Некоторые люди готовы утонуть в собственной хандре и утопить всякого, кто, на беду, окажется рядом. Таким людям нравится выискивать поводы для плохого настроения, из всех слов произносить самые печальные, а из всех нарядов примерять именно траурные. Так алкоголики радуются поводу выпить. Они никогда не признаются, что вести о смерти близких вызывают у них сначала вспышку порочной радости: ура, на поминках всегда водка льётся рекой и любую рюмку, даже действительно лишнюю, можно объяснить скорбью. Никто не следит, сколько ты выпьешь, останавливать руку, несущую ко рту порцию за помин души, – неприлично, не по-христиански, что ли. Хотя кто там уже помнит, что и как должно быть по-христиански? Чем более близкий родственник очутился в гробу, тем больше права продолжать неуёмные возлияния, многодневные запои с дебошами, драками и слезами, а любую критику в свой адрес можно пресекать заученной фразой:
– Ты же знаешь, какое у меня горе!
Кто-то, возможно, попытается образумить пьяницу, пожурит, предложит остановиться, вернуться к прежней жизни, даже станет денно и нощно дежурить у кровати горюющего, звонить, говорить ободряющие слова, но истина в том, что алкоголику не нужны ни слова эти, ни прежняя жизнь. Нужен повод – пить снова и снова. Горе же! А то, что была в душе эта неправильная, неположенная, неуместная вспышка радости, – так это искуплено уже, а не искуплено – что ж, плесни ещё, покаюсь.
Галина смотрела на двоюродную сестру и сравнивала её с алкоголиками. Только пьёт её сестра не огненную воду, а жалость к себе несчастной. И с ужасом осознавала, что Свету не переделать! Это не подростковая депрессия, не мимолётные капризы, не блажь, а особенности характера и мировосприятия! Эдакая навсегда закреплённая логическая цепочка: пока болеешь, сидят рядом, покупают игрушки, разрешают смотреть мультики допоздна. Значит, надо чаще болеть. И ведь этот трюк работает не только в детстве! Света это уяснила и перетащила детскую модель поведения во взрослую жизнь!
«Я потеряла маму», «я – дочь предателя-отца». Теперь ещё и «я – брошенная жена гулящего мужа» или как-то так. Галя не сомневалась, что прописана где-то в Светиной голове и формула «я неудачница на фоне двоюродной сестры». По этому поводу Галя, разумеется, должна жалеть её и поддерживать.
– Тебе всё само в руки приплыло, – бывало, попрекнёт младшая старшую. И нет смысла объяснять, что за кажущейся лёгкостью – огромный многолетний труд. Работа любимая, да, Гале она нравится, но любовь не исключает и даже не уменьшает уровня ответственности!
– Да что там у тебя за работа! – пожимала плечами Света. – Сиди себе с детишками, играй! А то и вообще включи им круглосуточный детский канал. А сама почитай или сериальчик посмотри. Ничего не делаешь, а денежки капают.
Галя только усмехалась. Курсы бебиситтеров – лишь верхушка айсберга. Занятия по основам массажа тоже не предел образования – без медицинского диплома собственно массаж делать непозволительно, а вот выполнять комплекс общеукрепляющих упражнений детишкам никто не запретит, но и эти упражнения надо делать грамотно! Галя водила детей к логопедам, выспрашивала, как правильно делать домашние задания, и проводила своим подопечным расписанную специалистами речевую гимнастику. Она подписалась на кулинарный канал, выискивала новые рецепты и способы весёлой подачи полезных блюд. Осьминожек из сосисок, солнышко и всякие забавные рожицы из пюре и овощей она умела делать давно, но хотелось чего-то ещё более оригинального. Изучала Галя и причёски, даже самые непослушные волосы в её руках легко укладывались в косички и колоски, а стоило потренироваться, как выходили и сложные композиции – хоть сейчас на соревнования стилистов. Стоит ли говорить, что перед всякими школьно-детсадовскими мероприятиями Гале приходилось причёсывать не только своих воспитанников, но также их друзей-подружек. Случилось однажды и одиннадцатиклассниц к выпускному принарядить и накрасить – попросили по знакомству. Про совместную подготовку уроков, репетиции к утренникам, заучивания стихов и говорить нечего. Нет, никогда бы Галя не смогла отделаться от малышни круглосуточным каналом. Уж лучше почитает вслух книгу с картинками, а то и вовсе сочинит новую историю по иллюстрациям и детей в эту игру втянет. Мультики тоже смотрят – куда без них, но строго по часам, при этом Галя всегда заботится об осанке и зрении детей! Такое вот лёгкое счастье.
