1

После отказа Криденера Паренсов, досадуя, что не сумел буквально исполнить скобелевский приказ, не уезжал, пока не добился обещанного батальона Курского полка. Батарею сыскать так и не смогли, но клятвенно заверили, что немедля пришлют, как только разберутся сами. Ждать далее времени не было, и Паренсов, объяснив командиру пехотного батальона майору Дембровскому, куда следует двигаться, поскакал к Скобелеву, имея в запасе маленький сюрприз: выпрошенный у Шнитникова черновик еще не подписанного приказа о наступлении.

– Ну и черт с ним, – буркнул Скобелев, когда начальник штаба доложил о неудачном разговоре с бароном. – Хоть батальон дал, и на том спасибо. Меня в твое отсутствие, Петр Дмитриевич, идея осенила: отобрать все пушки у Бакланова. Все – в одном кулаке, в моем кулаке, понимаешь?

Когда Михаил Дмитриевич занимался делом, он не тратил сил на личные обиды, хотя склонен был обижаться с детской непосредственностью. Он уже пребывал в состоянии высокого душевного подъема, который у него, человека крайностей, скорее напоминал бешеный, захлестывающий все и вся азарт. Он не спал сам и не давал спать своим офицерам, требуя тщательнейшей подготовки того, что задумал, неутомимо днем и ночью проверяя работу и беспощадно взыскивая за упущения. В эти дни и ночи перед решительными действиями на отдых право имели только солдаты, и за их нормальным сном, питанием и размещением Скобелев находил время следить неустанно. Его неожиданные наезды в подчиненные ему сотни, роты, батареи, а то и просто дозоры вскоре превратились в поговорку: «Нагрянет, как Скобелев».

Это означало внезапное, как снег на голову, появление чего-то стремительного, требовательного, придирчиво внимательного. И уж не важно, кто именно появлялся – сам ли Михаил Дмитриевич, его ординарцы, неожиданное начальство или черкесы: это означало неприятность как таковую, ибо Скобелев устраивал нерадивым офицерам такие разносы, по сравнению с которыми даже ночная вылазка противника казалась пустяком.

Выписка из приказа, которую раздобыл Паренсов, была явным следствием последнего разговора Петра Дмитриевича с Криденером, поскольку резко ограничивала активные действия всего скобелевского отряда:

«Кавказской сводной бригаде с 8-ю Донскою и горною батареями под ближайшим начальством свиты его величества генерал-майора Скобелева выступить от деревни Богот в пять часов утра и, став за левым флангом боевой линии, стараться пресечь сообщение между Плевной и Ловчей, имея постоянное наблюдение по направлению к обоим названным городам. В случае отступления неприятеля из Плевны бригаде идти к западу на Софийскую дорогу для пресечения неприятелю путей отступления в этом направлении».

– В дозор меня отрядили, – горько усмехнулся Скобелев, – о себе думают, не о победе. Ну и быть им с битыми мордами, а мы Плевну брать будем.

– Что брать?

– Плевну. Коли на дураков резоны не действуют, так, может, хоть пример чему-то научит.

– Помилуйте, Михаил Дмитриевич, с чем вы на Плевну замахиваетесь? – вздохнул Паренсов. – У нас – один Тутолмин, куряне еще на марше, а обещанная батарея вообще неизвестно где.

– Поторопи, – не терпящим никаких возражений тоном сказал генерал. – Пехоте отдохнуть дашь, а артиллерию – в бой: туда, где сам буду. Ко мне – Тутолмина. Ступай.

Тутолмин не спорил, хотя ему до боли было жаль своих кавказцев, вынужденных вести бой в непривычном для них пешем строю. Не спорил, потому что согласен был с планом Скобелева, зная не только обстановку, но и натуру самого командира отряда, его граничащую с безрассудством отвагу и несокрушимую уверенность в победе. Но решительно воспротивился, когда Михаил Дмитриевич предложил направить осетин в передовую цепь.

– Нецелесообразно, Михаил Дмитриевич. Вояки они отменные, но слишком уж горячи. Настоятельно прошу бросить вперед кубанцев.

– Разумно, – тотчас же согласился Скобелев. – Осетин прибережем для решающего удара. В авангарде – две спешенные кубанские сотни и четыре орудия, что пригнали от Бакланова. Орудия – на руках, артиллеристам – обозников в помощь. Ты с основными силами, полковник, следуешь в двух верстах позади.

– Кто поведет авангард?

– Я.

– Ох, Михаил Дмитриевич! – сокрушенно вздохнул Тутолмин. – Ну что вы – капитан, что ли?

– Сегодня – капитан, – улыбнулся Скобелев. – Плох тот генерал, который позабыл, что когда-то был капитаном. Что, банальности излагаю? Волнуюсь, Тутолмин, куда трепетнее девицы, на свидание поспешающей, волнуюсь. И счастлив, что волнуюсь, потому что всякий бой есть наивысший взлет духа человеческого… Казаки вареное мясо утром получали?

– Полтора фунта на суму.

– Прикажи пехоте отдать. И не спорь: солдаты всю ночь на марше, котлы отстали, да и готовить некогда. Млынов, одеваться!

Не получив еще официального приказа (догнал его уже на походе, когда было поздно что-либо менять), Скобелев решил выступить на час раньше. В четыре он – как всегда, в белом сюртуке, с Георгием на шее, в фуражке с белым чехлом – вышел из дома. Моросил дождь, все вокруг было подернуто плотным сырым туманом.

– Смотри-ка: понедельник, а пока везет! – весело сказал Михаил Дмитриевич, легко вскакивая на белого, старательно вычищенного жеребца. – Тьфу-тьфу, но так бы всю дорожку.

Он не успел тронуться с места, как показался Паренсов, верхом на порядком-таки утомленной лошади.

– Подошел батальон Курского полка.

– Где они?

– У церкви.

– Дай отдохнуть, накорми: Тутолмин обещал мясом поделиться. И жди посыльного. – Скобелев хотел тронуть нетерпеливо перебирающего ногами жеребца, но Петр Дмитриевич придержал за повод. – Что, полковник?

– Я обещал, что вы обратитесь к ним. Бой нелегкий, а они пороха не нюхали.

– С речью, что ли? – усмехнулся Скобелев.

– Желательно.

Скобелев с места бросил коня в карьер, подлетел к батальонной колонне: солдаты стояли вольно, устало опершись на винтовки. Увидев скачущего к ним генерала, подтянулись, офицеры бросились по местам.

– Батальон… смирно!.. – распевно начал майор Дембровский. – Равнение на… Господа офицеры!

Не обращая внимания на командира, Скобелев подскакал к середине колонны, резко, подняв в свечу, осадил жеребца. Вскинул вдруг крепко сжатый кулак, чисто мужским жестом потряс им.

– В бой идти… женихами!

И, развернув жеребца, бешеным аллюром умчался в туман: догонять ушедшие вперед спешенные кубанские сотни.

Скобелев нагнал кубанцев у подъема на первый хребет Зеленых гор. Казаки шли осторожно, широкой разреженной цепью, выслав вперед многочисленные группы пластунов. Об этом и доложил генералу командир Кубанского полка полковник Кухаренко, лично возглавивший свои сотни.

– Пока туман, сопротивления не ожидаю, – добавил он. – А вам лошадку свою, ваше превосходительство, оставить придется: мы, кубанцы, шума не любим.

Михаил Дмитриевич спешился, отдал жеребца казаку-коноводу и пошел рядом с Кухаренко впереди казачьей цепи. Полковник был куда старше своего генерала (кряжистый, с седыми усами и сабельным шрамом на щеке, полученным еще на Кавказе в схватке с горцами), но шагал легко и упруго.

– Вот так бы до Плевны дойти, – сказал Скобелев.

– Коли разговаривать не будем, так, Бог даст, может, и дойдем, – усмехнулся полковник.

Генерал послушно замолчал. Казаки уже втянулись в заросли, затерялись, и Скобелев скорее чувствовал, чем слышал, хруст веток да каменные осыпи под их осторожными ногами.

– А пушки где? – недовольным шепотом спросил он. – Я же тебе батарею придал. На кинжалы надеешься? Это тебе не Кавказ.

– Пушки сзади идут, – пояснил Кухаренко. – На руках через два хребта на третий их только по карте протащить можно, а в натуре жила лопнет. Найду дорогу, тогда и пушки подтянем.

– Что-то черкесов не видно, – сказал Михаил Дмитриевич, чтобы переменить неприятный для него разговор. – Отвели их, что ли?

– На тот свет, – недобро усмехнулся полковник. – Я еще затемно Прищепу с пластунами сюда направил.

В таких делах Кухаренко разбирался куда лучше, и Михаил Дмитриевич промолчал, про себя отметив, что полковник во всем прав, и воевать по карте без учета особых свойств как местности, так и собственных возможностей – занятие опасное. Он не только не обижался, когда его тыкали носом в его же упущения, а старательно запоминал, в чем именно допустил промах и как избежать подобного в будущем. Он учился жадно, с благодарностью к каждому, кто только мог преподать ему хоть какой-то урок, – будь то опытнейший генерал или последний рядовой. В русской армии по замшелой традиции на войсковую разведку обращали мало внимания, в лучшем случае ограничиваясь осмотром («освещением», как это официально называлось) местности. Скобелев тоже грешил этим, но грешил скорее от горячности, чем от высокомерной недооценки сил противника.

