После заточения сестры Софьи в монастырь семнадцатилетний царь Пётр взял власть страны в свои руки. В Кремле были поставлены два трона, при ритуальных встречах, плечом к плечу, на них восседали цари-братья Иоанн и Пётр. Иоанн в государственные дела и преобразования не вмешивался, Милославские, хотя и были потеснены Нарышкиными, сохраняли государственные посты и кое-какое влияние на дела страны. За малолетством царя Петра все важные государственные дела стал вести его дядя – Лев Кириллович Нарышкин.

Едва вестовые принесли за Байкал известие о заточении Софьи и лишении Василия Голицына всех достоинств, кроме княжеского, Головин помчался в Москву, загоняя коней и сопровождавших его людей. Там он в первую очередь предстал перед царём Петром и был принят с большой честью. Головину даже не пришлось объясняться и оправдываться в своей невиновности и невыгодных для Руси условиях мира с Китаем. Молодой царь Пётр тут же возвёл его в кремлёвский чин боярина, который вскоре был им переименован на немецкий лад генерал-комиссара. Для начала бывший посол занял место Голицына, возглавив Посольский приказ. Отныне и до скончания своих дней в 1707 году Фёдор Головин был правой рукой царя-преобразователя, руководил Нерчинскими серебряными рудниками, строил Азовский флот и скончался в чине канцлера, то есть главы Российского правительства.

В Нерчинском же остроге девяносто три казака, пришедших на Шилку с Афанасием Бойдоном, стали служить особой Албазинской сотней с жалованьем пеших казаков и до конца своих дней ждали возвращения на Амур, которого при их жизни не случилось.

Воевода Власов принял от казачьего головы Бойдона челобитную на царское имя с просьбой наградить за раны, за увечья и до решения Москвы отпустил его в Верхоленский острог. Афанасий выбирался туда с мыслью освободить свою невесту от клятвы и мук совести. На устье Куты он узнал от земляков, что дядя жив, невеста ждёт, хотя до острога не раз доходили слухи о гибели всех защитников Албазинской крепости. Санным путём Афанасий поспешил к ней и к родне показать заждавшейся девице свою немощь, но она прилюдно со слезами бросилась ему на шею как венчанная жена и едва не сбила жениха с ног и костылей. Родственники подхватили Афанасия под руки и ввели в дом к дядьке, родному брату его отца, Ивана.

Заждавшаяся невеста слышать не хотела о немощи героя. Они венчались, сыграли свадьбу, и, пока в Москве решали дальнейшую судьбу израненного казачьего головы, жена родила ему двух сыновей, а сам он её любовью, молитвами, травами и заговорами оставил костыли и стал обходиться тростью.

В дальнейшем Афанасий Иванов сын Бойдон был переведён на службу в Иркутский острог с повышением чина из сыновей боярских в дворяне. Он и там оставил о себе добрую память. При мятеже селенгинских казаков, осадивших Иркутский острог, это он выходил к ним, убеждал и убедил сотворить мир и дождаться задержанного жалованья.

Сыновья Бойдона росли на славе отца во времена засилья европейцев во власти. В свои зрелые годы они, благодаря этой славе, получали чины и должности. Но дворянско-нерусский ХVIII век, неуважительный ко всему своему, исконно народному, преклонявшийся перед всем чужим и западным, вынуждал служащих одеваться по-европейски и корявить язык на немецкий лад: русскую лексику – на немецкую стилистику. Не устояли перед соблазнами века и сыновья Бойдона. Они стали смущаться своих героических русских предков, писаться Бейтонами и сочинять легенду о предке, выехавшим в чине поручика то ли из Пруссии, то ли из Неметчины. На том зачах род Хабаровского и Онуфриева товарища Семёна Фёдорова Бойдона.

