14 января 1934 г. из списка редколлегии газеты «Советское искусство» без объяснения причин вдруг исчез бывший директор Московской консерватории Борис Пшибышевский. До этого он с треском был исключен из рядов ВКП(б). По Москве приглушенным шепотом прошел слух о том, что бывший ректор-коммунист был арестован за «мужеложство» (так в СССР по старинке называли гомосексуализм). Указ ЦИК Союза СССР об уголовном преследовании мужчин нетрадиционной сексуальной ориентации был принят незадолго до этого. Шостакович был в курсе этой кампании и по понятным ему причинам хотел знать последние новости. В письме Соллертинскому 16 сентября 1933 г. из Гаспры он пишет: «Сегодня в санаторий „Нюру“ приехал композитор В.В. Пушков. Последний сообщил мне о судьбе Геркина и прочих его единомышленников […] От него (Пушкова) подуло свежим ленинградским воздухом»[99]. Поэт и переводчик либретто Евгений Георгиевич Геркин с «единомышленниками» был арестован в августе. Мир культуры и искусства не мог не прийти в замешательство.

Страна мобилизовалась и принимала дисциплинированную стойку «смирно». Приближался очередной, семнадцатый съезд большевистской партии. Бойцы фронтов советского искусства, в том числе музыкального, забеспокоились. Они принимали бесконечные повышенные социалистические обязательства, но ничего конкретного не предоставляли в доказательство их выполнения.

Виссарион Шебалин жаловался на ненормальное положение композиторов в сравнении с представителями других искусств. В чём он видил несоответствие? Отвечал так: «На открытие Турксиба я попал случайно, в связи с заказанной мне Радиоцентром радиокомпозицией». Он будет уверять, что эта «случайная» поездка на строительство железнодорожной мегамагистрали, которая связывала Сибирь и Среднюю Азию, положительно сказалась на всей его творческой работе в последующие годы: «Переживания и впечатления, вынесенные мною из этой поездки, от приобщения к миру совершенно новому, свежему и необычайно интересному – явились для меня большой творческой зарядкой». Однако эта командировка стала исключением. Шебалин сетовал на то, что ему не довелось поехать ни на открытие грандиозного Днепрогэса в городе Запорожье, ни на Бобриковский химический комбинат в Тульской области, ни на Беломорско-Балтийский канал. Это были разнородные по юрисдикции, природе и масштабам возведения объекты. В перечислении они оказались по соседству надуманно. Днепрогэс был ударной стройкой свободных энтузиастов, а Беломорканал имени Сталина – грандиозным мегапроектом Гулага – созданного в 1930 г. Главного управления исправительно-трудовых лагерей ОГПУ. Туда без визы Лубянки просто так попасть было невозможно.

30 сентября 1932 г., когда Политбюро принимало решение по продлению положительного опыта строительства каналов руками заключенных, Сталин в целом проголосовал за такую основную идею: «а) не возражать против использования рабочих и технических сил Беломорстроя для строительства канала Волга – Москва и Истринской плотины, возложив на ОГПУ организацию и руководство этим делом. Б) Строительство окончить к августу 1934 года». Однако вождь зачеркнул продолжение заранее заготовленного проекта решения: «Подтвердить отнесение строительства канала Волга – Москва к ударным крупнейшим индустриальным стройкам Союза и обязать Совнарком Союза СССР срочно рассмотреть заявки строительства и отпустить денежные, материальные средства и оборудование на 4 квартал 1932 года и включить в бюджет и планы распределения материальных ресурсов и оборудования на 1933 год»[100]. Сигнал был понят. Заключенные не могут считаться ударниками «крупнейших индустриальных строек Союза» наравне со свободными людьми, потому на них можно экономить, а финансирование изыскивать путем нещадной эксплуатации строителей. Многие атрибуты свободной жизни у заключенных Беломорстроя все-таки были. Например, библиотеки, своя газета под названием «Перековка», агитационные бригады, музыкальная и театральная самодеятельность.