Без единого выстрела авангард Скобелева, обогнув деревню Кришин, миновал два хребта Зеленых гор и достиг третьего. Туман уже редел, кое-где просвечивало солнце, но обзор еще был надежно закрыт. Продвинувшиеся еще далее казаки обнаружили ручей с топкими берегами, вернулись, и Михаил Дмитриевич решил временно закрепиться здесь. Бой еще не начинался, в тумане скорее чувствовалось, чем слышалось, передвижение огромных людских масс, артиллерии и обозов, и генерал с нетерпением ожидал, когда обстановка окончательно прояснится.

– Позиция отменная, – сказал он. – Только не видно ни черта. Где пушки?

– Идут, – лаконично пояснил Кухаренко.

Прислушавшись, генерал уловил скрип колес, приглушенные команды, надсадный хрип как людей, так и лошадей, совместными усилиями тащивших орудия на крутые склоны.

– Разрешите доложить, ваше превосходительство? – задыхающимся шепотом спросили за спиной. – Командир Донской номера восьмого батареи полковник Власов. Позиции выбраны, орудия растаскивают по номерам. Желаете осмотреть?

– Потом, полковник, все потом, – нетерпеливо отмахнулся Скобелев.

Туман вдруг начал рваться, оседать, расползаться по низинам, и Михаил Дмитриевич, уже не отрываясь, вглядывался туда, где, по его предположениям, должна была находиться Плевна. И все прекратили работы, замерли, примолкли, напряженно вглядываясь в тающую на глазах пелену. Но раньше, чем разорвалась эта пелена, сквозь нее в первых лучах пробившегося солнца нестерпимо ярко и так знакомо блеснули острия тысяч штыков.

– Господи, спаси нас и помилуй, – шепотом сказал Кухаренко.

Плевна открылась сразу, будто подняли занавес. Собственно, не сам городишко – его прикрывала небольшая возвышенность, – а предместья, сады, виноградники: казалось, до них не более трехсот сажен. Но все уже смотрели не на предместья города, который надо было штурмовать, а правее, между городом и Гривицкими высотами: там в походных колоннах стояло несколько тысяч аскеров.

Завздыхали, задвигались казаки, кто крестясь, а кто и ругаясь. Хорунжий Прищепа озадаченно свистнул, тут же получив чувствительный тычок кулаком от хмурого Кухаренко. А Михаил Дмитриевич, не шевелясь, смотрел и смотрел, но уже не на массы турецких резервов, а на далекие Гривицкие высоты, против которых они были нацелены и штурмовать которые надлежало первой колонне генерала Вельяминова; на чуть заметные войска Шаховского, готовые, согласно приказу, ударить между Гривицей и Плевной, и на саму Плевну, прикрытую предместьями на высотке, против которой стояли жалкие силы его собственного отряда. Конечно, Осман-паша не мог знать плана второго штурма – подписанный приказ Скобелев и сам еще не получал, – но, прекрасно поняв тупое упрямство русского командующего, турецкий полководец дальновидно упреждал его главный удар, сосредоточив под Гривицкими редутами основные резервы. Нанося удар в этом направлении, русские войска волей-неволей втягивались в затяжной бой и прорваться здесь не могли. Скобелев не просто понял это – он это увидел собственными глазами.

Увидел он и другое. Собственно, это было не видение, а скорее прозрение на основании увиденного: если бы Шаховскому в ходе сражения удалось изменить направление удара, перестроиться и наступать не на изготовившиеся к бою турецкие войска, а левее, за их спинами, прямо на Плевну, он отсекал бы резервы противника как от Гривицких редутов, так и от города, он начал бы бить Османа-пашу в самое чувствительное место, заставил бы его на ходу менять план обороны, тасовать таборы, и тогда… Тогда Скобелев получал реальную возможность бросить свой малочисленный отряд непосредственно на штурм Плевны по кратчайшему и практически незащищенному направлению.

– Артиллерии молчать, пока не подтянутся все батареи, – сказал генерал. – Кухаренко, держись тут, хоть зубами, и жди пехоту. Я – к Шаховскому.

Не оглядываясь, он сбежал вниз, вскочил на коня и, нахлестывая его, помчался по разведанной пластунами дороге. Скакал, смутно ощущая, как растет в душе его такое знакомое радостное волнение: яростное, торжествующее предчувствие победы. Он понимал, что теми силами, что были у него под рукой, ему не только не ворваться в Плевну, но и не удержаться на третьем гребне Зеленых гор, если противник бросит на его отряд весь нацеленный на помощь Гривицким редутам резерв, но если бы удалось уговорить Шаховского – в нарушение боевого приказа! – ударить не туда, где ожидал его Осман-паша, тогда отряд Скобелева сразу становился чрезвычайно опасным для турецкого командования. «Конечно, попытаются смять меня, – думал генерал, нещадно гоня жеребца по крутой, извилистой дороге. – Обойти меня не могут, разве только левее. Значит, туда – осетин: пусть фланг держат. И навалятся они на меня в лоб… – Он невесело усмехнулся. – Эх, барон, барон, вот бы где ударить: в Плевне бы в полдень обедали…»

Впереди за поворотом послышался шум, тяжкий скрип, хрипенье лошадей, людской говор. Генерал перевел коня на рысь, а оказавшись за изгибом дороги, и вовсе остановил его.

Навстречу двигалась четырехорудийная батарея. Заморенные переходом, кони с трудом брали крутой подъем. Артиллеристы, дружно навалившись, толкали тяжелые пушки, через каждый шаг подкладывая камни под колеса. Все были заняты тяжелой, важной работой, и на генерала решительно никто не обратил внимания. Он поискал глазами офицера, но не нашел: среди солдатских мундиров виднелся кто-то в белой нижней рубахе.

– Навались, братцы! – хрипло кричал он, вцепившись в колесо. – Ну, еще. Еще чуть…

– Где командир? – строго спросил Скобелев.

– Камни под колеса! – крикнул тот, что был в одной рубашке. – Закрепили? – Он выпрямился, торопливо заправил в брюки выбившуюся рубашку. – Батарея, смирно! – Подошел к генералу, щелкнул каблуками грязных сапог. – Батарея с марша следует на огневые позиции, ваше превосходительство. Командир батареи штабс-капитан Васильков.

– Почему без мундира?

– Потому что он у меня один.

Штабс-капитан и рапортовал, и отвечал негромко: ровно настолько, чтобы было слышно. Скобелев сверху вниз смотрел на него: офицер казался невысоким, худым, но плечистым и ловко скроенным. Потное, в брызгах грязи, лицо его было серьезным, спокойным и каким-то уверенным: Михаил Дмитриевич сразу подумал, что именно так смотрят настоящие, убежденные в своем умении мастера. Не служаки, не парадные франтики, а сохранившие глубокое внутреннее достоинство истинные армейские профессионалы.

– А где же мундир?

– В чемодане. Надену после боя, ваше превосходительство, если сочтете нужным вызвать для указаний.

– Тебя ко мне отрядили?

– Так точно, ваше превосходительство, – штабс-капитан вдруг улыбнулся, и некрасивое лицо его точно осветилось. – По правде если, так я сам ушел. Как узнал, что мне в резерве торчать, а тут батарею разыскивают, так и пошел. Им там все едино, кого посылать.

– А тебе, капитан, не все едино?

– Я – солдат, ваше превосходительство.

– Спешишь со званием, – нахмурился Скобелев. – Уж разреши мне его тебе присвоить, коли бой отменно проведешь. Займешь позиции правее донцов. Задача не только перед собой турок громить, но и бить их фланговым огнем, если они контратаковать на Радишево вздумают.

– Слушаюсь, ваше превосходительство. Задачу понял.

– Тогда до встречи, капитан!

Скобелев тронул коня. Позади опять завозились, запыхтели артиллеристы, натужно захрипели лошади. А генерал, погоняя коня, улыбался, словно внезапная встреча с ничем не примечательным армейским офицером была бог весть каким приятным предзнаменованием. Он твердо верил в свое первое впечатление и был убежден, что уж в чем в чем, а в этой батарее он может быть уверен до конца.

По дороге он заехал к Тутолмину, где полковник тут же и вручил ему официальный приказ о сегодняшнем штурме, только что доставленный штабным офицером. Скобелев мельком глянул: задача отряду не менялась, все оставалось по-старому, но пункт, касавшийся действий кавалерийской дивизии генерала Лашкарева, привлек его внимание: Лашкареву предписывалось, прикрывшись разъездами, наблюдать за Софийским шоссе.

– Господи, целую дивизию в наблюдение отрядить – это же додуматься надо!

Приказав Тутолмину немедленно двигаться на третий гребень Зеленых гор, подтянуть туда же пехоту и ждать дальнейших распоряжений, Скобелев тут же помчался к Шаховскому. К тому времени все русские войска уже выдвинулись на исходные позиции, кое-где завязав артиллерийский бой. Все пока шло в полном соответствии с диспозицией, и князь Алексей Иванович пребывал в состоянии скорее равнодушном, нежели спокойном.

– Постреливаем, – сказал он, пожимая руку Скобелеву. – А Пахитонов сказал, у них стальные орудия Круппа. Во! Ты завтракать ко мне, что ли? Так опоздал, я с зарею фриштык принимаю.

