Первый день практики сложился на редкость удачно. Ирина оказалась права, фольклор в Михеевке был богатый. В живых ещё оставались бабушки, которые помнили свадебные песни и похоронные причитания, различные приметы, пословицы и загадки. А уж частушки, приличные и с «картинками», были коньком михеевских жителей.

Особенно повезло группе, с которой ходила Ирина. Вернувшись в школу, студентки показывали одна другой записи и прыскали. Просматривая их дневники, Анохин отмечал другое. Конечно, любовь, ревность, насмешки над недотёпой-ухажёром или глупой девицей, солёное словцо, ёрничание – то, что всегда было в жизни и всегда будет.

Анохин находил своё. «Надоели нам бараки, / Надоели коечки, / Ещё пуще надоели / Лесозаготовочки». «Ой, колхоз, колхоз, колхоз, / Тяжёлая работушка. / Хлеба нету, есть охота, / Дай аванса, тётушка!». Но тут же: «Наша песня всюду льётся, / С ней и труд идёт смелей. / Нынче весело живётся, / Завтра будет веселей». «Наша Таня молодчина, / Трудовым горит огнем, / Успевай носить бидоны, / Вмиг наполнит молоком!»

Одни частушки действительно народ придумал, другие сочинены самодеятельными стихотворцами по заказу начальства. Но ведь сохранились, запали людям в память и те, и эти. Не так уж, получается, всё безысходно было при колхозах, ради которых, собственно, и затеяли раскулачивание, если даже казённый оптимизм не отторгнут, как инородное тело. Может, потому что невозможно только о тяжёлом? Сознание народа противится, губительно это для нравственного здоровья, необходимо и о бодром, хорошем.

Или всё глубже? Двойственно оно, народное сознание, необходимы ему и кнут, и пряник? Делам Ивана Грозного ужасается интеллигенция, а в народной памяти царь остался чем-то вроде божьей кары – значит, и сам почти что Бог. Или Сталин, этот эффективный менеджер на чужих костях…

Заиграл телефон. На дисплее «Настя». Наконец-то!..

Хотелось тотчас нажать клавишу приёма, стремительно прижать трубку к уху. Но Анохин сдержал себя, проделал всё не спеша. Могла бы позвонить и раньше. Дочь должна понимать, он беспокоится, Людмила наверняка передала.

– Слушаю тебя, – сказал Анохин сухо.

– Мапуля, не сердись! Это я.

– Слышу.

– Ну, извини, пожалуйста! Я только что проснулась.

– Что так рано?

– Не издевайся, мапуля!..

При первых же словах дочери Анохин почувствовал, как сердце повернулось, как ласковый зверёныш. Он ждал этого звонка, и только для того, чтобы заглушить тревогу и отвлечься, засел за дневники. Теперь, стараясь быть иронично сдержанным, уже не думал о дурной славе ночного клуба и о своём запрете ходить туда. Главное, с дочерью всё хорошо, он слышит её голос.

Настя торопилась:

– Вчера так клёво было!.. Мы с девчонками до четырёх часов тусовались, в клубе классно, это всё ерунда, что о нём говорят. Потом на набережную пошли, там круги нарезали…

– Комаров кормили, – вставил Анохин. Даже молодёжный сленг сейчас его не раздражал.

– Не ехидничай, пожалуйста!..

– Разве я ехидничаю? Констатирую факт.

Он был сумасшедшим отцом, безумным. Пожалуй, единственное, что делала жена, это кормила новорождённую грудью. Менял подгузники, подмывал, поднимался к дочери ночью, бессонно ходил с ней по тёмному балку, пристроив на сгибе локтя, объяснял картинки в детских книжках, а позже и читал их, учил кататься на велосипеде и многое другое – всё делал он, Анохин. Маленькая Настя путалась, называла его мапой. Она и сейчас, когда надо было подлизаться, так обращалась к нему.