Шебалин продолжал свои размышления и волей-неволей выболтал тайну, которая ускользнула от современников и осталась за кадром. Говоря о своем невезении в посещении ударных строек, он добавляет: «Да и не только мне, но, насколько мне известно, ни одному из советских композиторов». Но так ли уж «ни одному»? Отнюдь. Единственный «счастливец» всё-таки на свете был. «Счастливцем» Анна Андреевна Ахматова назвала автора романа «Счастье» Петра Павловича Павленко, который, по мнению Надежды Яковлевны Мандельштам, скрывался в шкафу следователя СПО ОГПУ Николая Христофоровича Шиварова во время допросов Осипа Эмильевича Мандельштама на Лубянке. Шебалин проговаривается: «Посчастливилось только одному Д. Шостаковичу, которого „пристроила“ к себе экскурсия ленинградских ударников, ехавших на Беломорстрой». Виссарион Яковлевич плохо скрыл добрую зависть по отношению к своему другу, соратнику и единомышленником: «Руководящие профсоюзные и художественные организации не могут считать, что советскому композитору нечему учиться, нечего смотреть в тех местах, где проявляется так рельефно и четко героическое лицо нашей страны и эпохи»[101].

Была ли эта поездка на Беломорканал имени Сталина «экскурсией» «ленинградских ударников»? Можно было просто так оказаться «экскурсантом» на рабской мегастройке заключенных ГУЛАГа? Нет и еще раз нет. Шостакович мог «пристроиться» к ней только по разрешению и с санкции ОГПУ. Если не по поручению. Черпать вдохновение на гулаговском объекте без согласия органов госбезопасности он не мог по определению.

Проведем собственное расследование этой сенсационной «экскурсии» (Шебалин). В петербургском Архиве литературы и искусства сохранилась разверстка Шостаковича, своеобразная заявка на командировочное удостверение на эту поездку. Ленинградский обком профессионального союза РАБИС, членом которого ШДД был с 1925 г., ходатайствовал перед отделом «Культполитработы» за две кандидатуры: композитора и комического актера Н.Я. Янета.

В ОТДЕЛ КУЛЬТПОЛИТ-РАБОТЫ

Обком союза Рабис при сем препровождает список выделенных ударников, согласно вашей разверстки для поездки на Беломорско-Балтийский канал.

I.

а) Шестакович, Дмитрий Дмитриевич,

б) 1906 г. рождения,

в) мужчина,

г) производств. стаж с 1925 г., начиная с окончания консерватории 8 лет.

д) композитор,

е) беспартийный

ж) работает по контрактации через союз Советских композиторов.

Характеристика: высококвалифицированный тов_ _ _ _ _ _ талантливый композитор, имеющий целый ряд больших произведений, советская опера: «Нос», балет «Золотой век», «Болт», музыка к кино картине «Встречный», симфония «К Октябрю», «Первомайская симфония» и др. музыкальные произведения.

Является общественником.

Член Правления союза Советских композиторов, председатель конкурсной комиссии, организованной ВЛКСМ на лучшую массовую песню.

II.

А) ЯНЕТ, Николай Яковлевич,

б) 1893 г. рождения,

в) мужчина

г) производственный стаж – 23 года

д) актер – комик.

е) беспартийный

ж) работает в Муз. Комедии Госнардрамы.

Характеристика: хороший высококвалифицированный производственник, является ударником. В течение трех последних лет премирован три раза за хорошую производственную и общественную работу, член месткома Госнардома, организатор массовой производственной работы.

Зав. Орготделом: (подпись)

(ФИЛИППОВ)

За Управделами:

(БЕРЕЗИНА)[102].

Составители «Летописи жизни и творчества Шостаковича» в пересказе своими словами этого уникального (по причине герметичного закрытия архивов советской госбезопасности) документа искусно округлили острые углы. От сегодняшних любителей отечественного прошлого скрывается то, что список подготовлен «согласно вашей разверстки». Получалось, что на цех оригинального музыкального жанра было «разверстано» всего две вакансии. Одна – на композиторов, вторая – на некомпозиторов. Летописцы почему-то не поясняют, что список был подан в «Отдел культполитработы», а не в анонимную, по их словам, «вышестоящую инстанцию». От читателей «Летописи» скрыто и то, что командированный «Шестакович» – мужчина, его производственный стаж – восемь лет («начиная с окончания консерватории»). Он – беспартийный и «работает по контрактации через союз Советских композиторов». Постоянного места работы у него не было. Он оставался свободным художником. Неужели не нашлось лучших кандидатов? Были, но только один из этой команды был близким другом Тухачевского (командующего Ленинградским военным округом) и Домбровского (чуть ли не главного ленинградского чекиста, начальника СПО ПП ОГПУ по ЛВО, а затем второго заместителя ПП ОГПУ). Наконец, летописцы забывают сказать, кто был вторым и последним счастливцем в этом дуэте. Это к вопросу о важности академической публикации архивных документов целиком и полностью, а не в подцензурном изложении.