Под фриштыком понималась добрая чарка анисовой, с которой Шаховской начинал каждый боевой день еще со времен Кавказской войны. Однако Скобелев не расположен был к шуткам.

– Я к Плевне вышел, Алексей Иванович.

– Как? Как ты сказал? Извини старика, могу и недослышать.

– Я вышел к Плевне без боя, ваше сиятельство, – резко повторил Михаил Дмитриевич: в недоверии князя ему почудилась насмешка. – Стою на последнем гребне Зеленых гор, передо мною – низина с ручьем и горушка, которую турки укрепить не удосужились. А за нею – город. Сразу же туда и вкатимся, коли ручей перемахнем и горушку ту оседлаем.

Шаховской продолжал в упор смотреть на Скобелева, но в глазах его уже таяло размягченное «фриштыком» добродушие. Они уже начинали смотреть зорко, пытливо и напряженно. Скобелев, торопясь, еще докладывал о резервах противника, которые разглядел, о своем решении начать их громить, когда подтянется вся его артиллерия; князь, казалось, уже и не слышал его.

– Бискупского! – гаркнул он. – С картой, диспозицией и полным расписанием частей!

Ему уже некогда было расчищать стол, на котором еще стояли тарелки с закуской, рюмки, приборы: он просто собрал скатерть за четыре угла и швырнул к дверям. Глухо звякнула посуда, и почти тотчас же появился Бискупский, зажав под мышкой портфель с бумагами и на ходу разворачивая карту.

– Докладывай, – сердито буркнул Шаховской. – Где стоял, что видел и зачем прискакал.

Скобелев коротко повторил главное, стремясь еще до прямого предложения заронить в князе ту идею, к которой пришел сам, оценив расстановку сил с высоты Зеленых гор. Как Шаховской, так и его начальник штаба сразу поняли предполагаемый маневр, но Алексей Иванович пока осторожничал, а Бискупский не решался высказать свои соображения ранее непосредственного начальника.

– Так-так, – бормотал Шаховской, уже что-то прикидывая: Скобелев чувствовал его заинтересованность. – Коли правильно понял тебя, то придется мне в бою делать захождение правым плечом?

– Непременно, Алексей Иванович. Именно этот маневр…

– Обожди с маневром, – отмахнулся князь. – Не маневры ведь – сражение. Под картечью солдатики мои захождение-то это начнут. Скольких положу на сем безвинно и, боюсь, бессмысленно?

– Я прикрою ваше захождение артиллерийским огнем с фланга. И приказ командиру батареи уже отдан, Алексей Иванович.

– Самоуверен ты, Михаил Дмитриевич! – укоризненно вздохнул Шаховской. – Доложиться не успел, а уж все за меня решил.

– Потому что истинно чту вас, Алексей Иванович, – горячо сказал Скобелев. – Не чин чту, не княжеское достоинство – воина в вас чту.

– А ты, оказывается, и льстить умеешь, – улыбнулся князь.

Скобелев ничего не ответил, уже сожалея о своем порыве, воспринятом как неуклюжая лесть. Наступило короткое молчание, которым воспользовался Бискупский.

– Я не сомневаюсь, что Михаил Дмитриевич сделает все возможное и даже невозможное, чтобы облегчить нам перестроение в ходе боя, – осторожно начал он. – Идея необычайно заманчива, рискованна, но – достижима. Однако по долгу службы считаю необходимым высказать вашим превосходительствам, что идея эта в корне противоречит приказу генерала Криденера, утвержденному его высочеством главнокомандующим.

– Приказ один: взять Плевну, – возразил Скобелев.

– Не совсем так, – вздохнул Бискупский. – Основной удар по этому плану наносит Криденер силами колонн Вельяминова и Шильдер-Шульднера, вспомогательный – колонна князя Алексея Ивановича. Вы же предлагаете рокировку, при которой Криденеру выпадает на долю честь вспомогательного удара. Учитывая его характер…

– Учитывая его ослиное упрямство, Криденеру ни слова об этом не говорить, – резко перебил Шаховской. – Пусть соображает в ходе боя, коли вообще способен к соображению. – Он недовольно оттопырил усы. – Нам обещан Коломенский полк, если помню. Так вот, немедля востребуйте его в мое личное распоряжение.

– Простите, ваше сиятельство, я позволю себе все же несколько слов относительно характера барона Криденера, – с холодноватой настойчивостью продолжал Константин Ксаверьевич. – Он не только болезненно самолюбив и невероятно упрям: он страдает гипертрофированным тщеславием.

– Какое мне дело до его скверного характера! – фыркнул Шаховской. – Я не собираюсь выдавать свою дочь за его сына.

– Но вы лишаете его лавров победителя Османа-паши, – улыбнулся Бискупский. – И он скорее проиграет сражение, чем уступит эти лавры вам, ваши превосходительства.

Оба превосходительства молчали, прекрасно понимая, что помешать Криденеру выиграть сражение способно множество обстоятельств, и прежде всего – сам Осман-паша. Но помешать барону проиграть это сражение не способен никто. В этом Константин Ксаверьевич был прав.

– Обращаю ваше внимание и на оперативную сторону прекрасного плана Михаила Дмитриевича, – негромко сказал, помолчав, Бискупский. – После захождения нашего отряда правым плечом с тем, чтобы обрушиться на Плевну, между нашими силами и колонной Вельяминова образуется оперативная брешь.

– Турки не рискнут воспользоваться ею, – убежденно сказал Скобелев. – Я скую их беспрерывными атаками, а вас прикрою мощным фланговым огнем.

– Да поймите же, Михаил Дмитриевич, что Криденер – не вы! – почти с отчаянием воскликнул Константин Ксаверьевич. – Вы привыкли к маневренному бою, вас не пугают ни фланговые обходы противника, ни даже вероятность окружения. А Криденер всю жизнь воевал на ящике с песком, точно исполняя предписанные военными теоретиками законы и рекомендации. Он панически боится дырок, и, клянусь вам, первое, что он сделает, – это прекратит атаку Гривицких редутов и станет немедля штопать эту пустоту. И Осман-паша…

– Осман-паша – не барон, – хмуро уточнил Шаховской.

– Вот именно, Алексей Иванович. И не обладая свойствами барона, он немедленно снимет свои войска из-под Гривицы и всей мощью ударит ими прежде всего по вашему отряду, Михаил Дмитриевич.

– Ну, это еще бабушка надвое сказала, – буркнул князь. – Штаб – это рассудок, а бой – вдохновение. И я в него верю. Не во вдохновение, разумеется, – я для него слишком стар, – в этого синеглазого искусителя верю, – он тепло улыбнулся Скобелеву. – Наполеоном, поди, бредишь?

– Наполеоном брежу, но учусь у Суворова.

– Хорошо ответил, – довольно сказал Шаховской. – Так вот, Константин Ксаверьевич, маневр этот – суворовский. А посему немедля востребовать обещанный нам Коломенский полк и поступать с сего мгновения согласно плану генерала Скобелева. За полком пошли кого-либо из самых упорных, чтоб как клещ в Криденера вцепился и без коломенцев появляться не смел. А сам – на позицию. Лично за маневр отвечаешь и лично его осуществишь. Коли вопросов не имеешь, ступай. – Дождался, когда Бискупский вышел, крепко обнял Скобелева: – Спасибо, орел. За дерзость спасибо, за доверие, за голову твою бесценную – трижды спасибо. Береги ее, она еще ой как России пригодится!

«Золотой старик, – растроганно думал Скобелев, на полном аллюре поспешая в расположение своего отряда. – Ни о карьере, ни о славе, ни о гневе государевом не помышляет – только о победе. Вот бы с таким полководцем…»

Тут он вдруг круто остановил – не жеребца, а свои собственные восторги. Он вспомнил Бискупского, спокойный, академически холодный анализ его, скобелевского, плана и понял, что, при всей открытости, отваге и решимости, князь Шаховской к подобному анализу не способен. Понял, что он – лишь прекрасный исполнитель чужих идей, что в исполнении этом ему достанет и решимости, и отваги, и той доли безоглядного риска, без которого не выигрывают сражений. Но, исполняя идею, в которую поверил всей душой, поверил почти с юношеской горячностью, князь уже не сможет внести в нее ни единого элемента собственного творчества, ни одной своей, личной мысли, даже если этого незамедлительно потребует изменчивая, живая, дышащая не только порохом и смертью, но и внезапными контрмерами противника обстановка упорного и длительного сражения. Понял, что Шаховской будет ломить, а не маневрировать, ломить со всей убежденностью и страстью, ломить тупо и жестоко. И что помешать ему в этом тупом таранном действии, своевременно приостановить или, наоборот, решительно изменить первоначальное направление удара не сможет уже никто. Сам Скобелев не мог разорваться пополам, не мог ничего подсказать князю лично и через посыльных действовать тоже не мог, потому что никакой посыльный не поспел бы своевременно, и любой совет неминуемо оказывался бессмысленным, а то и просто опасным.

Скобелев спускал с цепи льва. Но льва старого, хотя и сохранившего львиные когти и львиную хватку, но уже растерявшего львиную гибкость.

