– Герман! Герман! – голос у Эла был сумасшедший. – Он её застрелил! Застрелил Настю! Как такое могло случиться? Кто угодно мог умереть, но только не она!

Часы показывали три ночи.

Он бился в истерике, даже не верилось, что не так давно друг шутил и дурачился.

– Успокойся, дружище! Я понимаю, вас связывали близкие отношения, тебе больно, но постарайся взять себя в руки! Я сейчас же выезжаю, Эл! Слышишь? Я уже в пути!

Трубка помолчала. Эл собрался с духом, а потом сквозь злые рыдания прозвучало хлёстко и резко:

– Если бы не ты, ничего бы этого не случилось!

– Что ты хочешь этим сказать? Эл? Эл!

Трубка перестала подавать признаки жизни.

«Значит, всё-таки Папа? – Я снова отправился по маршруту, который совершал накануне вечером. – Поболтал с нами, отправил с Богом, а потом поехал к Насте на квартиру? Но зачем? Зачем? Для чего был весь этот спектакль со слезами, разговорами о бессмертии и неземной любви к Зине, о мести? Мотивом не могут быть деньги! Ему уже никто не заплатит… А что тогда? Что, чёрт возьми? Что? – Я ударил ладонями по рулевому колесу и перешёл на крик, не заметив, как стал произносить мысли вслух. Педаль под моей ногой ушла в пол, машина неслась по ночному городу с такой скоростью, что для окружающих уже должна была стать невидимой. – Почему существовавшая много лет компания развалилась в одночасье? Почему рухнула давняя дружба? Почему… Одни сплошные “почему”?»…

Я ехал на смерть.

Это ясно.

Но я не готов умереть, не разобравшись, во имя чего эта жертва! Надеюсь, перед тем как уничтожить меня, Папа соизволит объясниться!

Настина квартира была не заперта. Это стало обычаем в последнее время. Незапертая дверь – избитый книжный штамп, но кто знает, насколько этот простой, казалось бы, образ страшен, когда речь идёт не о книгах, а о реальной жизни!

Я чувствовал – меня ждут внутри. С пистолетом или с чем-то ещё, но ждут абсолютно точно! Может, развернуться, не заходя в прихожую, и дать стрекача? Начать всё заново, в другом городе или даже на хуторе, забыть, что произошло после 14 июля, выкинуть из головы свершившийся локальный Армагеддон, унёсший планету под названием «Наша дружба», и жить припеваючи?

Рука отпустила дверную ручку. Многовато их стало в моей жизни, таких ручек, за которые не хочется тянуть… И зрелищ, которые не хочется видеть…

Пора!

Просто так уехать я всё равно не смогу. Стоять на лестничной площадке тоже глупо. Нужно войти и всё выяснить.

Я не крался по коридору, шёл почти без опаски, – чего теперь бояться, если всё решено за меня?

Удар по голове был точным и мгновенно лишил меня сознания.

Открывать глаза не хотелось. В бессознательном бреду мне виделись светлые добрые картины, летние цветущие сады, неиссякаемые фонтанные струи, негаснущее солнце. Слишком яркое, но это не страшно! Слишком уж яркое солнце! И запах! Почему от фонтанов так отвратительно пахнет мочой?

Я опустил руку в холодную воду, а она вдруг прожгла меня, словно тысячи микролаборантов разом решили набрать крови из моих пальцев.

Какое же, чёрт побери, яркое солнце!

Веки приоткрылись, но сон не кончился. Только фонтаны превратились в белёсый туман, но запах мочи не улетучился, и бесконечное соцветие солнечных лучей продолжало уничтожать глаза.

Расплывчатые пятна стали обретать черты: низкий журнальный столик с разбросанным по столешнице хламом, плазменная панель на кронштейне, торшер на высокой ножке – в углу.