Царь Пётр не оправдал надежд благоволившего ему патриарха Иоакима, который, жёстоко продолжая Никоновские реформы, пытался добиться независимости церковных служителей от светской власти. Но чем упорней патриарх добивался этого от царя, тем меньше независимости оставалось у православной церкви. Изгнанные Иоакимом иезуиты вновь вернулись в Россию и окружили царя Петра. Москва наводнялась разного рода иностранцами, строившими католические, лютеранские и другие храмы. После кончины Иоакима его сменил последний российский патриарх Адриан, а в 1699 году, к радости иезуитов, окружавших Петра I, патриаршество было заменено светской властью – должностью прокурора Священного синода.

С тех пор прошло полтора века, сменилось не меньше шести поколений немногих потомков защитников Албазина, живущих в Нерчинске и разъехавшихся по Сибири. Забывались имена героев непокорной крепости, но жива была память об Амуре и о вольной казачьей республике на его берегах, не притуплялась с годами боль их утраты. Сказания об Албазине передавались из уст в уста, из поколения в поколение и каждое новое приукрашивало своими домыслами сказки стариков, слышанные ими от дедов. Албазин жил и набирал силу в душах сибиряков. По тем сказкам, бытующим поныне, вольный острог был срыт его жителями и защитниками по государеву указу для подписания Нерчинского договора. Но, как только этот договор был подписан, албазинцы вернулись на родину, восстановили острог и защищали его против многотысячного войска, пока были силы держать в руках оружие. Последних полуживых, израненных, измождённых голодом защитников китайцы с почестями вынесли на руках, выходили и переправили в Пекин. А император Поднебесной страны был так восхищён их боевым искусством, что доверил им охрану своего дворца и своего величества. Будто там, при царском дворе, и жили их потомки, сохраняя в чистоте старую Веру.

Русский народ горазд сочинять сказки со счастливым концом. Подлинные же потомки албазинских героев через полтора века после сдачи крепости несли обыденные службы по охране Нерчинских рудников, ловили по тайге беглых сибирских каторжников.

Но Албазин жил в сердцах сибиряков, и весть о том, что иркутский генерал-губернатор Николай Николаевич Муравьёв готовит поход на Амур, всколыхнула всю Сибирь. Весь народ, от мала до велика, бросился помогать ему в этом благом деле. Забайкальские купцы делали щедрые вклады, иркутский золотопромышленник Кузнецов вложил в готовившееся мероприятие огромную сумму в сто тысяч рублей. Их помощью в Нерчинске строился первый пароход Восточной Сибири.

В то время путь по Амуру к Охотскому морю и Камчатке был самым коротким, а Иркутская губерния простиралась до восточного побережья Аляски. К этому времени сибирским купцы уже знали о богатых россыпях золота на реке Зее. Но против похода по Амуру стеной встало российское правительство во главе с канцлером и министром иностранных дел империи Карлом Васильевичем Нессельроде, с министром путей сообщения Пётром Андреевичем Клейнмихелем. Масоны видели в этом ущемление интересов Англии, которой продолжали втайне служить после разгрома российского масонства Николаем I. Но император Александр II и великий князь Константин поддержали чаяния сибиряков, генерал-губернатора Муравьева и адмирала Невельского, разведывавшего устье Амура и построившего там Никольский форпост. «Где был поднят российский флаг, там он не должен быть спущен!» – объявили они, и правительственный спор перешёл в многолетние придворные интриги.

В начале мая 1854 года, вскоре после ледохода на реке Шилке, в Нерчинске был спущен на воду первый амурский пароход «Аргунь». Цель экспедиции была предельно ясна всем. В пику Англии после первой опиумной войны, навязавшей Китаю кабальные договоры и уже проводившей разведку на Амуре, Россия возвращала свою утраченную реку. Радовались жители Нерчинска, сияли лица участников экспедиции, звуки духового оркестра отпугивали зверей и озадачивали беглых каторжников, скрывавшихся в тайге.

Под звуки победных маршей по большой весенней воде вниз по Шилке, дымя трубой, пошёл двухмачтовый, парусно-паровой пароход «Аргунь» с генерал-губернатором на борту. За ним поплыл караван из шести лодок, четырёх вельботов, двенадцати баркасов, тринадцати барж, шести плашкоутов и двадцати девяти плотов. На них было семьсот пятьдесят четыре солдата с шестью офицерами, сто двадцать кавалеристов с лошадьми, шестнадцать музыкантов, шестнадцать мастеровых с двадцатью пятью тысячами пудов груза. Подобного многолюдья Амур не видел со времён штурма Албазинской крепости и подписания Нерчинского договора.