2

К десяти утра, когда окончательно растаял туман, русские батареи открыли огонь по всей линии турецких укреплений. Воздух еще недостаточно прогрелся, и пороховые дымы, не рассеиваясь, плотной массой заволакивали поле сражения. Сквозь эту пелену беспрестанно вспыхивали яркие всплески выстрелов и темно-красные, густые розетки снарядных разрывов. Все это так напоминало старинные гравюры, что наблюдавший за началом сражения генерал Криденер довольно отметил своим офицерам:

– Стратегия – точная наука, господа. Смотрите, сколько красоты в пунктуальном исполнении этой заранее расписанной по нотам симфонии.

Начало битв всегда приводило в восторг генералов от теории. В эти минуты все шло по их планам в строгом соответствии с приказами и распорядком: противник выжидал, не торопясь обнаруживать своих намерений. Он вел себя как примерный ученик, который обязан поступать так, как ему предписано было поступать, не огорчая творцов подробнейших диспозиций непослушанием, озорством, неожиданными выходками и вообще какой бы то ни было деятельностью. И в эти славные минуты генералы очень любили послушного противника: естественная осторожность обороняющегося легко и просто объяснялась личной прозорливостью авторов наступательных диспозиций.

– У Османа заложило уши от грохота нашей артиллерии. – Криденер говорил сейчас для истории и с удовольствием ощущал это. – Громите его. Громите так, чтобы у него лопнули барабанные перепонки. Оглохший противник – уже инвалид, господа.

Криденер и ему подобные – а таковых было подавляющее большинство во все времена и у всех народов – уютно радовались бездеятельности врага. А Наполеон в подобных случаях приходил в бешенство («Почему, почему они не атакуют?!»), Суворов не находил себе места, Мориц Саксонский прекратил бой, встретившись с непонятной пассивностью неприятельской армии, и даже Кутузов, всю жизнь удачно изображая флегматика, утратил покой и сон, пока французы не начали нового наступления после сидения в Москве. Да, и для них стратегия была наукой, но наукой, лишь обеспечивающей творчество, исстари именуемое военным искусством. А творчество опирается прежде всего на сопротивление материала, оно питается им, черпает из него силы и вдохновение. И тогда дважды два перестает подчиняться таблице умножения, потому что арифметика здесь бессильна.

– Бой развивается в полном соответствии с нашими планами, господа. А потому прикажите подать завтрак. Грохот артиллерии способствует аппетиту.

В то время как Криденер и его офицеры с соответствующим грохоту артиллерии аппетитом завтракали на высоте восточнее деревни Гривицы, четыре табора турецкой пехоты под прикрытием пушечного огня и густой цепи стрелков перешли в атаку на третий гребень Зеленых гор. На правом фланге атакующих аскеров показались конные группы черкесов. Пехота к тому времени еще не подошла (Скобелев придерживал ее до той решительной минуты, когда турки, ощутив неожиданный удар Шаховского, начнут перебрасывать резервы), хребет держали спешенные кубанцы, две батареи да подошедшие сотни Тутолмина. Держали цепко, опасности, что сомнут, не ощущалось, и все же Михаил Дмитриевич немедленно решил отвести свои части на второй, а то и на первый гребень, стремясь не просто уберечь казаков, а и заронить в душе турецкого командующего обманчивое представление о пассивной роли своего отряда в этом бою. Его час еще не наступил.

– Отходить с боем. Орудия перебросить левее, на второй гребень.

– Зачем, ваше превосходительство? – с неудовольствием сказал Кухаренко. – Позиция удобная, авось не сомнут.

– Я на авось не воюю, полковник, – сухо отрезал Скобелев. – Где твои осетины, Тутолмин?

– В резерве, как вы распорядились.

– Видишь черкесов? Мне надо, чтобы осетины атаковали их в конном строю. Смогут?

– Они, Михаил Дмитриевич, черкесов в любом строю атаковать будут. Им только прикажи.

– Вот и прикажи: в конном. Отбросить, во что бы то ни стало пробиться к реке Вид, где войти в соприкосновение с отрядом генерала Лашкарева.

– Далековато.

– Я говорю не о географии, а о тактике, полковник. Их командир должен передать генералу Лашкареву мою личную просьбу: как только он услышит, что мы пошли на штурм, пусть немедленно атакует Плевну по Софийскому шоссе.

– То-то Осман-паша завертится! – заулыбался Тутолмин, сразу оценив неожиданность этого удара для противника.

Осетины вылетели из-за склона внезапно для черкесских отрядов. Привычные к горам кони несли молчаливых всадников, не пугаясь ни крутизны, ни обрывов. Атака была стремительной, рубка – короткой и яростной; не выдержав ее, черкесы развернули лошадей, поспешно уходя от осетинских клинков по наиболее удобной дороге: не к Плевне, а обтекая ее, к реке Вид. То ли произошло это стихийно, то ли они понадеялись на резвость своих коней, поскольку путь к городу изобиловал оврагами, виноградниками и постройками: как бы там ни было, но по счастливой случайности откатывались они как раз туда, куда осетинам было приказано пробиться во что бы то ни стало. Часть отступающих с лету нарвалась на разъезд улан (посланный Лашкаревым для освещения местности согласно диспозиции), встретивших их дружным сабельным ударом; части удалось берегом прорваться к Плевне, часть, бросив коней, разбежалась по виноградникам и зарослям кукурузы. Осетины радостно встретились с уланами 9-го Бугского полка; началось взаимное угощение и безудержная кавалерийская похвальба, а есаул Десаев в сопровождении командира уланского разъезда сразу же помчался к генералу Лашкареву, которому тут же и доложил то, что было приказано.

– Передайте генералу Скобелеву, что я, к моему глубочайшему сожалению, не смогу исполнить его просьбы, – холодно сказал Лашкарев: его вывела из равновесия повышенная экзальтация, напор и неприятный для него акцент примчавшегося прямо с рубки есаула. – Заодно напомните его превосходительству, что я подчиняюсь только генералу Криденеру, а просьбы исполняю не в боях, а по окончании оных.

Десаев напрасно горячился, в волнении еще более путая русские слова и грамматику, частенько обращаясь к генералу с недопустимой простотой: «понимаешь, очень нужно, генерал очень просит…». Лашкарев леденел все более и более и в конце концов, грубо оборвав осетина, приказал ему немедленно убираться восвояси. Ругаясь последними словами, Десаев вскочил на коня, но сообщить о категорическом отказе Лашкарева так и не успел: черкесская пуля наповал уложила не в меру горячего есаула. А от расстроенных гибелью командира осетин Скобелев узнал лишь, что Десаев был у генерала Лашкарева, и потому ни секунды не сомневался в том, что кавалерийская дивизия, трижды превосходящая его отряд по ударной мощи, своевременно сделает то, о чем он просил, и Осман-паша в самом начале русского штурма получит неожиданный удар в спину.

Но удар в спину, если не прямой, то иносказательный, получил не Осман-паша, а сам Скобелев. Тупо руководствуясь диспозицией («…выставить цепь разъездов до соприкосновения с неприятелем, зорко наблюдая за передвижением его войск и донося мне обо всем замеченном…»), Лашкарев за весь день не отдал ни одного самостоятельного приказания, проторчав в полном бездействии в тылу у отчаянно сражавшихся турок. А Скобелев, рассчитывая на его инициативу и активную атаку, строил на этом все свои последующие действия, лишь к концу сражения поняв, что строил их на песке.

Криденер еще завтракал, когда ему доложили, что от князя Шаховского прибыл специальный порученец Генерального штаба капитан Веригин. Он был немедленно принят и тут же, представившись, коротко и четко изложил, с чем прибыл:

– Его сиятельство просит ваше превосходительство тотчас же выслать в распоряжение генерала Шаховского обещанный ему 119-й Коломенский полк.

– Еще бой не начался, а князь уже о резервах беспокоится, – тихо проговорил сидевший рядом с Криденером Шнитников.

Барон сделал вид, что не слышал этого многозначительного замечания. Медленно отер усы салфеткой, вздохнул:

– Сами этот полк с вечера ищем, капитан. Где находятся, куда идут – одному Богу ведомо за отсутствием посыльных. Биргер, – обратился он к офицеру штаба. – Найдите этот таинственный полк как можно быстрее.

– Слушаюсь, ваше превосходительство.

– Обождите, Биргер, я укажу вам по карте его примерный маршрут, – сказал Шнитников, вставая. – Вы позволите, Николай Павлович?

Он вышел вместе с Биргером. Криденер гостеприимно пригласил Веригина к завтраку, вздохнув:

– Беда с этим полком. Проводников-болгар своевременно им не послали, вот они и бродят где-то. Надеюсь, что к концу завтрака, капитан, появится ясность, и вы сможете доложить князю…

– Мне приказано не возвращаться без коломенцев, ваше высокопревосходительство, – сказал Веригин. – Так что, если не возражаете, я обожду полк у вас или выеду навстречу.

– Хвалю за исполнительность, капитан, – добродушно улыбнулся Криденер. – А пока суд да дело, прошу закусить.