В своей любви к дочери Анохин переставал понимать обычные вещи. Потребовалось вмешательство жены, чтобы он лет в десять перестал Настю мыть. «Витя, ты с ума сошёл! Она вот-вот девушкой станет, а ты за ней в ванную!..» – «Ну и что? – не понимал Анохин. – Она мой ребёнок». – «А ты не замечал, что она стесняется тебя? Ты мужчина». – «Я отец, а не мужчина». Но мыть дочь после этого разговора всё-таки перестал.

Людмила была права, с возрастом дочь менялась, и не только внешне. Она понемногу отдалялась от него, становилась ближе к матери. И подружки занимали всё большее место в её жизни. Если бы Анохину сказали, что он ревнует, он бы усмехнулся. Умом понимал, это неизбежно, вспоминал себя в подростковом возрасте, когда друзья становились важнее родителей, но душой смириться с этим было невозможно. Классе в восьмом дочь опять потянулась к нему, стала почти прежней Настей, однако где-то параллельно маячили мальчики, школьные дискотеки, шушуканье с матерью, а сейчас ещё и этот клуб…

Он затягивал разговор, но Настя поняла, что прощена и быстро закруглилась. На телефоне, дескать, кончаются деньги. Некоторое время Анохин ещё сидел молча. Дочь позвонила, это хорошо, однако он не мог избавиться от ощущения: Настя что-то недоговаривает. У неё опять какая-то тайна. Пора было бы уже к этому привыкнуть, но не получалось.

В учительскую постучались. Ирина.

– Виктор Иванович, послушайте, какая прелесть! «Сел воевода на колоду да бултых в воду. Уж он мок-мок, уж он кис-кис. Вымок, выкис, вылез, высох, сел на колоду – бултых в воду! Уж он мок-мок, уж он кис-кис…» Изумительно!

Переключиться сразу на окружающее было невозможно, потребовалось время, прежде чем Анохин хмыкнул:

– Смотри-ка, сохранилась. Эта докучная сказка есть в сборнике Афанасьева.

– Правда? А я думала…

– Не расстраивайтесь, найдётся и оригинальное. Кстати, – сказал Анохин, оживляясь, – вот вам и тема для статьи. Сравнительный анализ фольклорных жанров, переживших время и присущих определённому периоду в истории народа. Читал дневники, пришла такая мысль. Название сырое, но рациональное зерно есть. Вам нужны публикации, Ира.

– Ну-у, это слишком серьёзно. Это на докторскую тянет, – вытянула губы трубочкой аспирантка. Получилось это у неё мило, подкупающе, почти по-детски. – А я, как вы знаете, Виктор Иванович, всего лишь скромный соискатель звания кандидата.

– Так уж и на докторскую. К тому же у вас есть научный руководитель, готовый подсказать и помочь.

– Ой, Виктор Иванович, вы такой!..

Всё-таки она переигрывала. Вся как на ладони. Звёзд с неба не хватает, но в школьные словесники не пошла – в институте преподавать намного престижней. Нужно лишь сочинить диссертацию и защититься. Ради этого готова на многое, судя по всему, не очень-то принуждая себя. Другое поколение. Представление о незыблемых, казалось бы, вещах у них тоже другое.

– Виктор Иванович, вы обещали прогулку по селу. Не забыли?

– Это когда я обещал? – Анохин сделал удивленное лицо.

– А вчера, когда мы сюда приехали! – подхватила игру аспирантка. – Нехорошо обманывать доверчивую девушку. Негуманно.

– Неужели?..

Ирину следовало держать на расстоянии, своей откровенной готовностью она сбивала настрой, отвлекала от главного. Но Анохину самому тоже хотелось пройтись по селу. Засиделся за дневниками, да и вечер хорош.

– Ну что ж, пацан сказал – пацан сделал.

Аспирантка засмеялась:

– Значит, пойдём? Давайте прямо сейчас!

– Почему бы и нет? Дневные труды завершены, настало время отдохновения. Самое то, как говорят в Одессе.

Потому ли, что он уже пообвыкся в Михеевке, или оттого, что рядом был посторонний человек, но окружающее Анохин воспринимал теперь не так остро и полно, как накануне. О бабе Зое и о том, как семью раскулачивали, сейчас не думалось. Уже привычными казались и одноэтажные блочные дома вперемежку с брусовыми, и уложенные бетонными светлыми плитами улицы, и палисадники с черёмухой и сиренью. За деревьями садилось большое малиновое солнце, жарким огнём полыхали выходящие на запад окна.