Я лежал на кровати. Руки стягивала верёвка, крепко привязанная к спинке. Микролаборанты не пропали, всё так и мяли мои обескровленные пальцы. Ломило поясницу. Фиксированные ноги ныли, узкий ремень оставил на лодыжках болезненные ссадины.

От окна – теперь уже наяву – шпарил солнечный свет.

Я пошевелил связанными руками, почувствовав чью-то ладонь.

Рядом на кровати был ещё один человек.

Эл.

Я мог видеть детали: на столике вовсе не хлам, а мой бумажник и ключи от машины. Организатор этой суперпати основательно пошарил по моим карманам. Я устремил взгляд на ноги. Брюки, к счастью, остались на мне.

Эл тоже был одет. Запах мочи исходил от его штанов. Я прислушался к ощущениям внутри себя. Мочевой пузырь выл на разные лады, но я твёрдо решил не доставлять садисту такого удовольствия – не увидит он меня в мокром!

Эл пошевелился и открыл глаза.

– Что… происходит? Где… мы? – еле выдавил он из пересохшего горла.

– Будем разбираться, – у меня голос звучал чётче, но зато каждое слово отдавалось резкой болью в голове.

Мы не успели перекинуться больше ни словом, как вдруг заиграла песня новомодной группы.

– «Если у тебя есть друг, убей его первым, или он однажды убьёт тебя!» – надрывались колонки. Против солнца выделился танцующий силуэт, выписывающий пируэты, па и фуэте не в ритм и не в такт. Плохо различимые очертания вдруг разразились фальшивым бэк-вокалом:

– Если-и-и у тебя-а-а-а есть дру-у-у-у-уг, убей его-о-о-о-о-о первым, или он одна-а-а-а-жды убьёт тебя-а-а-а-а!

Музыка стихла.

– Никогда не любил эту песню, но сегодня она очень в тему! – сказал «танцор». Вовсе не солнце мешало мне разглядеть его лицо, а тяжёлая непроницаемая чёрная маска. Не как в «Крике» или в «Пиле», без украшений и причуд. Просто чёрный контур, но даже издали видно, что материал очень плотный. Наверное, в таком заменителе физиономии не то что петь, дышать невозможно.

– Папа… Сука! – без эмоций произнёс я. Просто очень хотелось это сказать.

– Что ж, друзья мои, любители несуразных пари! Вот вас и осталось только двое! – словно ведя ток-шоу, разливался соловьём наш мучитель. – Я отобрал у вас всё, что можно поставить на кон! Герман Кондратьевич, делайте вашу ставку – кому из вас двоих я ввёл яд?

Я промолчал.

– Впрочем, ваши ставки уже никому не интересны! Всё, что лежит на журнальном столике, получит только один! И скоро мы узнаем – кто! Надеюсь, ты не против, Герман, что я воспользовался твоей идеей без спроса?

– Сними маску, Папа, твои лицедейства никому не нужны, – устало произнёс я.

Маска покачала головой:

– Время ещё не пришло.

Он придвинул стул, сел на него и вольготно вытянул ноги. Тут же захотелось повторить его движение, проклятые ремни впивались даже сквозь носки.

– Откажешься ли ты от антидота, Герман, если я покажу своё лицо и объясню, почему ты мне так омерзителен?

Мне было всё равно. Лучше умереть, чем обмочиться на глазах у этого ублюдка!

– Откажусь…

Эл странно крякнул, выражая то ли протест, то ли одобрение.

– Ты свой выбор сделал, – голос изменился, он стал напряжённым и серьёзным, неродным и незнакомым; впрочем, маска таким его сделала изначально. Медленно и неспешно убийца обнажил лицо.

Ничто не дрожало в моей душе, она изрядно истаскалась за эти дни. Увидеть глаза Папы, только чтобы всё обрело логический финал, – единственное, чего мне хотелось сейчас.

Убийца подошёл ко мне поближе и наклонился.

– Это для того, чтобы у тебя не осталось сомнений: ты ошибся!