Обком РАБИСа головой ручался перед непонятной инстанцией в лице Отдела культполитработы за члена профсоюза ШДД. Возможно, речь шла об отделе Культполитработы Ленинградского обкома ВКП(б). Ведь в те дни формировалась уникальная экскурсионная бригада, в которую и должен был влиться музыкальный дуэт. Оперативное сопровождение «экскурсии» было обеспечено Смольным. В шуточном рукописном альбоме «За душевное слово», который создадут участники той экскурсии, появится сатирическая «Телеграмма (от нашего спец. ИСБАХА)»: «Ленинград. ОБКОМ ЦК ВКП(б) ОБЛИСПОЛКОМ ОБЛПОРФСОВЕТ РЕДАКЦИИ ОРГКОМИТЕТ ОБКОМ ЛКСМ НАРПИТ ГОР А, Б, В. … ЕДУ ИНКОГНИТО НЕ НУЖНО ПОЧЕСТЕЙ запт ТОЛПЫ запт ПОМПЫ зпт НЕ ЛЮБЛЮ тчк ПОДПИСЬ НЕРАЗБОРЧИВА»[103].

Смольный – первая вероятность отдела Культполитработы. Вторая – в том, что это какая-то структура ПП ОГПУ в Ленинградском военном округе. РАБИС зашифровал секретно-политический отдел, который в том числе «освещал» деятельность литераторов и композиторов. Профсоюзные деятели могли искренне ошибиться, а могли и сознательно замести следы. Не у всех машинисток и клерков был допуск к конфиденциальной информации. В делопроизводственной практике советской эпохи правильное указание инстанций в несекретном производстве никогда не приветствовалось. Часто оно запрещалось из-за боязни утечек и расконспирации действующих лиц и самих спецмеропрятий. Нарушения карались вплоть до уголовного преследования. В этом эпизоде политбиографии композитора примечательно то, что он не просто получил допуск на гулаговскую стройку и спецобъект ОГПУ, а в краткой характеристике был лестно охарактеризован с идейно-политической и творческой сторон. Это была солидная база для дальнейшей работы и продвижения «все выше, выше и выше» по иерархической лестнице. Его спутник по командировке также оправдает доверие. В годы Великой Отечественной Николай Яковлевич Янет будет служить в Ленинградском театре музыкальной комедии Ленинградского фронта[104].

Беломорско-Балтийский канал длиной 227 километров построен за рекордные двадцать месяцев. Открыт для судоходства 2 июля 1933 г. Он связал Балтийское и Белое моря. «Героика ударной стройки» была наглядна доказана современникам уникальным проектом литературного Беломора под названием «История строительства». Выйдет в свет под редакцией Максима Горького, Леопольда Авербаха и начальника строительства Семена Фирина[105]. Для написания этой книги на беломорский Гулаг отправились большие делегации московских и ленинградских писателей. Книга стала коллективным трудом не всех из них, а только «избранных» 36. Писательский десант состоялся в те же августовские дни 1933 г., что и «экскурсия» Шостаковича с другими «ударниками». Совпадение? Или нет? Не идет ли речь об одной и той же пропагандистской операции? Если ответ положителен, то единственного композитора и музыканта в этой веселой и жизнерадостной компании включили в питерский подотряд этой писательской роты персонально и индивидуально. В Ленинграде поездка местных писателей была согласована с Большим домом автономно от московской штаб-квартиры. Смольный также санкционировал эту поездку. Вторая столица продолжала пользоваться благами культурной независимости.