– Коровы! – сказала Ирина. – Я их боюсь!..

Навстречу неторопливо двигались бурёнки, останавливались, тупо смотрели на них. Судя по всему, пастух пригнал коров в село, а разбредались по дворам они уже самостоятельно.

– Что их бояться, безобидные существа.

– Ага, это вам не страшно, вы мужчина!..

Анохин вскользь взглянул на аспирантку. Считает, именно так должна вести себя городская жительница, видевшая коров только по телевизору. Это должно располагать к ней, добавлять милой женственности, пусть и глуповатой.

Улыбаясь про себя, Анохин стал рассказывать о Ягодном, о коровах, которых никто не пас, они бродили в лесу сами по себе. Случалось, их задирал медведь, бабы-Зоина Милка однажды тоже не вернулась домой. Дед с мужиками выследил косолапого. Малолетнего Анохина в тайгу не взяли, но освежёванного зверя он всё-таки увидел. Без шкуры медведь походил на голого человека, и эта беззащитная схожесть запомнилась.

– Так вы с дедушкой и бабушкой жили? А как же родители?

– У меня был отчим.

– Конечно, тогда дедушка с бабушкой ближе… Родители развелись?

Анохин промолчал. Рассказывать, что мать родила его до замужества, не хотелось. Теперь такое не редкость, но в детской памяти засело осуждающее лицо бабы Зои. «Доночевалась! – попрекала она дочь. – Байструка принесла!..» – «Не шкварчи, – урезонивал её дед Саша. – Это у вас, кулаков, не полагается, а у других нормально. Чей бы бычок ни прыгал – телёнок наш!» И взлохмачивал левой рукой маленькому Вите голову.

Деда комиссовали в сорок третьем, родные места находились ещё в оккупации, и он поехал в сибирскую деревню с хорошим названием. Туда приглашало письмо, оказавшееся в посылке на фронт с кисетом и варежками. По приезде выяснилось, в Ягодном его никто не ждал, но угол нашёлся, а председатель колхоза был рад каждому мужику, пусть даже тот без руки. Общительный демобилизованный сдружился с таким же инвалидом из соседней старосельческой деревни, а там не считалось зазорным, если девушка рожала без мужа – дело молодое. У местных парней и девчат принято было вместе ночевать в банях, порой с последствиями. Нравы соседних деревень постепенно смешивались, молодёжь была в этом первой.

– В наших старосельческих деревнях существовал любопытный обряд. Запоминайте, Ира, может пригодиться, – заговорил Анохин, постепенно увлекаясь. – Прежде чем заслать сватов, в дом девушки на выданье приходила самая уважаемая женщина из родни жениха. И обязательно садилась под главную матицу. Это был знак. Разговоры могли вестись самые обычные, малозначащие, о главном – ни слова, но садятся под главную матицу неспроста, все это знали. Договаривались увидеться через три дня. За это время собирался совет из ближних родственников. Прикидывали, кто может быть жених. Вычисляли, как правило, безошибочно. Обсуждались в подробностях не только семья сватов, но и их хозяйство – это обязательно…

– Совет в Филях, – усмехнулась аспирантка.

– Почти. Подсчитывалось, сколько семья держит скотины, где покос, какой огород – родня входила во все мелочи. Вплоть до того, далеко ли до колодца. А то чего нашей, скажем, Нюре жилы рвать, за три дома ходить за водой. Пусть сначала свой колодец выкопают, а уж потом свататься приходят.

– Переборчивые какие. Будто принцессу замуж выдавали.

– Родню понять можно. Хотели, чтобы молодой жилось не слишком тяжело – своя всё же…

Анохин помнил, как приходили сватать мать, ему уже было пять лет. Вот уж когда баба Зоя отыгралась. Все ей в женихе и его семье не нравилось. Теперь Анохин понимал: бабушка защищала мать, не вздумайте, мол, попрекать Витькой. Она никак не могла смириться с местными обычаями.