И странно: если Света считает, что быть счастливой так легко, почему же сама проигрывает внутри себя только печальные сценарии? Да ещё и в самой эгоистичной раскадровке. «Я потеряла маму» вместо «моя мама умерла», «я дочь отца-предателя» вместо «мы поссорились с отцом», «я жена гулящего мужа» вместо «в нашей семье появились проблемы». Это заведомое нежелание вовлекать в свой траурный сценарий кого бы то ни было ещё, чтобы, не дай бог, не делить с кем-то положенную только ей жалость. Мама умерла, но мамы не жаль – жаль себя, бедненькую, как она теперь без мамы! С отцом поссорилась – пожалейте, предали! А хоть что-нибудь сделать, чтобы помириться, ты пыталась? Нет, зачем же, тогда жалеть будет незачем!
– Что ты всё к нему лезешь? – возмущалась Света, едва Галя заводила речь о дяде Жене. – Что, думаешь, папаша тебе дом за старания отпишет?
Галю коробило и от подобного предположения, и от появившегося взамен прежнего ласково-беспомощного «папочка» нынешнего хамски-панибратского «папаша». Будто папиросу изо рта только вытащила. Папаша. Слово и само по себе фамильярное, а уж по отношению к дяде Жене и вовсе противоестественное.
– Не говори мне о нём никогда, я знать не желаю этого человека! – Светка мотала головой и затыкала уши, как в детстве: ля-ля-ля, я тебя не слушаю, я тебя не слушаю, бе-бе-бе. И показывала Гале язык, будто они обсуждали пустяки вроде вызывающе короткой юбки: «Ля-ля-ля, я тебя не слушаю, бе-бе-бе, не будь занудой! И пусть жопа торчит, всё равно носить буду!»
«Уж лучше, когда у девиц-подростков из-под юбок жопы торчат, чем когда взрослая кобыла такие глупости несёт!» – в сердцах думала Галя.
– Я замужняя женщина, – гордо произносила Света до развода, – и папаша сам мне на дверь указал.
Галя взывала к Валере:
– Поговори с женой, поезжай сам в Заберезье, пообщайся с тестем по-человечески! Ни один нормальный муж не позволит жене на родного отца наплевать! Ссора-то яйца выеденного не стоит, а последствия могут быть неприятные, если не катастрофические! Чую, Оладьевы что-то затевают, только не могу понять – что!
Валера вяло бубнил, что женился он не на тесте; что будет поддерживать Светку во всём; что он вроде и готов к разговору, но только если Евгений согласится на ряд условий…
В конце концов Галине надоедало слушать это незрелое бормотание, и она прекращала разговоры на опасную тему.
Раз в неделю Галя непременно звонила Евгению. Он всегда был привычно тих и спокоен, будто ничего не произошло, по тону и не разобрать, что сейчас происходит в деревне и какие мысли бродят в голове у дяди Жени.
Уже год Галя не приезжала в Заберезье. Евгений не звал, а она не напрашивалась. Свету с мужем туда калачом было не заманить, теперь безмужнюю Светку, вероятно, тоже. В море Светиной депрессии не водилось ни одной крупной рыбы (читай: здравой мысли), а мелкие лишь беспомощно поднимались к поверхности воды, ловили воздух и будто шептали: пожалей меня, посиди со мной, погладь по голове! Жалеть сестру Гале не хотелось, гораздо важнее было понять, что творят сейчас в деревне эти аферисты Оладьевы. Пару раз дядя Женя вроде как и проговаривался, ронял какие-то туманные фразы про свои сомнения и подозрения, но потом замолкал, считая, вероятно, что Гале это не интересно.