119-й Коломенский полк искать не было никакой необходимости: он стоял в деревне Болгарский Карагач, и начальник штаба Криденера генерал-майор Шнитников прекрасно знал об этом. Выйдя вслед за Биргером, он приказал капитану немедля скакать к полку с устным приказом уйти из деревни и стать походным биваком в трех верстах севернее. Он старательно прятал полк от Шаховского не потому, что хотел сделать последнему пакость, а исходя из твердого убеждения, что старый генерал занервничал и коли получит резерв, то сгоряча и бросит его в дело преждевременно. По-своему он был прав, но вместо того, чтобы откровенно сказать Шаховскому, что полк прибудет не сию минуту, а к моменту решающей фазы сражения, схитрил. Многие в армии побаивались сурового гнева и солдатской прямоты Алексея Ивановича, и Шнитников с Криденером в этом смысле не были исключением. При всей благосклонности государя, Криденер всегда помнил, что он все же только остзейский барон, а не природный Рюрикович князь Шаховской.

А Генерального штаба капитан Веригин, знающий от полковника Бискупского, с какой целью он должен немедля хоть из-под земли добыть обещанный резерв, ничего не мог поделать с гибкими, вежливыми, даже логичными уверениями офицеров криденеровского штаба, что полк ищут, что сами обескуражены исчезновением коломенцев и понимают, сколь необходимы те князю Шаховскому. И что полк этот, словно провалившийся в тартарары, будет незамедлительно отослан в распоряжение Алексея Ивановича, как только где-либо обнаружится. Но исполнительный Веригин не уезжал, все время тормоша и беспокоя офицеров и самого начальника штаба генерала Шнитникова. И все вокруг играли в странную игру, а бой уже разгорался, и Шаховской, надеясь на обещанную поддержку, уже двинул свои войска вперед, поставив задачу – заход правым плечом и стремительный удар в новом направлении – в полном соответствии с дерзкой, но вполне реальной идеей Скобелева.

Все было в этой идее: блеск самобытного и смелого таланта, понимание планов Османа-паши, полная неожиданность смены удара во время боя, выход на оперативный простор и свобода маневра. Не хватало только сил, которые находились в чужих руках, и эти чужие, холодные руки и задавили в конце концов скобелевскую жар-птицу. Руки своих же генералов, а отнюдь не таборы Османа-паши.

3

– Князь Шаховской двинул свои войска! – еще на скаку прокричал Млынов.

Он был оставлен Скобелевым в наблюдении ради этого известия. И потому, всегда такой сдержанный, даже неприветливо хмурый, капитан был весьма удивлен, не заметив никакого особого восторга у своего кумира. Скобелев, в расстегнутом сюртуке, сидел на расстеленной бурке и преспокойно играл в шахматы с полковником Тутолминым. Услышав крик, которого ждали давно, достал часы, щелкнул крышкой, мельком глянув на них и сказав:

– Сдавайся, полковник, я тебе в тыл выхожу, – вдруг вскочил, застегивая сюртук. – Пехоте трубить атаку. Батареям следовать за ними и при первой же возможности занять прежние позиции. Тутолмин, отряди казаков подвозить в торбах патроны, снаряды и воду, а на возврате – подбирать раненых. Кто принял командование осетинами?

– Подъесаул князь Джагаев.

– Прикажи быть в готовности атаковать турок во фланг вдоль ручья. С Богом, товарищи мои. Приказов об отходе более не будет, а коли случится такое, последним отступать буду я.

Пехота двинулась в атаку с песней. Легко сбив турок с первого и второго хребтов, она настойчиво атаковала третий, за который противник цеплялся с ожесточенным упорством: Осман-паша оценил внезапное появление русских сил в трехстах саженях от предместья Плевны. Тут стало уже не до песен, но ротные рожки и барабаны не смолкали ни на минуту: куряне шли в свой первый бой «женихами».

– Тутолмин, Кухаренко, давите туркам на фланги! – прокричал Скобелев, появляясь впереди атакующих на белом коне. – Молодцы, ребята! Вперед!

Турки то откатывались вниз, к ручью, то снова, собравшись с силами, бросались в контратаку, подгоняемые суровым приказом Османа-паши не отдавать русским третьего гребня Зеленых гор – ключевой позиции в обороне Плевны. Осетины в конном строю, а кубанцы залповым ружейным огнем расстроили их ряды, куряне вновь бросились в штыковую, и аскеры откатились к предместьям, к небольшой высотке, на вершине которой еще не было никаких укреплений. Здесь, в виноградниках, садах и зарослях кукурузы, они и залегли, мощным огнем отбивая все попытки скобелевцев форсировать топкие берега Зеленогорского ручья.

На большее Осман-паша пока рассчитывать не мог: войска Шаховского напирали левее, явно собираясь – турецкое командование быстро оценило эту вероятность – зайти правым плечом и всей мощью, вместе со Скобелевым, обрушиться на последнюю высотку перед Плевной. Если бы это случилось, то русские с ходу, на одном порыве скатились бы прямо в город. Для защиты его Осману-паше пришлось бы отвести туда практически все резервы, оголив поле сражения и дав русским оперативный простор для действий их кавалерии. А колонны генерала Вельяминова при поддержке частей Шильдер-Шульднера упорно, хотя и без особого успеха, рвались к Гривицким высотам; по тылам турок, многозначительно бездействуя, гуляли разъезды донцов и улан Лашкарева, и Осман-паша уже начал стягивать запасные таборы поближе к городу.

– Если они ворвутся в предместье со стороны Зеленых гор, готовьтесь с боем прорываться на Софийское шоссе, – сказал он. – Нам не удержаться в Плевне.

– Между первой и второй колоннами русских образуется разрыв, – осторожно подсказал командующему его начальник штаба Тахир-паша. – Может быть, нам следует ударить в этом месте? Русские не любят маневра.

– Тому, кто нашел ключ к дверям, не нужно окно, – усмехнулся Осман-паша. – Хотел бы я знать, кто же нашел этот ключ?

Ключ был найден, и дверь плевненской твердыни практически была отперта, но на то, чтобы распахнуть ее и ворваться внутрь, сил уже не осталось. Но именно с этого дня, со дня второго Плевненского сражения, турецкое командование приметило и уже не упускало из виду нового генерала, бесстрашно появлявшегося в самых опасных местах своих передовых цепей. Турецкие аскеры сразу же нарекли его «Ак-пашой» – Белым генералом, а к вечеру Осман-паша узнал и его имя: Михаил Дмитриевич Скобелев. Узнал, запомнил и глубоко уважал до его случайной, нелепой, обидно преждевременной смерти.

К полудню, когда Скобелев, отбив отчаянные попытки турок сбросить его с третьего гребня Зеленых гор, окончательно утвердился на господствующих позициях, Вельяминов все еще продолжал кровавый затяжной штурм Гривицких редутов, а Шаховской начал захождение правым плечом своего отряда, под огнем меняя направление удара, Криденер не выдержал вежливых, но чрезвычайно настойчивых напоминаний Генерального штаба капитана Веригина об исчезнувшем невесть куда 119-м пехотном Коломенском полку. Обстановка позволяла более не играть втемную, поскольку, по его мнению, все шло в соответствии с диспозицией.

– Отдайте Шаховскому коломенцев, – сказал он Шнитникову, в бессчетный раз передающему просьбу прилипчивого капитана. – Теперь, я думаю, пора. Пошлите известить князя, что обещанный ему резерв выступил в его распоряжение, а этому… – Он поискал обидное слово для определения въедливой настойчивости капитана Веригина, не нашел и рассердился: – Велите тут ждать, и пусть ведет полк куда хочет!

За коломенцами, терпеливо стоявшими походным биваком в лощине, поскакал капитан Биргер. Он доложил командиру полка полковнику барону фон Гейнике, что полку приказано срочно поступить в распоряжение князя Шаховского. Полковник без промедления приказал играть поход и выступил с первыми батальонами, не дожидаясь обозов и тылов. И кто знает, может быть, даже эта, изо всех сил затянутая помощь и сыграла бы в конечном счете роль в битве за Плевну, если бы не еще одно звено в той сложной и запутанной цепи обстоятельств, в результате которых Россия, по словам Шаховского, еще раз умылась кровью.

Криденер по-прежнему пребывал на высоте возле деревни Гривицы, но за боем уже не наблюдал, обеспокоенный неудачными атаками Гривицкого редута, который он с упорством фанатика считал ключом всех плевненских укреплений. Генерал-лейтенант Вельяминов слал раз за разом все более отчаянные донесения о том, что турки оказывают бешеное сопротивление, и спрашивал, не пора ли бросить в дело общий резерв. Резервов Вельяминову барон не давал, приказав всем посыльным отвечать одно и то же:

– Атаковать и взять редут.

Вельяминов беспрестанно атаковал, от Шаховского никаких сведений не поступало, Скобелева вообще никто в расчет не принимал, и Николай Павлович, притомившись, чаще сидел в складном кресле, предоставив наблюдение за общим ходом битвы своему штабу. Хотя он и был весьма огорчен неудачей Вельяминова, но продолжал твердо верить, что все пока идет так, как он и предполагал, и остается лишь ждать, когда наконец турки дрогнут, сдадут укрепление и покатятся к Плевне под фланговый удар Шаховского. И он ждал, полузакрыв глаза и прикидывая, куда может устремиться Осман-паша, когда Вельяминов собьет его с Гривицких высот. Растерянный возглас Генерального штаба подполковника Мациевского вывел его из состояния приятной истомы:

– Шаховской заходит правым плечом! Смотрите, господа, смотрите, что он делает!