Под маской скрывался не мой старый друг. А странный чувак из соседнего двора, которому мы с Шефом в юности пару раз намяли бока. Отмечу, правда, что сделали мы это исключительно потому, что нам не нравился этот слизняк.

– Ты любил в детстве играть в ножички, Герман? – спросил он тем временем.

– Нет.

– Нет… Как ты относишься к русской рулетке?

– Отрицательно, – ответил я, сам не зная, зачем ввязываюсь в этот диалог.

– Отрицательно, – вторил мне садист. – Тогда почему же ты, такой некровожадный с виду мальчик, когда вырос, решил поиграть с жизнями людей из своей компании? Ты совсем не думал о последствиях, предлагая своё идиотское пари?

– Это была всего лишь шутка!

– Сомневаюсь, что твой друг Шеф громко хохотал, получив нож в сердце. Алина захлебнулась отнюдь не от смеха… Зина не нашла ничего забавного в удушении. Видишь, Герман, похоже, кроме тебя, эта затея никого не повеселила! Значит ли это, что у тебя странное чувство юмора? Или ты так наплевательски относился к тем, кого называл друзьями, что готов был легко и просто расстаться с ними? Как тебе теперь живётся, Герман Кондратьевич? Штаны от смеха не обоссал?

И он без стеснения нажал мне ладонью поверх лобка. Тяжёлый спазм охватил переполненный пузырь. Только бы сфинктер не подвёл! Рука его давила всё сильнее.

– Сейчас ещё грелку принесу, включу воду и стану шептать «пись-пись-пись», – с ненавистью пообещал мучитель. – Я ненавидел всю вашу компанию со школьных лет. Я не забыл ни одного вашего удара, ни одного резкого и бранного слова в свой адрес! И, признаюсь, я страшно завидовал вам с Жекой. Вы были не разлей вода. А я так мечтал дружить с вами! Нет, я никогда не хотел убить вас. Но 14 июля, когда ты предложил дурацкое пари, я взбесился, мне захотелось наказать тебя, Герман! Уничтожить – за одну только идею, появившуюся в твоей безразличной башке!

Он взял со столика бутылку воды и глотнул. Эл застонал. Неожиданно его вырвало.

– Мне захотелось отнять у тебя то, что ты не берёг! Человек хрупок, Герман, сегодня ты болтаешь с ним о погоде, а завтра причитаешь: «Он был так молод! Как жаль…» А знаешь, я ведь нашёл себе друзей! Нас было трое! И они не звали меня слизняком, размазнёй, странным идиотом. Как это делал ты и твой дружок Шеф! Я восхищался вами тогда, мне хотелось быть с вами, пусть даже в те минуты, когда вы издевались надо мной. А потом я забыл обиды детства. Зажил своей жизнью, видел вас иногда, но больше не пытался дружить. Нашёл себе компанию. Нас было трое, да, я уже сказал. У нас появились девушки. Мы собирались вместе, разговаривали, гуляли. Помогали друг другу, а потом без всяких пари я лишился их всех! Мы попали в аварию, и они погибли! А я выжил! Я озлобился, возненавидел весь мир и, наконец, оставшись один, стал искать утешение в алкоголе. Там его нет, поверь мне, Герман.

– Ты выбрал жестокий путь, чтобы доказать мне мою глупость.

Эла опять стошнило, но убийца словно не замечал его.

– Тебе это доказали без меня, Герман. Судьба очень жестокая дама, но у неё есть конкуренты. Имя им – люди. Признаюсь – я застрелил Настю. А вот к остальным смертям не имею ни малейшего отношения. Иногда бомба является детонатором для себя же, – непонятно заключил он и обратил, наконец, внимание на Эла: – Надеюсь, вы уже догадались, кого я отравил? Точно не тебя, Герман. Ты должен лишиться всех и всего! Считай, что своё лицо я открыл тебе в подарок, – не думаю, что долго протяну на этом свете.