Когда вдруг выдался недельный отпуск, Галя твёрдо решила хотя бы на денёк заскочить в Заберезье.
– Дядь Жень, я на днях к вам заеду!
Голос Евгения моментально стал жёстче. Предыдущие мягкие интонации будто списали за неблагонадёжность, а вместо них построили колкую неудобную конструкцию, которая скрипела и дребезжала при каждом движении голосовых связок.
– Я должен посоветоваться с женой, можем ли мы тебя принять!
– С кем? – Галя осеклась от неожиданности. И всё же вопрос её прозвучал с оттенком недоверия, с каким произносят броское: «Врёшь!» Или ещё хлеще: «Брешешь!», или совсем уж неприличный эквивалент…
– С Алевтиной, – продребезжала фальшью наспех смонтированная конструкция металлического голоса.
Ясности уточнение не добавило, в том смысле, что оставалось загадкой: успел ли Евгений официально расписаться с этой гадиной, или ему всё-таки хватило благоразумия оставить её в ранге… Галя мысленно поискала слово. Любовница – ей не понравилось, но ничего другого в голову не приходило. Вообще ситуация невероятно двусмысленная: бывшая жена соседа вдруг переметнулась к Евгению… Так сказать, от замужества к замужеству через забор перемахнула… Что за страсть её обуяла? Впрочем, Галина привыкла воспринимать людей такими, как есть, со всеми страстями. Лишь бы в данном конкретном случае страсти не привели к несчастью. «Страсти – к несчастью». Гале не понравилась эта неуместная случайная поэзия…
Евгений молчал. Он думал. С ним в последнее время творилось нечто странное, непривычное. Мысли в нём были как будто и собственные, и в то же время чужие, незнакомые и ненужные! Евгений уделял каждой пристальное внимание, каким награждают при прополке сорняк, маскирующийся под морковную ботву или петрушку. Евгений временами даже решался сорвать сомнительное растение, размять в пальцах, поднести к носу, попробовать на вкус. Иногда безбоязненно проглатывал, а порой тут же сплёвывал горькую слюну и жёваный лист. Нет, не петрушка, можно смело полоть. Но нередко становилось по-огородничьи страшно: вдруг всё-таки что-то полезное выдернул вместе с сорной травой? Вот так и мысли путаются: свои с Алевтиниными, с Галиными… Галенькины мысли приятнее, они похожи на его собственные, их бы не пропалывать. Мысли Алевтины тяжёлые, сочные, ветвистые, с мясистыми листьями, они словно заполонили всю голову, сквозь них остальные едва пробиваются. Чтобы убрать такую сорную траву из головы, понадобится немало времени.
– Да ладно, дядь Жень, – Галя решилась, – она ж не жена вам!
И сжалась от ужаса, ожидая ответа.
– Пока нет, но всё к тому идёт.
Галя выдохнула. Ей показалось, что она ещё может предотвратить катастрофу, о которой твердило ей предчувствие.
Голос Евгения вдруг снова стал мягким, будто со склада подвезли что-то, в чём наблюдался временный дефицит, и теперь голос можно снова строить из прежних материалов.
– А знаешь что, Галочка, приезжай на все выходные, если свободна! И…
Он хотел добавить: «…И Светочку попробуй уговорить приехать».
– Что-то нужно привезти? – Галя поняла его «и» по-своему.
– Да-да, таблеток от комаров прихвати… пожалуйста. – Евгений добавил это «пожалуйста» несколько отсроченно, потому как вместо него опять готова была вырваться просьба привезти Свету.
«Светочка и Галочка так похожи между собой. Возможно, снова удастся сочинить память – исправленную и дополненную… Нет и не было никакой Светы, есть только Галя…»
«Как он постарел», – подумала Галя, увидев Евгения. То, как он выглядел сейчас, легко можно было описать коротким словом «сдал». Дяде Жене пятьдесят шесть, но он уже поседел, осунулся, сгорбился и… потух.