– Так вот, мой отчим был из Ленинграда. Его к нам ребёнком во время блокады эвакуировали. Усыновила бездетная семья. Отчим потом уговорил маму уехать в Ленинград. Мне там не понравилось – вокруг камень, деревьев нет, разве что в Летнем саду. А я всё-таки на природе вырос. Упросил отвезти меня обратно в Ягодный.

– Променяли Петербург на деревню…

– Каждому своё. Да и как – променял? Учиться все равно в городе пришлось. Институт имею в виду.

Он подыгрывал Ирине, посмеиваясь про себя над курьёзностью ситуации. По извечным лекалам соблазнения теперь она должна была рассказать о себе. Доверительно, с деталями, о которых не пишут в автобиографиях. Цель всё та же – расположить, заручиться поддержкой и покровительством на будущее. А чтобы было прочней, войти в гендерный контакт. У женщины, в конце концов, не так уж много средств для достижения цели.

Рассказывать о себе аспирантка стала в кафе. Оказывается, в Михеевке оно существовало, находилось при въезде в село, у трассы. Судя по всему, хозяин держал его не в ущерб себе, рядом были припаркованы несколько легковушек. Видимо, постоянных клиентов.

– Виктор Иванович, заглянем?

Конечно, сухой закон, но нужно было соответствовать ситуации. Анохин кинул. Он взял бочкового пива, несколько пакетиков сушеных кальмаров и прошёл к занявшей столик Ирине.

– Живое, – сказал Анохин, опуская на пластик большие литровые стаканы тонкого стекла. – Сейчас всё больше баночное, с консервантами.

– Не говорите, травят людей, – отозвалась аспирантка, но вскользь, невнимательно.

Она рассматривала кавказцев за одним из столиков. Тех было несколько, время от времени к ним присоединялся кто-нибудь ещё. В зависимости от статуса сидящие за столиком кому-то пожимали ладонь одной рукой, кому-то обеими. Высшая форма уважения состояла в том, что из-за стойки выходил немолодой тучный хозяин с выбритыми тонкими усиками и тоже здоровался обеими руками, слегка кланяясь и заглядывая в глаза.

Именно так произошло, когда в кафе появился Анатолий Григорьевич. Кавказцы задвигались, стали наперебой предлагать место. Глава администрации, солидно покивав, подсел.

– Уже в Сибирь поналезли, – неприязненно заметила Ирина. – Как тараканы!..

– Природа не терпит пустоты.

– Лучше свои бы обманывали. По крайней мере, деньги к боевикам не уходили бы… Виктор Иванович, почему нашу власть так легко купить? С потрохами продаётся, только дай денег!..

«Общее поветрие, – в очередной раз подумалось Анохину, – молодёжь не любит кавказцев. Скинхеды, футбольные фанаты, националисты…» Ещё недавно ничего подобного в помине не было. Не говоря уж о временах его молодости, когда процветал сплошной интернационализм. Сами кавказцы причиной? Или кому-то это выгодно раздувать?..

Ничего особенного о себе аспирантка не рассказала. Городская школьница, потом студентка – всё, как у других. Была, правда, большая любовь (Ирина так и сказала: «большая любовь»), но её парень предпочёл дочь топ-менеджера нефтяной компании. Ирина его не осуждает, партия выгодная, в свадебное путешествие молодых отправили на теплоходе вокруг Европы. Шикарный круиз с известными артистами. Ну и, конечно, квартира в Москве, хорошая должность в фирме тестя… Но обидно! Она им докажет. Она тоже чего-нибудь да стоит, пусть и не дочь долларового миллионера!..

– Как живется вам, несчастный, с товаром рыночным, после… какого-то там мрамора!.. Да, Каррары! – Ирина неожиданно быстро захмелела. – Прекрасная поэтесса, правда? Женскую душу как никто, на самом деле, чувствует!.. В смысле, чувствовала.

– Не знал, что вы любите поэзию.