Криденер вскочил с неподобающей его осанке, чину и темпераменту быстротой. Схватив услужливо протянутый бинокль, сквозь пороховые дымы и пыль разглядел темные массы войск, четко, как на маневрах, менявших фронт атаки под огнем противника.

– Что он, с ума, что ли, сошел? – сквозь зубы процедил он. – Менять диспозицию во время решающей фазы сражения…

– Он удаляется от войск Вельяминова, – сказал стоявший рядом Шнитников. – Обратите внимание, Николай Павлович, на это захождение правым плечом: образуется брешь, в которую немедленно ринутся турки.

– Козлов! – окликнул Криденер своего адъютанта. – Немедленно перехватите Коломенский полк и заткните им дыру, которую создал Шаховской. Немедленно!

Князь Алексей Иванович своевременно получил известие, что в его распоряжение идут коломенцы. Захождение продолжалось, хотя все турецкие батареи, сосредоточенные поблизости, обрушили на его войска убийственный огонь и убыль была велика. Но Шаховской не терял уверенности в победе, в расчете на подходивший резерв бросив на подкрепление поредевших колонн все свои наличные силы. И послал записку Скобелеву:

«Коломенцы идут. Верю, что с их и Божьей помощью доведу дело до конца. Держись, пособи пушками, сколь можешь, и – до встречи в Плевне!»

Скобелев читал эту записку, когда рядом разорвался снаряд. Осколки просвистели мимо, в двух местах прорвав распахнутый сюртук, комья земли больно ударили в грудь, горячая, удушливая волна сшибла генерала с падающего жеребца. Он сразу же вскочил на ноги, глянул на бившуюся в судорогах лошадь, достал револьвер и выстрелил ей в ухо, разом обрывая мучения.

– Коня!

– Целы, Михаил Дмитриевич? – испуганно спросил Млынов.

– Коня! – гаркнул Скобелев. – Живо!

Он отер грязное, в пороховой копоти и лошадиной крови, лицо полой сюртука, вспомнил, что фуражку унесло взрывом, и оглянулся, ища, куда же ее занесло. Фуражки он так и не обнаружил, но близко заметил позицию, откуда вели огонь две пушки. Артиллеристы сноровисто и привычно работали, выравнивая орудия после каждого выстрела, а кто-то худощавый, быстро проверяя прицелы, подавал отрывистые команды. Тяжко подскакивая, орудия извергали огонь и грохот, и все повторялось сначала. «А, мастеровой… – с натугой припомнил Скобелев встречу с батареей на дороге. – Мундир бережет. Как его?.. Васильков, что ли?..»

– Молодцы, артиллеристы! – крикнул он, направляясь к ним. – Не холодно тебе без мундира, Васильков?

– Не простужусь, – отозвался штабс-капитан: он весь был там, в прицелах, в орудиях, в смертельной дуэли с вражеской батареей. – Спокойней наводи, Воронков, спокойней. Заметил, откуда били?

– Точно так, ваш-бродь!

– Пли, Воронков!

Тяжело ухнуло орудие, и Васильков вместе с артиллеристами кинулся устанавливать его на место, тут же, еще в движении, торопясь выровнять прицел.

– Попали, ваше благородие, попали! – радостно заорал чумазый артиллерист. – Ну, господин унтер, быть тебе с крестом: глаз – ватерпас, знай наших!

– Еще раз по тому же месту! – крикнул Скобелев. – Бейте их, ребята, крестов не пожалею!

– Вместо советов лучше о зарядах побеспокойтесь, – не оглядываясь, огрызнулся командир. – Я последние запасы расстреливаю, скоро одна картечь останется.

– Это – генерал… – испуганно прошептал наводчик.

– Голубенко, наводи второе по разрыву, – строго приказал артиллерист и только после этого повернулся. – Виноват, ваше превосходительство, во время работы я на оглядку время не трачу, а советов вообще не терплю. Так что лучше потом взыщите, а сейчас не мешайте. Голубенко, сукин сын, влево заваливаешь!

– Потом взыщу, – согласился Скобелев. – Снарядов, говоришь, мало? Работай, капитан, снаряды будут.

Он тут же отошел от батареи, не только не обидевшись, а, наоборот, почти обрадовавшись грубоватой прямоте замурзанного штабс-капитана в изодранной нижней рубахе. Скобелев, при всей своей непоседливости и кажущейся безалаберности, любил и ценил прежде всего мастерство, достигаемое изнурительным, каждодневным неустанным трудом. Результаты такого труда он видел на позиции в четкой работе артиллеристов, в их немногословии, в жарком желании боя и дружной, общей радости от тех маленьких побед, что выпадали на их долю. «Мастеровой, – еще раз с уважением подумал он. – Мне бы таких мастеровых тысяч двадцать – я бы через месяц коня в Босфоре купал…»

Он тут же нещадно разнес Тутолмина за казаков, обязанных обеспечивать позиции снарядами, озабоченно переговорил с Паренсовым, почему до сей поры не атакует Лашкарев, наспех выпил полкружки водки у кубанцев и, вскочив на приведенную Млыновым запасную белую лошадь, вновь помчался вдоль залегающей цепи, радуя солдат и выводя из себя турецких стрелков. Они били по белому генералу прицельными залпами, а он, гарцуя под пулями, и впрямь казался заговоренным: дыры в одежде он всегда считал после боя. А Лашкарев почему-то не атаковал, Коломенский полк не появлялся, и князь Шаховской уже с трудом, с крайним напряжением сил выдерживал прежний темп наступления.

4

– Русские бросили в брешь между колоннами свежие силы, – доложил Тахир-паша.

– Глупцы, – усмехнулся турецкий командующий. – Вот уж истинно: если Аллах решил кого-то наказать, он начинает с головы. Снимите резервы с Гривицких высот: русские там выдохлись, пусть себе врываются в редут, на дальнейшее у них уже не будет сил. Все таборы – против Зеленых гор. Бейте белого генерала, пока он не выронит ключей от Плевны.

Случилось так то ли в силу обстоятельств, то ли потому, что Михаил Дмитриевич, чувствуя, что вот-вот затопчется на месте Шаховской, решил немедленно помочь ему, – но только и скобелевцы, и аскеры Османа-паши начали атаку одновременно. Штыковой бой развернулся на топких берегах Зеленогорского ручья: противники то переходили его, то пятились, то дрались прямо в воде, и ручей на много верст вниз нес горячую человеческую кровь. Скобелев приказал полковнику Паренсову водрузить знамя на зарядный ящик, оставил в его охранении наспех собранный из легкораненых взвод и велел Петру Дмитриевичу в случае прорыва турок лично взорвать знамя. Он бросил в бой все, что у него было, вплоть до обозников, тыловых служб и музыкантов. Спешенные казаки Тутолмина дрались в одной цепи с солдатами, оставив коней не только без прикрытия, но и без коноводов; только осетины, затаившись за обратным скатом высоты, стояли в конном строю. Это был единственный резерв Скобелева, его единственная ударная сила и единственный шанс прикрыть артиллерию и отступление, если турки выдержат штыковой удар и перехватят инициативу.

– Смотри сам, князь, когда ударить, – сказал он подъесаулу Джагаеву. – Не промахнись: мне некогда приказывать будет.

– Ударю, ваше превосходительство, – сказал молодой осетин. – Не беспокойся, пожалуйста: мы умеем ждать.

Турецкие пушки упорно громили жалкую скобелевскую артиллерию. Донская батарея полковника Власова вскоре практически примолкла, отвечая на обстрел лишь одним орудием: три прямых попадания вывели из строя батарейцев. Лишь штабс-капитан Васильков еще огрызался, но всего двумя орудиями из четырех. Как раз в том месте, где располагалась его батарея, куряне подались назад, и двойная турецкая цепь сверкала штыками в двадцати саженях от орудийных стволов.

Скобелев метался по всему фронту, появляясь в наиболее горячих местах, подбадривая солдат не столько криком – в хрипе сотен глоток, лязге оружия, стонах раненых, стрельбе и орудийном грохоте любой крик тонул, как в пучине, – сколько самим своим появлением: белый всадник на белом коне скакал под пулями, словно сам бог войны и победы. И солдаты, видя своего генерала в самом пекле боя, верили, что нет сил, способных их в этом бою сломить.

Но турки продолжали нажим: свежие таборы выкатывались из-за виноградников, сменяя расстроенные рукопашным боем цепи, и перед потерявшими счет времени русскими то и дело возникали новые враги. Уже солдатские рубахи и кубанские черкески были мокры от пота и крови, уже нестерпимой болью ломило усталые плечи, уже подрагивали колени, а пересохшие рты жадно хватали пропитанный пороховой гарью воздух, а бой все тянулся и тянулся, и не было видно конца.

Штабс-капитан Васильков, в некогда белой, а теперь черной от грязи и копоти нижней рубахе, работал и за прислугу и за наводчиков при двух орудиях, поочередно бросаясь то к одному, то к другому. Эти-то две пушки и вели редкий, но точный огонь по турецким батареям, отвлекая их на себя: два других орудия молчали, грозно уставив черные дыры стволов на атакующие турецкие цепи. Скобелев подскакал, когда Васильков с тремя артиллеристами, хрипя от натуги, выкатывал на позицию сбитую вражеским снарядом пушку. Спрыгнув с коня, навалился плечом.