– Поделом, – прохрипел я.

– Опять это безразличие к человеческой жизни, – искренне вздохнул садист, – но, похоже, ваш друг Эл совсем не планирует умирать! Могу предложить сделку, Эл! Откровенный рассказ взамен на противоядие. Послушай, Герман, тебе полезно знать, как одно неловкое слово взрывает всё нажитое! Ты – та самая бомба для себя самого!

Эл захрипел и закричал – пронзительно и остро.

– Рези в животе, – констатировал садист, – в этой стадии противоядие ещё действует. Улучшение придёт мгновенно после моего укола! Мы ждём, Эл!

И Эл заговорил.

С детства мальчишка, которого мы прозвали Элом, мечтал быть роботом, машиной без эмоций, чувств и сантиментов. Почему-то ему, в отличие от велтистовского героя, совсем не хотелось быть сострадающим и добрым.

Мы таким его и знали: холодным, сдержанным, временами саркастичным, иногда способным на ободряющую улыбку или скупую похвалу. Он никогда не жаловался на жизнь, не просил советов, не делился с нами своими любовными переживаниями, делая вид, что ему совершенно безразличны встречи и разрывы, происходящие в его жизни. Всегда умел поддержать беседу, легко вливался в компанию, знал много анекдотов, не говорил гадостей про окружающих. Но!

Вечное «но»!

Его душа была для нас потёмками. Не слишком эмоциональный Эл выплёскивал весь негатив в спортзале, выговаривался, как умел, боксёрской груше. Ходил в бассейн, при этом ему не требовались спутники, ездил верхом – тоже в одиночестве. Ему было одинаково хорошо как с нами, так и без нас.

Был такой период, когда он отдалился от нас и больше года не общался ни с кем из компании. Он жил там же, ходил на работу, но где и с кем проводил свободное время, нам было неведомо. По праздникам приходили обязательные поздравления – Эл не забывал нас, но общаться плотнее не желал. Чаще других ему звонил Папа, но и с ним Эл не откровенничал.

– В тот год у меня умерла мать, ты помнишь, Герман, – говорил он сейчас, – мне не хотелось никого видеть. Так бывает, машина без эмоций дала сбой.

Он закашлялся и скривился от боли в животе. Его отчаянно мутило.

Смерть матери двадцатипятилетний Эл переживал, как подросток, – горячо, проникновенно и, опять же, очень глубоко внутри.

– Так мне было проще. Люди редко умеют говорить правильные слова. Обычно в человеческом мозге прописаны шаблоны: «Всё образуется», «Забудь!», «Время лечит»… Я сам прекрасно знал, как пережить утрату. Одиночество не было мне в тягость.

Спустя некоторое время Эл вернулся к нам. Теперь он был обходителен и доброжелателен, искренне интересовался нашими успехами за год, уделял уйму времени всей компании разом и каждому по отдельности. Эл соскучился по нам, это было видно. Особенно радовался он за Шефа, который к тому времени нашёл себе девушку по имени Настя, через неделю должна была состояться свадьба. Эл, естественно, был в числе приглашённых.

И снова эмоции человека-машины дали сбой. После долгой депрессии и добровольного заточения организм требовал вспышки, новых эмоций – и они хлынули безудержным потоком. Эл влюбился в Настю, увидев её впервые на свадьбе Шефа.

Это стало его тайной от всех и даже от себя самого.

Долгие годы тренировок по маскировке собственных внутренних переживаний не прошли даром. Но случилось непредвиденное – после нескольких лет знакомства Настя сама стала оказывать парню знаки внимания, само собой, втихаря от мужа. И Эл сдался – терпеть дольше было невыносимо.

Они начали встречаться. Частенько перебирая норму горячительных напитков, Шеф отправлялся спать раньше всех, а Эл и Настя спокойно предавались любовным утехам недалеко от мирно посапывающего рогоносца.