С кем же путешествовал наш «ударник»? Кем были его попутчики по экскурсии? Открываем «Летопись»: «АВГУСТ. 14. ЛАДОЖСКОЕ ОЗЕРО. Шостакович, путешествую на пароходе, пишет жене письмо о своих попутчиках по каюте – писателях Л.С. Соболеве, А.А. Прокофьеве, Л. Пантелееве. Сообщает, что из мира изящных искусств также едут Н.Я. Янет и О.Д. Форш. РЕКА СВИРЬ. Шостакович в письме к жене сообщает о дальнейшем маршруте путешествия: в 20.00 намечена остановка в Свирьстрое, ночь на пароходе, утром – осмотр Свирьстроя». В каюте было четыре человека. Кроме ШДД, все они писатели. В том числе и шестидесятилетняя Ольга Форш. Он и Янет растворились в писательском цехе. Летописцы далее пишут о деятельности ШДД 15 августа и помечают ее «Свирьстроем», хотя при этом ставят знак вопроса: «Шостакович пишет письмо жене о дальнейшем маршруте своего путешествия: 16 августа – Медвежья гора, 17-го начало Беломоро-Балтийского канала, далее до Сороки и назад». Сорока в Онежской губе на Белом море была конечной целью гулаговского пароходного марафона.

16 августа ДДШ проводит в основанном Петром Великим Петрозаводске – столице Советской Карелии: «Шостакович пишет два письма жене. В первом он сообщает, что решил занять денег у своего попутчика, писателя Л.С. Соболева, с тем, чтобы из Сороки самостоятельно вернуться домой на поезде. Во втором – рассказывает о планируемом участии в митинге ударников труда Ленинграда, о безуспешных поисках Б.М. Эрбштейна в театре и о намерении осмотреть завод». Эрбштейн был одним из ленинградских знакомых, арестованных и затем сосланных в Петрозаводск. Под теми же временем и местом хроникеры продолжают: «ОНЕЖСКОЕ ОЗЕРО. Шостакович пишет письмо жене об „отдыхе от Петрозаводска“ и о ближайшей остановке своего путешествия. Повенец (начало Беломоро-Балтийского канала). В полночь сообщает, что отъехали от Вознесения, где был митинг»[106]. ШДД еще не начал экскурсию по самому каналу, а уже думает о возвращении поездом из конечного пункта поездки? Есть в «Летописи» свидетельство о самом канале, от Повенца до Сороки? Увы, нет. В выписках из писем к Нине Васильевне Варзар, сделанных будущей, третьей и последней, супругой композитора Ириной Антоновной Шостакович в начале 80-х гг. после бегства за границу сына композитора Максима Дмитриевича Шостаковича, – туманный перерыв. Об окончании самой «экскурсии» понять абсолютно ничего нельзя, а когда ШДД вернулся в Ленинград – и того меньше: «АВГУСТ, ПОСЛЕ 17. Шостакович возвращается в Ленинград, о чем сообщал в письмах к жене». «АВГУСТ, ДО 26. ЛЕНИНГРАД. Шостакович с женой выезжает из Ленинграда в Крым».

Постараемся заполнить пустоты. 21 августа в кратком рапорте с канала, опубликованном в ленинградской «Вечерней красной газете», сплоченная группа питерских писателей докладывала в приветственной телеграмме:

«Делегация писателей на пароходе „Анохин“ прошла Беломорский канал. Мы видели умную простоту сооружений канала, переделавшего не только облик суровой лесистой каменной страны, но людей, создавших канал. Мы получили для своих будущих произведений огромный материал, который войдет драгоценным сырьем в нашу будущую работу, посвященную чекистам, мужественным строителям, воспитателям-бойцам»[107]. Телеграмма была послана из Сороки, которая в те же дни была конечным пунктом «экскурсии» ШДД и его попутчиков. Вряд ли он ехал в те же дни на другом пароходе, а не на верном и проверенном «Анохине». Место постоянного пребывания «Анохина» был городок Вознесенье (там ШДД участвовал в митинге). Это – большая пристань на Онежскому озере. Гулаговские менестрели назвали ее деревянной русской Венецией. Там сохранились петровские подъемные краны, он изрезан каналами. Заметим, что именно на «Анохине» Сталин, Ворошилов, Киров и вместе с ними Ягода за месяц до этого провели инспекцию канала накануне его открытия.