– Я рябину срубил… Вернее, нанимал рабочих, чтобы спилили. Дрова колол, обошлось без травматизма. Печь ими уже топил. Сырые – дыму было… Вот так и живём, – вздохнул он, – вчера дерево, сегодня дрова, а завтра уже и зола…
Евгений шёл рядом с Галей от калитки к дому, говорил быстро, суетливо, пытаясь скрыть неловкость за бытовыми подробностями. Начал беседу будто с какого-то прерванного момента, словно с Галей обсуждали уже когда-то рябину и вместе дошли до мысли, что её пора спилить.
На крыльцо вышла Алевтина. Розовый сарафан на пуговицах и чёрные калоши на босых ногах. Она куталась в тёплый шерстяной платок, несмотря на то что воздух был достаточно прогрет. Купаться не тянуло, но и мёрзнуть причин не было. Июнь как июнь: ни жаркий, ни холодный.
Выглядела Алевтина тоже постаревшей, уставшей и, если уж не искать эвфемизмов, больной. Бледная, измождённая, тощая.
«Краше в гроб кладут, – мысленно прокомментировала Галя. – Неужели они не замечают, что оба определённо нездоровы?»
Или это как в поговорке про чужих детей? Свои не так заметно растут: живёшь бок о бок и не замечаешь, что вместо пижамки дитятке впору примерять костюм жениха? Так и Евгений с Алевтиной: привыкли видеть друг друга ежедневно и не замечают метаморфоз. А человеку со стороны сразу всё бросается в глаза: и седина, и морщины, и потускневший взгляд, и бледно-серая кожа…
«Ни дать ни взять – счастливые молодожёны», – с горечью подумала Галя.
А соседи что же молчат? Соседи-то должны видеть изменения? Тактичные? Или равнодушные?
– Евгений, у нас гости? – Алевтина сделала вид, что прищуривается, хотя сразу же узнала девушку, вошедшую в калитку. – Почему не предупредил? Я не готова к визитам посторонних!
– Галочка приехала, – тон Евгения был беззаботным и действительно счастливым. Ему было наплевать, готова или не готова невестушка к гостям. Он понадеялся, что Галочка не приняла близко к сердцу слово «посторонних».
– Мы же договаривались обо всех посетителях сообщать друг другу заранее!
– Аля, – Евгений посмотрел на Алевтину и решительно выдернул с корнем несколько сорных мыслей, – Галочка – моя гостья. Моя гостья в моём доме, – добавил он, и Галина смекнула, что о счастливой идиллии в этой семье речь не идёт.
– Хорошо. Только учти, что готовить твоей гостье в твоём доме, – Алевтина вернула Евгению интонации один в один, – я не намерена.
– Галочка, ты переживёшь мою стряпню?
Галя горько усмехнулась:
– Когда-то в этом доме я сама прекрасно справлялась с готовкой.
– Как долго вы собираетесь у нас пробыть? – осведомилась Алевтина.
– Сколько захочет, – мягко, но весомо произнёс Евгений.
Галя с трепетом вошла в знакомый дом. Разумеется, за год правления новой пассии Евгения внутри многое поменялось. Исчезли Светкины вещи. Ясное дело, что и своих купальника, полотенца, ночной рубашки Галя тоже не обнаружит. Стол начисто вытерт, на кухне порядок – Алевтина хорошая хозяйка, этого не отнять. Но скатерть другая. Галя бы такую не выбрала. Из сушилки пропали разномастные чашки, которых раньше было без счёта, остались две кружки и две тарелки. Рукомойник новый. Разделочные доски те же, но повёрнуты ручками в другую сторону. Любимая Галина прихватка прожжена, странно, что Алевтина её не выбросила.
– Ты проходи, Светочка, проходи. Ой, прости, Галочка… – Евгений оговорился нарочно, так сказать, начал приучать память к новому положению дел: мол, Галочка – это и есть Светочка.