Шеф, надо отметить, до самой смерти жену в измене не подозревал. Я же знал о внебрачной связи Насти, но молчал. Так уж вышло – я недавно застал их…

– Ты тогда сказал, что всё расскажешь Шефу, – вспоминал Эл, – конечно! Он ведь твой лучший друг!

– Ничего я не собирался рассказывать! – возмутился я. – Мне казалось, что ты ведёшь себя нечестно по отношению к другу! Я считал, что вам самим лучше всё ему рассказать. Они с Настей давно холодны друг к другу, и Шеф мог бы дать развод без долгих прений. Скажу откровенно, мне совсем неуютно было хранить вашу тайну. Рушить семью Шефа мне не хотелось, а молчать…

«А молчать, – продолжил я мысленно, – всё равно что снова украсть у него часы. Подло».

– На сколько хватит твоего молчания, Герман, не знал никто, – встрял садист, – и парочка решает избавиться от тебя, а заодно и от Шефа. В его банковской ячейке скоплена приличная сумма после продажи недвижимости, доставшейся в наследство. Настя давно мечтала стать полноправной обладательницей этих денег. Влюблённые долго мучаются, продумывая план, и вдруг ты подбрасываешь им лакомый кусок – пари! Настя случайно видит имена трёх первых жертв – назовём их так – в листе у Папы, и ей в голову приходит гениальная идея: чтобы скрыть одно-единственное убийство, нужно взорвать планету. Лишние смерти – это, так сказать, издержки производства. Она совсем не желает зла остальным, просто очень сильно желает добра себе. Зная, что Алина ушла из ресторана в растрёпанных чувствах, она звонит ей на мобильник, выясняет, что девушка плещется в ванне, пьёт шампанское и, скорее всего, как обычно, не заперла входную дверь. Она появляется в квартире несчастной брошенной подружки и – о радость – видит ту готовой к отправке на тот свет. Никаких лишних движений: элегантно и по-женски, даже не замочив кончики пальцев с изящным маникюром и не дав очкам съехать с носа ни на миллиметр, Анастасия избавляется от Алины. Что делать дальше, ей пока не понятно, план нарисован в карандаше и на полях, но о деталях новоиспечённая убийца собралась подумать потом. В полиции, как известно, кончину нетрезвой девушки посчитали несчастным случаем. Эти сведения я узнал от самой Насти. Она перед смертью была очень разговорчива, ответила на все мои вопросы и не стеснялась видеокамеры.

Эл рыкнул от всех видов боли – душевной и физической – разом.

Мучитель встал со стула, надломил несколько ампул, не спеша набрал содержимое в шприц и продолжил (как-то невзначай он вдруг сместил Эла на месте рассказчика):

– Парочка изначально планировала внушить всем идею о маньяке, попросить полицию о помощи и тихонько сбежать с деньгами за границу. Кто уж стал бы их следующей жертвой, Настя не знала, но интуитивно решила воспользоваться подсмотренной у Папы шпаргалкой, авось это совпадение когда-нибудь пригодится. Про задуманный Зинаидой шантаж преступной двойке ничего не известно, поэтому внезапный арест Германа после смерти Папиной невесты преступников несколько обескураживает. На допросах арестант мог рассказать лишнего, и парочка понимает, что одновременно с версией о маньяке следует подготовить подставу для Папы, тем более что два хода в этой игре уже сделаны. Дело за третьим. Новая жертва намечена. Отдельно подчеркну, что Зину задушил Эл, от Шефа избавился он же. Я не спрашиваю тебя, Эл, легко ли убивать людей, мне интересно: не тяжело ли убивать друзей?

– Настя была человеком, ради которого я уничтожил бы всё сущее, – превозмогая боль, прохрипел тот в ответ.

