Алевтина готова была поверить, что влюбилась в Евгения. Он разительно отличался от Ивана, делал истинно дачные романтические сюрпризы: мог нарвать огромный букет ромашек или наполнить горсти лесной земляникой, попросить Алю закрыть глаза и скормить ей эту землянику прямо из ладони.
Алевтина мысленно звала Евгения «санаторием». Реабилитацией после резкого, вспыльчивого муженька.
Иван наблюдал за каждым её шагом. Где бы ни находилась, Алевтина всегда чувствовала, что за ней следят: сквозь балки забора или через окно летней кухни, с чердака или с веранды. Тяжёлый взгляд Ивана преследовал её, даже когда она была уверена, что скрыта бревенчатыми стенами. Ещё бы: развод фиктивный – и брак с Евгением должен быть фиктивным! Всё быстро и просто: разводимся, откармливаем соседа таблетками, а дальше ждём, пока умрёт. Потом – наследство и повторный брак с Иваном. Всё строго по плану!
Таблеток должно хватить. У Алевтины недавно от онкологии умерла тётушка. После её смерти осталось достаточно «Метрокса»[1]. Тётушке вместо необходимого препарата скармливался глюконат кальция – благо по цвету и размеру таблетки было не отличить. А исходное содержимое выданной в диспансере банки Алевтина ссыпала в другой пузырёк. Выбросить лекарственное средство рука не поднималась – авось ещё зачем-нибудь сгодится. Тем более что был у «Метрокса» очень полезный побочный эффект: у людей, не имеющих онкологического заболевания, он мог спровоцировать рост опухоли. На семейном совете было постановлено угостить Евгения таблетками именно с этой целью. Самостоятельно молодой и не жалующийся на здоровье сосед отправиться в мир иной соберётся, вероятно, ещё не скоро, а использовать какие-нибудь другие яды опасно, да и взять их неоткуда.
Развод – замужество – наследство – замужество. Отличная схема. Деталька к детальке. Кирпичик к кирпичику. Из которых в итоге складывалось новое всемогущество, которое опять оказалось с дефектом.
Алевтина с садистским наслаждением издевалась над Иваном – это было её своеобразной местью за бесконечный надзор. Она дразнила его через забор, как тупого злобного пса, бросающегося на каждого, кто замахнётся палкой или попытается утащить из-под его носа сочный недогрызенный мосол. Иван был собственником, он давно охладел к Алевтине, а может, никогда и не пылал, но всё же несколько раз словесно подчеркнул, что достоверность в новом браке ей надлежит соблюдать с оглядкой.
– Узнаю, что мудак Женька тебя трахал, убью обоих!
– Знаю-знаю, – хрипло посмеивалась Алевтина, – я лишь суррогатная мать. Вернее – суррогатная жена, которая должна выносить для тебя заветный участок, родить точно в срок, но при этом зачатие должно произойти максимально непорочно! Всё сделаю, зайчик, – глумливо добавляла она, зная, как бесят Ивана уменьшительно-ласкательные суффиксы и всякого рода семейные прозвища.
Каждый услышавший их разговоры, которые – сколь бы мирными ни казались – всегда являлись перебранками, задумался бы: как такие люди вообще сошлись и, самое главное, зачем поддерживают союз, исполненный взаимной ненависти и презрения?
Иван стоял, глядя в щёлку между двумя металлическими секциями. Ему эти шпионские страсти были поперёк горла, но встречаться открыто сейчас казалось неразумным. Смерть Евгения и последующий повторный брак Алевтины вызовет толки и пересуды, но пусть лучше говорят, что она мечется между двух мужиков, чем посчитают убийцей.
Алевтина рада была бы и совсем не видеться какое-то время: отдохнуть от этого больного ублюдка…
– А что, милый, если я вдруг не захочу снова выходить за тебя замуж?