– Ничего страшного, – улыбнулась Галя, хотя, признаться, чувствовала себя здесь неуютно, хуже, чем в незнакомом доме. В изуродованном до неузнаваемости родном гораздо больнее! Да ещё имя на время посещения дядя Женя выдал ей другое! Словно гостевые тапочки!
«Она, а не ты должна была приехать», – означала эта оговорка. И если Галя хоть что-то понимает в жизни, оговорки продолжатся. Вот почему Евгений согласился на её приезд: она – мост, через неё можно добраться до Светки. Но разве сама Галя не затем приехала, чтобы навести мосты? Значит, цели у них общие, а стало быть, и разговор сложится!
Неделю назад была Троица. Надо же, как легко любимый праздник превратился в день грусти и переживаний. Евгений и на кладбище сходил, как привык, и пирогов поел, и рюмку выпил, и послушал семейные истории людей, собравшихся у могил. Только всё ему в этот год было не в радость. Вид крестов и памятников навевал уныние, поутихшая скорбь по Вере подкреплялась скорбью об утраченных здравствующих и ныне живущих, но ставших недосягаемыми из-за ссоры. И мысли показались ему люпинами, зарастившими собственное образовавшееся внутри кладбище. Привести в дом другую женщину – по отношению к Вере не предательство, а вот разорванные отношения с дочерью по вине этой другой женщины… Эх…
Все предания из разряда: а помните, какая удивительная женщина была? Как песни пела, как материлась со вкусом, как на пожаре не растерялась, как Мишку мало́го спасла, а то бы утоп? – казались ему сегодня тяжкими. Случись что, Светочка нет-нет да и припомнит его вспышку гнева. Как из дома выгнал… Да и нечего о нём героического вспомнить: никого не спасал, на пожаре не командовал, на дойку-покос-и-прочие-деревенские-дела Заберезье не созывал.
И даже от пирогов случилось несварение. Всю ночь промаялся. Видно, пироги с ревенём не стоит больше есть. Не его продукт, нельзя ему. Вкусно, но расплатой потом – изжога и боли в животе, чуть не до резей. Про диарею и говорить не приходится.
Он и промолчал. Про испорченный праздник Галине рассказал, а про несварение не стал. Разве дело это – молодой красивой девушке про старческий понос слушать?
Сегодня они с Галей за ветками поехали. Евгений вывез из сарая старую железную тачку.
– Прыгай, – шутя предложил Гале.
– Да вы что, дядь Жень, я тяжеленная!
А раньше Евгений их со Светкой катал. Галя ужаснулась: и ведь ни разу не подумали, две курицы, что возить их тяжело! Про возраст женщин говорить не принято, про вес тем более, но мысленно Галя врать себе не стала: пушиночкой она никогда не была, да и Светку не зря икрой откармливали – патологическую худобу удалось победить.
– Я прошлогодние веники, Светочка, как поссорились, сразу выбросил. Заходил на чердак, а они – с запахом Троицы! Троица прошлого года нашей размолвкой провоняла… А ты мне вроде как праздник вернула! Вот и давай веники заготовим, пусть опять праздником пахнут!
Галя на «Светочку» уже не обращала внимания. Не поправляла. А Евгений со вчерашнего дня всё чаще её чужим именем называл. Иногда извинялся, а иногда – как сейчас – дальше говорил.
Так шли они в ближайший лесок по просёлочной дороге и болтали о том о сём. Больше, конечно, о состоявшейся ссоре. Хотелось Евгению обсудить наболевшее, выговориться. А кому? Не Алевтине же, которая память о Светке из дому выгнала, едва сама заселилась:
– Женечка, не злись, но не будет же твоя дочь играть в старые игры и носить подростковые вещи!
Вроде всё по делу сказано, надо старые вещи из дома вынести, но Евгению не по себе стало от того, как Алевтина Светины следы в доме затирает.
– А зачем позволяли? – спросила Галя.