– Ничего другого я услышать и не ожидал, – кивнул садист, – рассказываю дальше. Следователь Владимир Немцов неожиданно отпускает Германа. Не знаю точно, но мне кажется, что эта «неожиданность» была оплачена Шефом: незадолго до смерти он занёс Немцову приличную сумму денег. Возможно, просто за очередное свидание, а возможно, и за что-то другое. Так или иначе, Герман оказался на свободе. Естественно, как и задумывала преступная парочка, Герман стал подозревать безработного Папу. Мотив, конечно, хлипок и беспомощен – деньги, но Герману его достаточно. Увы, Папа оказался человеком, а не роботом. Он любил Зину; вероятно, в его угрюмой душе находилось искреннее светлое чувство для всех вас. В общем, он был хорошим парнем.

– Почему ты говоришь о нём в прошедшем времени? – Я дёрнул руки, одеревеневшие настолько, что из них вышли бы славные балясины для кроватной спинки или новая ножка для торшера.

– Потому что он мёртв. Папа, промаявшись пару часов дома, поспешил домой к Насте с предложением начать охоту на убийцу немедленно. Резвая девчонка быстро скумекала, что пришла пора избавиться от назойливого мстителя. Обрисовав вкратце свой план Элу, она отправляет ребят напиваться в «И талию», объясняя, что ловля на живца начнётся именно в кафе. Нужно выпить, чтобы у преступника не возникло сомнений в беспомощности жертвы, а потом отправиться в сторону гаражей – место глухое, там убийца не побоится напасть. Это очередная байка для Папы. На самом же деле в гараже несколько лет стоит старая Настина машина. Агрегат заводится и даже ездит, но вот одна беда – выхлопные газы скапливаются в салоне, система вентиляции в автомобиле отсутствует. Выпив несколько кружек пива с заботливо добавленным снотворным, Папа не оставляет идеи отомстить и сам тащит Эла к месту своей смерти. Очень удобно – в полиции соучастники расскажут, что после Папиного визита из их квартиры пропала связка ключей и что их обезумевший от утраты друг пил коньяк и снова говорил о самоубийстве. Бросив товарища в плену выхлопных газов, подлец возвращается домой и находит труп своей возлюбленной. Видишь, Эл, как бывает в жизни! Вы мечтали, чтобы появился маньяк, – и вот он, перед вами! Самозабвенно выдумывая для друзей версию о подозрительных людях в кафе, ты, Эл, и представить себе не мог, как близок к истине, а уходя от Насти, ты был уверен, что ей ничто не угрожает! Её смерть стала полнейшей неожиданностью, ибо совершенно точно не была запланирована. В планах у любовников было утрясти вопросы похорон и вступления в наследство, а дальше куда-нибудь уехать. Но что-то пошло не так! В панике Эл звонит тебе, Герман, в разговоре он даже проговаривается: «Мог умереть кто угодно, но не она!» Ты принимаешь этот возглас за крик раненой влюблённой души и мчишься другу на помощь. Что-то человеческое в тебе всё же есть, хоть тебе и показались забавными смерти друзей!

– Прекрати! – от волнения я начал оправдываться. – И в мыслях не было желать кому-то смерти! Это, наоборот, была бравада! Способ плюнуть Судьбе в лицо, попытка доказать ей, что нас, дружных и сплочённых, голыми руками не возьмёшь. Мы были, есть и будем единым целым…

– Я тебя понял, – вполне дружелюбно кивнул мучитель.

– А Папа… правда мёртв?

– Увы, да. Пока вы были без сознания, я наведался в гараж. Как ты считаешь, Герман, Эл заслужил противоядие?

– Что за ерунда? Почему я должен решать этот вопрос?

– Значит, у тебя есть сомнения? – довольно усмехнулся этот урод.

Я промолчал. Мучитель взял шприц и ловко сделал инъекцию в вену. Элу на глазах полегчало.

– Я хочу сохранить вам обоим жизнь, но перед тем, как отпустить вас, покажу отрывок видеозаписи. Интервью с Настей. Прошу любить и жаловать! Эл, тебе будет интересно!