– Обожаю! Душа будто на крыльях, парит как бы в небе!.. Виктор Иванович, повторим?

– Повторим. Но сначала погуляем. – Ирину надо было срочно выводить на свежий воздух.

– Обещаете?

– Пацан сказал…

– Пацан сделал! – подхватила аспирантка и громко засмеялась.

Проходя мимо столика кавказцев, она неожиданно остановилась, с пафосом продекламировала:

– Россия, мать, храни себя, храни! Не то смотри, на города твои и сёла со всех сторон нахлынули они, иных времен татары и монголы!..

Кавказцы молча, с подчёркнутым недоумением переглянулись. Анатолий Григорьевич со значением посмотрел на Анохина. В самом деле, нехорошо, Анохин взял аспирантку за локоть.

– Пойдёмте, Ира, пойдёмте.

В дверях они столкнулись с Побочным, тот был с местными ребятами. Ирина цепко ухватила его за футболку.

– Дима, не ходи ты в этот гадюшник! Посмотри, кто здесь. Тебе не противно?!.

– О-о-о, – понимающе протянул Димка. Быстрыми глазами перепрыгнул на Анохина, потом опять посмотрел на аспирантку. – Клянусь, это в последний раз, Ирунчик. Чтоб я сдох! – И подмигнул Анохину.

– Дима, без глупостей. – Анохин кивнул на кавказцев. Чувствовал он себя дурацки. Как теперь требовать от других, если сам сухой закон нарушаешь?..

Побочный приложил руку к груди.

– Виктор Иванович, всё будет тип-топ. Гарантирую!

На улице было темно. Или так казалось после ярко освещённого помещения. За спиной над входом в кафе тихо гудели гнутые неоновые буквы «У Аслана». Заглавная «У» время от времени мигала.

– А не искупаться ли нам, господин профэссор?.. – забубённым голосом сказала Ирина.

Самое правильное было бы отвести её сейчас в школу и уложить спать, но аспирантка ни в какую не соглашалась. «Не-хо-чу! Не хочу я домой!.. У нас романтический вечер!». Понимая, что поступает глупо, Анохин тем не менее двинулся за Ириной куда-то за село. Там, как она утверждала, есть пруд – сегодня днём видела. Не бросать же пьяную. Дёрнул черт зайти в кафе!..

Действительно, пруд был. Его поверхность ртутно светилась, отражая не до конца ещё тёмное небо на западе. Спускаясь в низину, Анохин лицом чувствовал попеременно наплывающие токи то тёплого, то прохладного воздуха. Пресно пахло водой. Ирина на ходу принялась раздеваться, всё больше, откровеннее белея в темноте телом.

– Я не готов. Без плавок.

– Оставьте предрассудки, профэссор! Будем, как Адам и Ева, никто не видит!.. Впрочем, плохо. Я чертовски хороша, можно сказать, неотразима. Никакого целлюлита, обратите своё высокое внимание!..

Вода оказалась тёплой, приняла в себя, нежно обняла. «Как парное молоко», – подумал Анохин, чувствуя под ногами податливое илистое дно. И усмехнулся литературному штампу.

– Ира, не заплывайте далеко. Опасно в нашем состоянии.

Он специально сказал «в нашем», а не «в вашем», боясь задеть самолюбие девушки. Но, похоже, зря – Ирина не воспринимала нюансов.

– Профэссор, кому вы это говорите! Я кандидат в мастера спорта по плаванию. Призёр окружных соревнований!..

– И всё же, Ира. Пожалуйста.

– А я вообще никуда не поплыву, – отозвалась девушка. И Анохину показалось, что её голос прозвучал трезво.

Ломая едва светящуюся поверхность воды, аспирантка приблизилась к нему. Анохин неожиданно почувствовал на своём теле её руки, девушка слегка оттолкнулась от дна и обхватила бедрами его талию.

Практически невесомая в воде, она подалась к нему, перехватила бёдрами плотнее и принялась медленно двигаться вверх-вниз, скользя затвердевшими сосками по груди Анохина.

Сопротивляться было бесполезно. Да и глупо. Всё-таки ещё мужчина.