– Да вроде ж всё верно: сам Алевтину позвал, сам Свету выгнал. Понимаешь, не бывает случайных результатов опыта. Если ты по глупости смешаешь какие-то реактивы, бесполезно кричать: куда ты прёшь, чёртова пена, и откуда ты взялся, тошнотворный едкий дым? А ну-ка, быстро возвращайтесь на свои места, я просто пошутил. Ну или не скажешь же взорвавшейся по твоей вине лаборатории: извини, я был не прав. Если уж рвануло, то рвануло. Сказать-то можно, только стен это не восстановит. И в отношениях так же: я взрослый мужик, должен был понимать, как слова мои отзовутся, чем поступок обернётся, но не предусмотрел, не подумал, рубанул сгоряча… Так оно всегда и происходит. Не подумаешь, несёшься лбом в дверь, даже не даёшь себе доли секунды осознать, что написано: тянуть на себя или толкать от себя. А перед каждым решением эту долю секунды надо себе давать непременно, тогда и шишек на лбу меньше станет… Прочитаешь надпись на двери, и она легко поддастся.
– Психологи бы это сформулировали в ёмкую формулу мышления по принципу «от себя – на себя», – прокомментировала Галя, – а я вот про лабораторию подумала: старую, конечно, не вернёшь, а вот новую на её месте построить можно! Позвоните Свете, пообщайтесь! Вот вы про колку дров говорили. Жизнь – она как эта самая колка! Попался сучок – махни топором посильнее, приложи усилия, переруби, а дальше коли остальные дрова. Да, непросто, конечно: и самому удобно встать, и топор правильно взять, и полено однажды должно всё-таки на трещину решиться! Но зато уж если перерубите обиду пополам, то всё – дальше проще. Вот, от вас заразилась этими деревенскими сравнениями!
Галя вдруг подумала: какой смысл всё это Евгению рассказывать? Он и сам понимает. А Светке примирение не нужно, ей повод для страданий подавай. Не станет она слушать ни про поленья, ни про лаборатории. Она своей внутренней потребностью в трауре живёт, больше ничем.
– А вот тебе ещё сравнение. Я тут недавно гвозди из досок вынимал… Вон берёза подходящая, – он махнул рукой, остановил тачку, – хорошая вроде берёза, от дороги далеко, ветки низко, лист не порченый, не больной, можно срезать.
– Так что гвозди? – Галя тем временем надела матерчатые перчатки и покрыла голову платком, чтоб клещей не понахватать.
– А вот выдёргивал гвозди, – рассказывал Евгений, помогая перебраться Гале через небольшой овражек, – и в канистру их складывал в пластиковую… Пластмассиковую, как Света в детстве говорила. Нарадоваться не мог: какая канистра вместительная. Бросаю гвоздь, второй, десятый – принимает, будто бездонная. Сотый, двухсотый – всё жрёт, ненасытная. А потом один гвоздь в пластике дырочку проделал, за ним второй, третий, и вот уже сто проколов. – Евгений рассказывал, а сам секатором берёзовые ветки срезал и Гале на согнутые руки складывал. – А я так и кидал гвозди сверху, не замечал, что пластик повреждён. Канистру поднял – дно, как по перфорации, оторвалось, гвозди высыпались…
Он помолчал. То ли чтобы сообразить, к чему вообще про гвозди начал, то ли устал говорить. Гале показалось, что он запыхался.
– Это я к тому, что у людей, вероятно, так же. Бросаешь им в душу слово колкое – одно, второе, третье. Вроде и терпят, а однажды – хоп, и донышко прочь! С этой точки зрения теперь отношения с соседями осмысляю. С Иваном и Алевтиной. По гвоздику, по гвоздику… «Сосед, колодец тут поставлю?», «Сосед, можно дровишки положу?», «Заборчик чуть по твоей территории проведу?», вещи Светочкины выброшенные… Всё это гвоздочки, которые в моей душе что-то пробивают, вот-вот рванёт канистра…
– Ой, дядь Жень, хорошо, что вы сами заговорили. – Галя трясла чёлкой, пытаясь отогнать назойливых комаров, но поняла, что головой не справится, дошла до тачки, уложила в неё срезанные ветки и стала разгонять надоедливый рой руками, пока дядя Женя новых веток не нарезал. – Я боялась, что мои сомнения насчёт порядочности семьи Оладьевых вам не понравятся, не впишутся, так сказать, в вашу теорию, что все люди хорошие. А они точно не хорошие, дядь Жень, и со Светкой вас нарочно поссорили и в доверие к вам втёрлись… Когда вы Алевтину женой назвали, я аж вздрогнула. Дядь Жень, вы можете мне пообещать, что не станете на ней жениться? И что со Светкой поговорите – пообещайте, ладно? Ей сейчас поддержка нужна, – Галя усмехнулась, – ей всегда поддержка нужна, а после развода особенно.