Истинное всемогущество! Весь он, этот идиот, у неё в кулаке. Станет плясать под её дудку, если хочет получить свой чёртов участок. Мёдом ему там намазано, тьфу. Золото, что ли, искать собрался или нефть качать? Бывают же такие заскоки! Синдром нереализованного желания, так вроде это называется? Вот у её муженька синдром перерос в манию. Хочет он этот участок, спит и видит, с криком просыпается, если снится, что сделка опять сорвалась. Гонка за вечным ускользающим счастьем – мучительная, болезненная, и ничем эту боль не унять, не затмить, придумай хоть тысячу хобби и прочих замен, ни одна из них не покажется равноценной!
– Не делай из меня сумасшедшего, – зло шипел на неё Иван, – ты такая же ненормальная, как и я, иначе не согласилась бы на всё это! Что молчишь, нечем крыть?
– Крыть мне тебя всегда есть чем – матом, – огрызнулась она, – а молчу, потому что подсчитываю, хватит ли у меня «Метрокса» на двоих.
– Если ты, дрянь, вознамерилась убить и меня, сразу оставь эту дурацкую затею, с того света достану и отомщу!
– Так и вижу тебя приходящим из ада, чтобы забрать свой штакетник! Но помни одно, милый: без меня ты никогда не станешь хозяином этого участка!
– Ты какая-то невообразимая тварь! – от злости он сплюнул на землю. – Смотри, как бы самой не пришлось когда-нибудь попросить у меня помощи!
– Какой помощи, Ванечка? Я теперь, может, хоть поживу по-человечески, не как на вулкане. С нормальным мужем, а не с уродом, который рукоприкладством решает любые споры. Что, милый, думал, всё будет как ты хочешь? Сегодня развод, завтра свадебка? Сегодня отпустил, завтра снова приманил, а я и рада? Фиг тебе.
– Ну и сиди себе с этим лохом бесхребетным, – Иван перестал сердиться. Дразнит его, сука, дурачится. Вернётся как миленькая и участок за собой переманит.
– Некоторые, Вань, именно такой вот «лошизм» называют порядочностью. Но тебе и слово такое незнакомо, правда?
И вдруг добавила с усмешкой:
– Обоим нам с тобой незнакомо…
И по этой усмешке можно было понять, что этих людей всё-таки связывает гораздо больше, чем они пытаются показать. Что совместные злодеяния доставляют обоим совместные же удовольствия. За годы брака они устали друг от друга, но снова вернутся в привычный плен, потому что там они оба могут быть собой, признаваться друг другу в пагубных страстях, насколько обоим этого хочется, без риска быть непринятыми и непонятыми. В конце концов, чувства супругов в браке – это проявление стокгольмского синдрома. Один захватчик, другой жертва, иногда – с обменом ролями.
– Эх, сказал бы, что любишь, я бы непременно поклялась тебе в верности, пообещала вернуться и принести в клювике заветные сотки земли.
– Пошла вон, – огрызнулся Иван.
– Любишь ты резкости, Ванечка. А резкий человек должен быть ещё и умным, иначе резкость его не для правды, а сплошная агрессия.
– Пошла вон, – только и повторил Иван.
– И ты не хворай, Ванечка. Но помни: жена из-за тебя убийцей стала.
– И шлюхой. Бывшая жена.
– Вот и поговорили. До новых встреч.
И Алевтина отошла от забора, упиваясь властью. Подумать только, природа наделила её таким изворотливым и хитрым умом, что она может держать на прицеле сразу двух мужиков и при этом получать двойную выгоду. А надо будет – и трёх, и четырёх возьмёт на мушку.
Как радостно видеть, что чёрные планы разлетаются на чёрные осколки. Когда глупому надуманному всемогуществу вдруг противостоит всемогущество истинное, природное. И когда у смешного человеческого всемогущества появляется дефект, который никто не в силах исправить. Злорадствую ли я? Наверное, злорадствую. Как злорадствует зритель, когда в кино неприятный зарвавшийся персонаж попадает впросак.