды была просто свалена в раковину. Впрочем, судя по ее виду, посторонний наблюдатель вряд ли сумел бы определить, как долго она здесь валяется.

Из глубины квартиры навстречу вошедшим, сонно потягиваясь, вылезла здоровенная ротвейлерша. Увидев гостью, она деловито направилась к ней.

– Мэй, свои, назад, – скомандовал хозяин, но Женька уже успела, присев на корточки, сунуть свое лицо к собачьему носу.

– Назад! – строже повторил Арчи, представив, какой «Ам!» произойдет, не понравься пришелица его сокровищу. Однако все опасения оказались напрасными, так как прилично воспитанная и неоднократно премированная на выставках Мэй Квин Лаки Стар О'Кэнэл, вопреки множеству собачьих наук, которым ее обучили опытные кинологи, вдруг начала старательно вылизывать лицо совершенно посторонней француженки. А Женька, жмурясь и хихикая от щекотания влажного собачьего языка, начала почесывать ее за ушами, приговаривая: «Маша, Маша».

Этого Арчи уже вынести не мог. Схватив Мэй за шиворот, он толкнул ее подальше от Женевьевы, велев идти на место. Собака недовольно удалилась под Женькины стенания, что с животными так обращаться нельзя.

– Я лучше разбираюсь, что можно моей собаке, – буркнул Арчи, – лучше попробуй-ка принять ванну.

Из ванной доносился победный рев горячей воды. К счастью, она благополучно уходила в канализацию, не выплескиваясь на пол. «Стоял бы в квартире счетчик, до конца жизни был бы на ответе перед ЖЭКом», – подумал Арчи.

На остальные мелочи: несколько пустых пивных бутылок посреди коридора, брюки, висевшие на открытой дверце шкафа, и т. д. – можно было не обращать внимания.

– У тебя был обыск? – усмехнулась Женька.

– Нет, просто я долго не был дома. Ты когда-нибудь видала что-то подобное?

– Еще в лицее я однажды посетила коммуну хиппи. Один парень, по кличке Эльф, каждый раз придя в свой притон, снимал не только ботинки, но и носки. Их он сразу же вешал на абажур.

– На абажуре в комнате нет ничего, кроме прошлогодней пыли, – заметил Арчи.

– Тогда будем считать, в квартире порядок, – подвела итог гостья и скрылась в ванной.

Николай заорал, что должен там сперва навести порядок, но в ответ щелкнула задвижка.

– Мне приходилось быть в Габоне, – крикнула из-за двери Женевьева. – У тебя жарче…

Пока гостья плескалась в ванне, Николай совершил чудо. Самые грязные тарелки он не стал мыть, а просто разбил и свалил осколки в мусорное ведро. По всему паркету успел пройтись половой тряпкой. Все, что лежало не на своем месте в обеих комнатах, распихал по шкафам. Откуда-то достал вазочку с искусственными цветами, сдул пыль и поставил на кухонный стол. Теперь оставалось чего-нибудь приготовить на ужин.

Из всех продуктов в холодильнике были в избытке лишь яйца. Он достал пять штук и уже поставил на огонь сковородку, как из ванной в облаке пара выплыла Женевьева.

На этот раз это было точно видение, этакая тропическая фея. На ней был лишь старый, драный халат, в котором после ванны Арчи любил ходить по квартире.

Сквозь одну из дыр Арчи увидел на правом плече девушки большой шрам. Николай вспомнил д'Артаньяна и Миледи. Женька предупредила его вопрос:

– Этот сувенир – память о Нормандии. Чтобы я быстрее соглашалась, один из байкеров ткнул меня осколком бутылки.

– Я тебе сейчас другой халат принесу.

– Не надо. Мне этот нравится. Ты собираешься просто поджарить яйца?

– Ты можешь предложить лучший вариант?

– У тебя есть миксер?

Николай вынул из буфета прибор, провалявшийся там без дела несколько лет. Женька разбила яйца над большой миской, накрошила туда остатки сыра, ветчины, помидоров и еще какой-то полуувядшей зелени, сохранившейся в холодильнике. Взбитую смесь она вылила на сковородку. Пока гостья трудилась на кухне, Николай нашел в буфете завалявшуюся коробку конфет и едва початую бутылку «Старого Таллина». Правда, он привык лишь добавлять чайную ложку ликера утром в кофе – остатки сна как рукой снимает. Но подозревал, что нынешней ночью они заснут даже после литра энергетического коктейля.

Восхитительный омлет был поглощен почти мгновенно. После чего сыщик наполнил рюмки.

– За начало совместной работы.

– И за знакомство, – добавила Женевьева.

Она отхлебнула пол рюмки и поперхнулась.

– Извини, я не сказал тебе, что здесь 45 градусов.

– Ничего. Я слышала вашу поговорку, что в Эстонии самые горячие парни. Выпив этот напиток, я поняла смысл.

Арчи не стал разубеждать гостью, а просто налил снова. После третьей рюмки Николай решил, что девушке пора отдохнуть. Он проводил ее в свою комнату, где уже расстелил постель, а сам отправился в столовую. Едва он потушил свет, как услышал крик Женевьевы: «Ой, мышь, мышь!»

«Убить тебя надо, засранец, – любовно подумал про себя Арчи. – Запустил квартиру – мыши развелись. Еще спасибо, что не крысы или гадюки».

Однако когда он прибежал в комнату Женьки, то грызуна там не обнаружил. Да и гостья не прыгала визжа на постели, как в таких случаях принято вести себя дамочкам.

– Убежала, – улыбнулась гостья.

– Знаешь, Женечка, – обиделся Арчи, – кажется мне, никаких мышей тут не было.

– А разве у вас так не принято? – с той же улыбкой удивилась она.

– Как?

– Когда в молодости, то есть кончая лицей, мы путешествовали группой и ночевали в кемпингах, в отдельных комнатах, то девчонка, которая хотела позвать парня, кричала: «Мышь!» И он прибегал на выручку. Выручал около часа. Все знали, что за мышь была в комнате, но только посмеивались.

– Мы если и ходили в поход, то ночевали в палатках. Поэтому обходились без мышей, – ответил Николай. – Иногда девочке надо было сходить на озеро умыться. А она боится волков. Ты же знаешь, в России волков – как у вас мышей. Кто-нибудь провожал девочку до озера, а потом и шел к ней в палатку, потому что она продолжала бояться.

– Николя, давай представим, что мы уже дошли до палатки.

Арчи топтался у кровати, вдруг растеряв былую уверенность. У него в голове вдруг мелькнула неуместная сейчас мудрость: не люби, где живешь, и не живи, где – хм-м – любишь. Еще он попытался запоздало оправдаться про себя, что устал… А может, девочка просто шутит?.. Но все сомнения были прерваны самым неожиданным образом. Со стороны дверей послышалось тихое цоканье по полу. Женевьева испуганно посмотрела в сторону, откуда доносились звуки, схватив Николая за руку. Он успокоил девушку цитатой из старого гусарского анекдота: «Это не шпоры, мадемуазель, это когти».

Дверь распахнулась, и в комнату вошла Мэй, которая, вздохнув, улеглась у постели Женевьевы и, очевидно, никуда не собиралась уходить.

– Я же говорила, что Маша будет меня охранять. Спокойной ночи! – И девушка, отпустив руку Арчи, спряталась с головой под одеяло.