– Снаряды тебе доставили?

– Мерси, генерал… – прохрипел Васильков.

– Турки в двадцати саженях. Тебе что, глаза запорошило? Не дай бог, ворвутся на позицию: банниками отбиваться будешь?

– Ворвутся – картечью отброшу. У меня два орудия наготове.

– А чего же сейчас не стреляешь?

– Некому стрелять: я тут – сам пятый. Дай Бог, еще хоть парочку турецких пушечек развалить.

– Ну, гляди сам. Пушки туркам не отдай.

– Живым не отдам. А с мертвого взятки гладки.

– Спасибо, солдат!

Это была высшая похвала в устах Скобелева: выше любого ордена, чина и награды. Об этом знали все, даже только что прибывшие: солдатская молва стоустно несла восторженные легенды о генерале на белом коне. И офицер, хоть однажды названный Скобелевым солдатом, помнил об этом всю жизнь, с гордостью рассказывая о величайшей чести внукам и правнукам.

Слабенький фронт русских, еще не растеряв моральной упругости, уже гнулся, а кое-где и пятился под неослабевающим напором аскеров. Особенно заметно начало осаживать левое крыло: правда, осаживать без разрывов, сохраняя чувство плеча и не поддаваясь панике. Заметив это, Скобелев метнулся туда, перескакивая через ползущих вверх, к хребту, раненых.

– Держись, ребята! – изо всех сил кричал он, пришпоривая коня. – Держись, иду!..

Он не проскакал и половины пути, когда из-за склона на бешеном аллюре в полном зловещем молчании вылетели осетины. Солнце играло на стали занесенных для удара бесценных кавказских клинков, лошади, хрипя, мчались наметом через изрытое, истоптанное, залитое кровью и заваленное убитыми и ранеными поле, и турки, потеснившие левый фланг русских, не успели развернуться, чтобы встретить атакующую конницу дружным частоколом штыков: князь Джагаев вовремя нанес удар. И началось самое страшное, что только возможно в бою: рубка пехоты со спины. Шашки сверкали в воздухе, опускаясь на головы, плечи, руки; лошади, обезумев от скачки и крови, зубами рвали аскеров.

Сабельный удар осетин был столь внезапен, столь стремителен и жесток, что турки побежали сразу. Побежали не только те, на кого обрушился этот страшный удар – тем бежать уже было поздно, – бежали все, к кому приближалась эта сверкающая сталью беспощадная волна. Бежали, сея панику, бросая оружие, топча раненых, из последних сил стремясь наверх, под защиту виноградников и первых домов плевненских предместий. Осетины метеором промчались вдоль всего фронта, опрокинули его и, развернувшись, умело и быстро исчезли за скатом высоты, оставив после себя страшные следы внезапной кавалерийской атаки.

– Вперед! – закричал майор Дембровский. – Сейчас вышибем их…

– Нет, – тяжело вздохнул Скобелев, ощутив странную, давящую боль в груди. – Там не удержимся. Отводи солдат на гребень. Пусть передохнут, воды напьются. У них же сил нет. И у меня тоже…

Турки еще не успели опомниться, и Тутолмин с Дембровским спокойно отвели своих на гребень Зеленых гор, где они и залегли. При отходе забрали всех раненых: зная, что Скобелев никогда и никому не прощает такой забывчивости в бою, Тутолмин лично – уже под турецкими пулями – дважды проскакал вдоль ручья, приглядываясь, не забыли ли кого сгоряча, и только после этого доложил генералу об успешном отходе.

– Раненых подобрали всех, Михаил Дмитриевич. Проверил лично.

– Хорошо. Держите гребень до последнего, хоть зубами. Я – к Шаховскому: кажется, он ломит уже по инерции, а ее надолго не хватит.

Скобелев сидел на бурке. После двух добрых глотков коньяку боль отпустила, но он чувствовал непривычную слабость во всем теле и противный липкий пот на лбу. Он впервые испытал ощущение полного бессилия, и оно не пугало, а лишь раздражало его. Пугало другое: Лашкарев до сей поры ни разу не попытался атаковать Плевну, хотя не мог не понимать, что сейчас самое подходящее время. Михаил Дмитриевич послал к нему три разъезда с письменным напоминанием о личной просьбе, устно изложенной еще утром есаулом Десаевым. Один разъезд вернулся, не сумев прорваться сквозь черкесские заставы, а два как в воду канули. Но главным сейчас был все-таки Шаховской: Скобелев видел, как выдыхается его наступление, и до сей поры не знал, получил ли князь Коломенский полк, а если получил, то почему не вводит в дело.

Он упорно продолжал верить в победу. Даже если Лашкарев по какой-либо причине так и не ударит туркам в спину, свежий Коломенский полк и еще одно усилие войск Шаховского заставили бы Османа-пашу вновь перетасовать свои таборы, бросить их против свежих коломенцев, и тогда – Скобелев был твердо убежден в этом – его маленький, прошедший тяжкое испытание и уверовавший в свои силы отряд пройдет эти три сотни саженей под огнем, ворвется в предместье, сомнет турок и на их плечах вкатится в город. А там вцепится насмерть в окраинные дома, и Криденеру ничего не останется, как только форсированным маршем ввести все, что успеет собрать, в уже сорванную с петель дверь Плевны. Это был последний, но вполне реальный шанс, и Скобелев, не дав себе ни секунды отдыха, вскочил на коня и помчался к Шаховскому сам, потому что никакой его порученец – даже полковник Паренсов – не мог сделать того, на что он еще надеялся: последним резервом было его личное обаяние.

Князь Шаховской совсем утонул в кресле в тени орехового дерева. Лицо его отекло, дряблые мешки обозначились под безмерно усталыми, тусклыми глазами, и даже усы уныло обвисли, скрывая горькие складки губ. Увидев подскакавшего Скобелева, он тяжело посмотрел на него из-под хмуро нависших бровей и сказал по-солдатски:

– Продали нас, Миша, генералы.

Скобелев соскочил с коня, отдал повод сопровождавшему его Млынову.

– Где Коломенский полк?

– Так и не дошел. Криденер его в дырку между мной и Вельяминовым сунул прямо с марша. Весь бой тришкин кафтан латал, сволочь.

– А вы? – тихо спросил Скобелев, чувствуя, как к сердцу вновь подступает боль, а в горле клокочет с огромным трудом сдерживаемое бешенство. – Вы в креслах дремлете?

– Я бросил в цепь все, что у меня было, до последнего солдата, – Шаховской говорил горько и устало: у него уже недоставало сил замечать скобелевское истеричное напряжение. – Полковник Саранчев убит, майоры Зерцалов и Черневский – это в одном только 126-м Рыльском полку, – он тяжело вздохнул. – Дело проиграно, Скобелев. Я приказал выводить войска из боя.

– Дело не проиграно, – от боли и душившего его гнева Михаил Дмитриевич говорил почти шепотом. – Дело не проиграно, пока мы с вами, князь, верим в победу. И мы вырвем ее. Вырвем, Алексей Иванович! Мне осталось триста сажен до Плевны. Триста сажен всего, один бросок. Я кровью там каждый аршин полил, солдатской кровью, а вы мне отступить предлагаете? – Он помолчал, ладонями крепко потер вдруг покрывшееся потом лицо, слипшиеся грязные бакенбарды. Сказал с мольбой: – Князь, я прошу вас. Я умоляю вас, князь, отдайте приказ на еще один, последний штурм. Мы ворвемся в Плевну, всеми святыми клянусь вам, ворвемся!

Шаховской грустно усмехнулся, медленно покачав седой головой.

– Нет, Михаил Дмитриевич, не обессудь, слишком уж это по-гусарски. Выдохлись мы весь день ступу эту кровавую толочь, понимаешь? Выдохлись, и духу победного более нету в запасах.

– У меня солдаты шестой час на Зеленых горах мрут, а вы духу набраться не можете? – уже не сдерживаясь, бешено выкрикнул Скобелев. – Нет духу, так в отставку подавайте, место тем уступите, у кого духу на весь бой хватает! Я же верил в вас, как в отца верил, а вы… Какого черта вы боитесь? Гнева государева? Вы Божьего гнева побойтесь, что напрасно солдат загубили. Вы себя…

– Молчать! – гаркнул, поднимаясь, Шаховской. – Как смеешь голос повышать, мальчишка? У меня седина…

– Седина – еще не старость, – сдерживаясь, тихо сказал Скобелев. – Старость – это когда веру в себя теряешь, когда тряпка вместо… характера. Вот тогда – все, тогда – в монастырь, грехи замаливать. Что вам, ваше сиятельство, и рекомендую.

Он резко кивнул, звякнул шпорами, почти не коснувшись стремян, влетел в седло и с места взял в карьер. Не оглядывался более и не видел, как затрясся вдруг Алексей Иванович и как испуганно бросился к нему Бискупский, доселе безмолвно присутствовавший при встрече.

– Вам плохо, ваше сиятельство?