Он включил плазму.

– А что стало бы с Элом? – прозвучал за кадром голос садиста.

– Он надоел мне до зубовного скрежета. Его щенячья преданность давно стала мне противна. Думаю, я бы нашла способ от него избавиться. – Настя на плёнке выглядела как тряпичная кукла, у неё шевелился только рот. Наверное, ей тоже досталась порция каких-то волшебных снадобий. – За выполнение грязной работы в этой истории ставлю ему пятёрку, а за всё остальное больше троечки он не заслуживает!

– Достаточно? – садист выключил запись. – Надеюсь, это была не слишком жестокая фраза? Роботу она не причинила боли, верно?

– Верно, – зло ответил Эл.

Садист отвязал мне одну руку. Перестраховывается. Знает, что, окажись мы на свободе раньше, чем он захлопнет дверь, от его тела останутся жалкие клочки, из которых нельзя будет сшить даже костюм для мальчика-с-пальчика.

– Всего хорошего, господа, – мерзко выдавил он, бросив на пол плотную чёрную маску и врубив на полную катушку хит (да какой это хит, это самый настоящий шит – дерьмо, по-английски!):

– «Если у тебя есть друг, убей его первым, или он однажды убьёт тебя…»

Я подумал, что он тут же уйдёт, но он достал пистолет и выстрелил себе в голову.

Мы сели в мою машину.

– Домой? – спросил я.

– Спать, – ответил Эл.

На улице маленьким язычком пламени разгорался летний рассвет. То ли мы двигались бесшумно, то ли мысли в моей голове не давали слышать гул города и собственного авто…

Вокруг было лето. Отличная погода. Хорошо-то как вокруг… И как мерзко – внутри!

Да ещё и в салоне теперь воняло мочой от штанов Эла.

Я прибавил скорости. На пустой дороге она не ощущалась. Что сто двадцать, что сто сорок километров в час – всё едино! Я гнал и гнал, распугивая жирных наглых голубей и редких для этого часа пешеходов.

Гнал…

Куда?

Этого не знал. Одно точно – не «домой» и не «спать»!

– Герман, ты спятил? Что ты творишь? Сбрось скорость!

Но меня охватила злоба. Пассажир на соседнем сиденье убил всех моих друзей, а я по старой памяти везу его «домой, спать»? Ну уж нет, не бывать этому!

Я резко вывернул руль вправо, на отвратительную изрытую просеку. Скорость всё же чуть-чуть сбавил, но и той, что осталась, хватало, чтобы чувствовать дух опасности.

– Там разрушенный мост, Герман! Ты это знаешь! Останови машину! Выпусти меня, придурок!

Эл безуспешно дёргал ручку дверцы. Она не работала. Это знали мы оба.

Эл посмотрел на меня глазами, полными ужаса. Наверное, я сейчас гораздо больше был роботом – машиной, умеющей только давить на педаль.

Я перехватил его взгляд, улыбнулся и подмигнул.

Скоро, скоро покажется мост. Главное, чтобы моей решимости хватило!

– А может, ты и прав. – Эл откинулся на спинку сиденья и отстегнул ремень.

Мне не хотелось думать – прав я или нет. Это тот случай, когда мне было наплевать на вечные «или» и «но».

Машина долетела до заградительной линии, легко разорвала красно-белую предупреждающую об опасности ленту и зависла в свободном полёте.

Я думал о том, что было бы неплохо там, куда сейчас навсегда унесёт нас моя «девятка», встретиться всей компанией. Найти для Алинки тёплые слова, чтобы расставание прошло безболезненно, надавать пощёчин дуре Зинке, обнять Шефа и Папу. Ещё раз убить стерву Настю… Эла я там не захочу видеть никогда!

И хорошо, и плохо, что в жизни есть поступки, равноценные падению с обрыва, – импульсивные и необратимые. Многие называют их сумасшествием, но именно они наполняют всё человеческое существование смыслом…