На ночь караван приставал к берегу, солдаты и кавалеристы готовили дрова для парохода. Утрами караван выдвигался первым, но вскоре пароход обгонял плывущих и, весело шлёпая по воде плицами колёс, возглавлял экспедицию лодок, вельботов, баркасов и барж, с плашками и плотами. За полтора века лоция плёса была полостью забыта. Капитан Александр Сгибнев, управляя пароходом, не знал, чего ждать за каждым следующим поворотом. Весенняя река несла по воде подмытые деревья и целые острова из кустарника с травой. Плицы колёс парохода часто ломались, осадка судна препятствовала прохождению мелей. Но всё быстро чинилось, все были веселы и счастливы, легко переживали путевые препятствия, будто ехали на разгульную свадьбу. Оркестр непрестанно исполнял марши, матросы плясали на палубе, чумазые, потные кочегары то и дело высовывались из-под неё глотнуть свежего воздуха, с белозубыми улыбками оглядывали таёжные берега. Сотни глоток сплавлявшихся людей то и дело подхватывали бытро ставший народным марш:

18 мая на сливе Шилки и Аргуни, дающему начало Амуру, генерал-губернатор потребовал наполнить бокал забортной водой и под звуки гимна «Боже, царя храни!» выпил его за дальнейшее путешествие, за возвращение реки в территориальное владение России, затем разбил о палубу на будущее счастье. Под троекратное русское «ура!» стали пить амурскую воду матросы, солдаты и кавалеристы. Экспедиции предстоял путь в три тысячи вёрст до устья Амура, до построенного там адмиралом Невельским Никольского поста.

20 мая пароход «Аргунь» пристал к берегу против бывшей неприступной Албазинской крепости. Генерал-губернатор, капитан парохода и часть его команды сошли на сушу и поднялись на яр, чтобы почтить память легендарных защитников Албазина. Им открылся печальный вид пустующего урочища, оставленного людьми полтора века назад, остатки вала и рвов, которыми была обнесена крепость, внутри – ямы от бывших землянок и колодца. В траве валялись обломки кирпичей и глиняной посуды, жернова ручной мельницы. Всё было выветрено, омыто дождями и снегами, К востоку от бывшей крепости расстилалась волнистая местность, ещё хранившая следы огородов, дальше до леса – очищенные от камней поля.

Народная память сохраняла сказания о подвиге защитников этой крепости, но ко времени возвращения русских людей на Амур забылись их клятвенные обещания душам убитых и умерших товарищей вернуться и отпеть по полному чину. Было забыто и то, что останки героев лежат под слоем земли, по которой ходили вернувшиеся на Амур русские люди.

Помянув молитвами деяния предков, экипаж «Аргуни» вернулся на пароход. Медные трубы оркестра снова грянули марш:

С радостью и музыкой экспедиция продолжила свой путь по Амуру к новой жизни на вновь обретаемой родине. Путешественники ещё не знали о начале Крымской войны, о том, что эскадры английских и французских кораблей уже крейсируют побережье Охотского моря. Не знали они и того, что на Никольском посту их путешествие не закончится, что на Охотском побережье ими будет разбит английский десант, а путь продолжится до Камчатки, где с их помощью камчатский гарнизон и тамошнее население смогут отстоять Авачинскую губу с Петропавловском.

Вскоре после этого левобережье Амура будет заселено россиянами. Через некоторое время на месте исторического Албазинского посада появится Албазинская казачья станица, которая в ХХ веке станет селом Албазино. Здесь сохранятся валы крепости, на которых будут играть новые и новые поколения детей, а неотпетым душам погибших албазинцев предстоит ждать ещё сто двадцать лет обнаружения археологической экспедицией массовых захоронений и ещё десять лет – общего отпевания. На Руси надо жить слишком долго, чтобы понять божий замысел о ней.