Про развод Евгений от Гали уже знал. Денег иногда через неё Светочке на карточку переводил, хотя жил небогато: по-прежнему случайными заработками пробавлялся в ближайшем городке. И всё же без раздумий счёт ради дочери опустошал подчистую.
Надо сказать, что Света и к Валере до сих пор за деньгами не стеснялась обращаться. Работать так никуда и не устроилась. Но к чему сейчас обсуждать моральный облик двоюродной сестры? Галя была готова её до старости содержать, лишь бы восстановился мир и всё стало как прежде.
– Обещаю, Светочка, обещаю. Позвоню и поговорю.
– И что любите её – скажите непременно! Алевтине не верьте, ненатуральная она какая-то, лживая…
Галя тогда ещё добавила слово «мутная».
Побродили они в тот выходной с дядей Женей по участку да ещё пофилософствовали.
– Вот, – говорил Евгений, – крыжовник посадил, бесшипный. Легко собирать.
– А не должен быть крыжовник бесшипным! И роза не должна! – парировала Галочка. – Это прям мечта человеческая: пусть всё вокруг будет голое, ровное, доступное, беззащитное, чтобы подошёл и сожрал на раз! Так и животных без зубов и когтей выпускать начнут, чтоб не кусались и не царапались! И у человека отберут право огрызнуться! А всю жизнь хорошим не проживёшь, это даже ненормально – всю жизнь быть для других съедобным и доступным.
Евгений усмехался.
Или остановятся у вьюнка, душащего смородину.
– Вот ведь какой, – сокрушается Евгений, – с виду тоненький, цветочки беленькие, чуть не кружевные, а куст обвил так, что целые ветки гибнут. Паразит, одним словом!
– А нечего подпускать к себе кого попало! – отвечала Галя. – Смородине от сорняка, растущего поблизости, никуда не деться, а люди вполне способны осознавать, кто с ними рядом растёт и пакостит!..
Проходя по участку, Галя наступила на забытую в траве тяпку и довольно болезненно получила по лбу деревянным черенком. Оправившись от неожиданности, она засмеялась и сказала:
– Почему тот, кто придумал поговорку про грабли, не предупредил, что на тяпку наступать ничуть не приятнее?..
Уезжала Галина с лёгким сердцем.
– Ну вот и пропололи немножко, – на прощание Евгений сказал что-то непонятное, совместной прополкой они не занимались, но Галя привыкла к афористичности его высказываний.
«Мысли мои пропололи», – додумал Евгений, но пояснять для Гали не стал. После её отъезда он тут же решился и на разговор с Алевтиной:
– А ты не думаешь, что мы всё это зря?
– Что зря? – Алевтина отложила журнал и поднялась из кресла.
– Жить в одном доме зря затеяли. Может, не стоило?
– Это тебя твоя гостья так накрутила?
– Почему сразу накрутила? Просто озвучила то, что давно вертелось у меня в голове!