– Каков стервец! – прошептал князь, смахивая слезы. – Жаль, не мой сын, очень жаль. Выдрал бы я его как сидорову козу, а потом расцеловал бы в обе щеки…

Скобелев скакал, не разбирая дороги, и Млынов едва поспевал за ним. Он считал, что генерал спешит к отряду, чтобы еще до темноты начать планомерный отход: это логично вытекало из того разговора, свидетелем которого Млынов невольно оказался. Но Скобелев и тут остался человеком неожиданных поступков, предусмотреть которые не мог даже отлично изучивший его адъютант. Он вдруг на скаку остановил коня, слетел с седла, обеими руками с силой ударил себя в грудь и ничком упал на землю. Он катался по траве, грыз ее, бил по земле кулаками и рыдал – громко, зло, взахлеб, содрогаясь всем телом от терзающей его муки. Млынов спрыгнул с коня:

– Михаил Дмитриевич, Михаил Дмитриевич!..

– Подлец я. Подлец!.. – Скобелев повернул к адъютанту мокрое от слез, все в грязи, в травяной зелени лицо. – Я солдат обманул, Млынов. Они с песней… С песней на смерть шли, потому что верили в меня. А я? Я?.. Заманил и оставил без помощи? Как я в глаза им теперь погляжу, как? Я не имею права командовать ими, Млынов!..

Он снова уткнулся лицом в землю, плечи его судорожно задрожали. Млынов снял с ремня фляжку, отвинтил пробку, силой поднял с земли голову Скобелева.

– Глотните. Глотните, говорю. И в себя придите: слава богу, нет вокруг ни души. Ну?

Он насильно заставил генерала сделать глоток, усадил. Стал напротив на колени, взял за руки, встряхнул.

– Ну, хватит убиваться. Будет, поплакали.

– Ох, Млынов, Млынов… – Скобелев тяжело вздохнул, ладонями долго тер лицо, размазывая по бороде и бакенбардам слезы и грязь. – Что же теперь делать-то мне, Млынов, что?

– Отдать приказ об отступлении.

– Вот и отдавай. Скачи к Паренсову, пусть отводит людей. Поиграли в войну, и будя. А я тут посижу. Ну, что смотришь? Не бойся, не застрелюсь. – Он вдруг потряс кулаком в сторону далекой криденеровской ставки. – Не дождутся они этого от Скобелева, мать их…

Млынов секунду сидел неподвижно, точно уясняя сказанное. Потом встал, вытянулся.

– Там, на хребте, до сей поры умирают. И будут умирать, пока вы лично им не объясните, что отступать надо. Все полягут, вас дожидаючись. – Он помолчал и вдруг крикнул резким, звенящим голосом: – Встать, генерал Скобелев! Уж коли признаете, что заманули, то хоть тех спасите, что живы покуда!

Темнело; бой замирал. Он не прекратился сразу по решению полководца, понявшего, что сражение проиграно и что не следует зря губить людей. Криденер устранился от такого решения, предоставив командирам отрядов самим брать на себя ответственность. Первым это сделал Шаховской: его отряд отходил поэтапно и в полном порядке, огрызаясь залпами и заботясь о раненых. Но потрепанные затяжным штурмом войска Вельяминова ворвались-таки в Гривицкий редут да так и завязли там, потому что сил уже не было. Там еще отстреливались, дожидаясь темноты, чтобы под покровом ее отступить из залитого кровью никому не нужного редута. Постреливали лениво, скорее обозначая свое присутствие, чем стремясь нанести противнику урон.

Активный огневой бой продолжался только на левом, скобелевском фланге. Засевшие на последней перед Плевной высотке турки более не рисковали атаковать, хорошо запомнив беспощадный удар осетин, но беспрерывно вели сильный ружейный и артиллерийский обстрел третьего гребня Зеленых гор, где закрепились остатки скобелевского отряда.

Скобелев прискакал туда уже в сумерках. Не останавливаясь, выехал из кустов на скат и шагом проехал вдоль всей линии. Белая лошадь и белая фигура хорошо были видны как своим, так и туркам: пули свистели вокруг, но генерал не обращал на них внимания.

– Солдаты! – громко крикнул он. – Товарищи мои боевые, братья мои! Велика ваша отвага, тяжелы ваши жертвы, беспримерно мужество ваше! Низко кланяюсь и от всего сердца благодарю вас за это.

Турки не слышали, о чем кричит «Ак-паша»: расстояние было велико. И тем не менее по чьему-то приказу и стрелки, и артиллеристы прекратили огонь: даже враг уважал бесстрашие русского генерала.

– Вы славно потрудились сегодня, – продолжал Скобелев, шагом разъезжая вдоль цепи. – Мы не добились того, чего хотели, за что умирали наши товарищи не по своей вине. Сражение наше проиграно, резервов более нет, а потому… – он гулко сглотнул подступивший к горлу комок, – посему приказываю отступить. Отступить неторопливо, сохраняя порядок и воинское достоинство, и не позабыть при этом о раненых. Предупреждаю господ офицеров: если мне станет известно хоть об одном оставленном тут раненом, я предам его командира суду! Полковник Паренсов, полковник Тутолмин, полковник Кухаренко – ко мне! – Он спрыгнул с седла. – Возьмите коня. И знайте, что ваши командиры покидают поле боя последними.

В кустах раздался шум, негромкие команды, людской говор. Какой-то казак принял у Скобелева лошадь и увел ее, а к генералу подошли его полковники.

– Вот и кончилось все, – невесело усмехнулся Скобелев. – Сами знаете, кого благодарить.

– Не стоит так уж отчаиваться, Михаил Дмитриевич, – тихо сказал Паренсов. – Солдат-то каков, оценили? Отважный, инициативный, упорный…

– А мы их – в землю, в землю! – резко перебил Скобелев. – Щедра держава наша на солдатскую кровь. Чересчур щедра. У тебя есть водка, Кухаренко?

– Найдем. – Полковник прошел к кустам. – Станичники, у кого фляга не с водой? – Вернулся, протянул генералу: – А с чем принес, не знаю.

– Вино, – Скобелев отхлебнул. – Местное, красное. Как оно?

– Не знаю, как называется, а только после этой войны оно еще краснее будет, – проворчал Тутолмин, принимая фляжку. – Глотнете, Петр Дмитриевич?

– Не откажусь, в горле пересохло. – Паренсов пригубил, отдал фляжку Кухаренко. – А турки не стреляют. Пойдем, что ли, Михаил Дмитриевич?

Командиры неторопливо шли позади отступающих частей. Шли молча и от усталости, и от дум. Топот, голоса, звон оружия постепенно удалялись, спускаясь ко второму, а затем поднимаясь и на первый гребень Зеленых гор. За обратным скатом стояли казачьи лошади; на них переложили раненых и грузы, и отступающие сразу ускорили шаг. Но Скобелев продолжал идти прежним неспешным темпом.

– Как бы нас черкесы не нагнали, – обеспокоенно сказал Паренсов.

– Осетин поопасуются, – усмехнулся Тутолмин. – Они им сегодня хорошую баньку устроили, не скоро забудут.

– А где осетины? – отрывисто спросил генерал.

– Стоят, где стояли, – ответил Тутолмин. – Я через час им отходить велел.

Скобелев хотел что-то сказать, но впереди, в низине, послышались голоса, лошадиный храп, надсадный голос: «Раз-два… взяли!» – и он невольно ускорил шаг. А пройдя поворот, в густых уже сумерках увидел медленно двигавшуюся батарею: четыре орудия следовали друг за другом.

– Почему отстали?

– Нагоняем, – ответил хриплый, сорванный голос. – Орудие провалилось, спасибо, казаки помогли.

Скобелев сразу узнал в говорившем командира батареи штабс-капитана Василькова: на сей раз он был в форме. «Закончил работу», – усмехнулся про себя генерал, но не сказал этого: на лафетах, передках, зарядных ящиках – всюду лежали люди.

– Почему раненых казакам не отдали? – строго спросил он. – Ползете еле-еле, а их – трясет.

– Им уж все равно, – тихо ответил Васильков. – То не раненые, ваше превосходительство, то убитые.

– Значит, и убитых вывозишь?

– Убитый – тоже солдат.

– Тоже солдат, – эхом откликнулся генерал. – Веди батарею, капитан, мы позади пойдем.

Без помех они добрались до исходных позиций, до деревни Богот, откуда в предрассветном тумане утром этого дня уходили в бой. Скобелев сразу же ушел к себе, умылся, отказался от ужина, лично написал боевое донесение и памятную записку Паренсову с просьбой не позабыть при представлении к наградам есаула Десаева, подъесаула князя Джагаева, хорунжего Прищепу и штабс-капитана Василькова. Написав эту фамилию, подумал и сказал Млынову:

– Точно узнай, из какой артбригады была сегодня батарея и где нам ее искать… – Он помолчал. – Коли когда-нибудь воевать надумаем.

Потом подумал, походил, снова сел к столу и написал еще одну, уже личную, записку полковнику Паренсову:

«Дорогой Петр Дмитриевич! Спасибо тебе великое за труды и советы: работать с тобою мне было весьма отрадно. Черновик донесения найдешь на столе; там же – список офицеров, коих считаю необходимым представить за сегодняшнее дело. Приношу извинения, что лично не попрощался: сил нет и на душе кошки скребут. При случае скажи барону, что генерал Скобелев-второй заболел и отныне числит себя в резерве…»

Затем молча наскоро перекусил, приказал приготовить пару для дальней поездки, собрал походные чемоданы и, ни с кем не попрощавшись, глубокой ночью выехал вместе с Млыновым неизвестно куда…