– Вертелось у него! – Алевтина подошла к Евгению и посмотрела в глаза. – Малолетняя свиристелка приехала на один день, налялякала дурацких песенок, а ты и рад ей подпевать! Не думал ли ты, дорогой мой, что девочке, прожившей меньше четверти века, женихов искать просто и в жизни что-то менять тоже просто! И оговорить кого угодно просто: не верь этой тётке, она плохая, она научит тебя недоброму. Такие размышления оказались для неё доступными, а другого понять не смогла: что тётка в седьмой десяток шагнула, что тётка бросила насиженное место, где жила, между прочим, в достатке, какой тебе, Женечка, и не снился! Что тётка жизнь свою со скалы сбросила, потому что думала: ухожу к порядочному, доброму, честному человеку от мужа-скандалиста, у которого что ни день – то война, борьба с кем угодно и сколько угодно, лишь бы отстоять свою правоту, лишь бы выгоду получить! Да, Женечка, как бы тебе ни было противно, иногда люди, чтобы добиться высшей справедливости, совершают низкие поступки. И Ванюша наш из таких! Знаешь, как он чаще всего меня называл, Жень? Не знаешь? – На глазах Алевтины выступили слёзы. – Дурой называл, Жень. Гадиной, тварью. Дрянью. Думаешь, по имени часто звал? Может, любимой? Алечкой? Цветочком аленьким? Если уж и по имени, то казалось, что он прежде какие-то помои внутри себя разгрёб, чтобы в них моё имя найти. Найдёт, двумя пальчиками брезгливо поднимет из остальных отбросов своей души, протянет мерзко: «Алевти-и-ина, поди-ка сюда», будто кошку в горшок носом натыкать хочет! Вот я и подумала: наконец-то к солнышку пришла, к золотому рассвету своей жизни, хоть на седьмом десятке потешу бабскую душеньку, поживу с любящим мужем. А то кажется, что я сильная, крепкая с виду, так и любить меня не надо! А он, этот порядочный и любящий, год попользовался и устал! Зря, видите ли, всё затеяли! Я тебя за язык тянула? Дочь из дома гнать велела? Приезжать им запрещала? Вещи выбросила? А зачем они здесь, вещи эти? Ни по размеру, ни по росту, ни по возрасту уже никому не подходят!
И Евгений призадумался, в речи Алевтины поверил. И она сама себе едва не поверила.
А может, и правда эта импровизированная исповедь, затевавшаяся как актёрский монолог, вдруг перешла в излияния истинно человеческие? Ведь любила она когда-то Оладьева. Любила. И замуж шла по любви. Нравилось, что он оборотистый, что рукастый, что добиться своего может, семью содержать. Нравилось, что сама ему под стать: хитрый план способна придумать, кого угодно ради мужа вокруг пальца обведёт! А он не ценил! Принимал как должное! Даже спасибо цедил сквозь зубы, словно это спасибо тоже за помои считал – с брезгливостью из себя выуживал.
Вот бывает же так! Теряешь в отношениях с человеком нить повествования, логику изложения, возвращаешься на несколько абзацев назад и с удивлением осознаёшь, что и предшествующий текст был бессвязным и несуразным. Вот с Иваном – бессвязный текст, а с Евгением проза могла бы сложиться в чувственные тома…
Сказать Евгению всё? Признаться, что по расчёту к нему шла, а теперь убежища здесь ищет от прежней жизни? Далеко от неё убежать не удалось, от жизни этой! Да хоть не под одной крышей с тираном! Ради сына вернуться? Да сын взрослый, в матери не нуждается. А к Ивану не хочется. У забора шутила, издевалась, а сейчас поняла, что и тогда много правды сказала, и Евгению сейчас себя истинной выставила. Рассказать? И про таблетки? Как травит человека, давшего убежище? А промолчит, так всё равно однажды вскроется – Иван от злости правду скажет, это ему недолго. Не получит своё и в поисках справедливости всю вину на неё свалит. Алевтина поняла, что загнала себя в капкан. И к прежнему мужу не хочется, и с нынешним – если вообще распишутся – долго не проживёт: сама же его и убивает.
Евгений обнял. Дал выплакаться. Алевтина постояла, уткнувшись в его плечо, поразмышляла, что делать дальше. А что уж тут поделаешь: надо завершать начатое…
На звонки Галины Евгений отвечать перестал и со Светой мириться раздумал.