Воспевание Беломорканала стало преломлением доказательств лояльности советских писателей режиму. Загвоздка заключалась в том, что этот гимн органам госбезопасности был создан на деньги главного заказчика ОГПУ и под его чутким руководством. Допущены к действу были избранные писатели. В основном московские и те из них, кто зарекомендовал свою нужность РАППу и органам госбезопасности. Это не могло не вызвать глухую зависть и протест со стороны коллег-писателей, оставшихся за бортом чекистского литературного парохода, который плавно прошел по тиши и глади гулаговской стройки. Для атаки была выбрана одиозная фигура Леопольда Авербаха – рапповского вождя, протеже Максима Горького и шурина Ягоды. Оргсекретарь созданного на волне исторического апрельского постановления Союза советских писателей и функционер аппарата ЦК Павел Юдин во время экскурсии плыл на том же пароходе «Анохин», был всем доволен и никак не протестовал. Однако через 12 месяцев пожалуется Сталину и Кагановичу: «[…] Авербах собрал вокруг себя, в особенности в работе над сборником о Беломорском канале, самую разношерстную публику, вроде главы формалистов Шкловского и совершенно беспринципного буржуазного интеллигента Буданцева. Собрал он на совершенно беспринципной основе, „простил“ все старые их грехи, ни о какой критике и самокритике нет и речи. Коммунистов среди этой группы пять человек: Авербах и его старые соратники: Корабельников, Берзин, Ясенский и Добин. Создание книги о Беломорском канале, безусловно, факт положительный. Необходимо отметить только, что книгу делали при материальных условиях, невозможнных для других издательств»[108].

Налицо получалась дискриминация в ходе закулисно-подковерных отборов авторов. Особенно не повезло ленинградской части делегации, которая влилась в московский десант. Они были далеки от РАППа, от штаб-квартиры ОГПУ и столичных склок хотя бы по географической причине. С точки зрения будущих событий это неучастие окажется благотворным. После свержения Генриха Ягоды, арестов и расстрелов его литературных помощников и агентов книга о Беломоре будет изъята, уничтожена и следы ее на несколько десятилетий стерты из анналов советской литературы. Оставшиеся в живых и на свободе авторы будут стыдиться вспоминать о своем участии в этом проекте. Неизвестны «свидетельства» самого ШДД о его «экскурсии» на мегагулаговскую стройку.

Логично, что «инженеры человеческих душ», достигнув финиша, обратились к организатору чудесной стройки – наркому Ягоде. Благодарственные телеграммы были посланы из вагона поезда, который отошел от станции Сорока в направлении Ленинграда. Дата – 22 августа.

«Генриху Григорьевичу Ягоде.

„Человечность“ и „гуманность“ все же великие слова, и, мне кажется, не надо отказываться от них. Высшая человечность и гуманность есть то, что сделано Вами – первым из строителей ББВК. Она заключается в замечательной работе над исправлением человека. Она заключается в заботе о создании лучших условий жизни для трудящегося человечества. Всякая иная человечность и гуманность есть ложь, лицемерие и ложь.

Л. Никулин. 1933—22-VIII

Вагон Сороки – Ленинград».

Будущий сват Шостаковича Николай Чуковский отчитался перед Ягодой уже из Ленинграда:

«Я был в Карелии несколько лет назад. Блуждая по безмерным пространствам диких каменистых пустынь, я думал о том, сколько надо еще поколений, чтобы этот край стал обжитым, чтобы подчинились человеку эти леса и воды.

Я был не прав. Я не знал тогда, что труд, организованный большевиками, может за двадцать месяцев преобразить страну и людей.

Ленинград, 22 авг. 1933 г.»[109].

Действительно, ШДД возвратился в Ленинград позднее 17 августа, но раньше 26-го. Примерно 22–23-го. Если все другие приплывшие в Сороки на пароходе «Анохин» уезжали оттуда на поезде, то с большой долей вероятности на этом же поезде в Ленинград уехал и он вместе со своими попутчиками-экскурсантами. Занимать денег для этого у Соболева было не нужно. Экскурсия была организована по системе «все включено». ШДД оказался единственным из советских композиторов, кто своим присутствием освятил открытие крупнейшей гулаговской стройки Беломорканала. Лиха беда начало. Шебалин ему завидовал явно, по-доброму. Другие – тайно.

Страна приближалась к первому за три с половиной года партийному съезду, семнадцатому по счету. 4 декабря 1933 г. подпись ШДД уже традиционно оказывается первой в коллективном предсъездовском обращении двадцати молодых деятелей искусства Москвы и Ленинграда. Это называлось «включиться в производственно-творческий поход». Взывая ко «всем» советским писателям, композиторам, художникам и работникам искусств, обращение призывало:

«Мы, группа молодых московских и ленинградских писателей и композиторов, принимаем вызов передовых пролетариев и колхозников советской страны и включаемся в массовый производственно-творческий поход им. XVII съезда.

Трудящиеся нашей страны будут рапортовать XVII партийному съезду большими достижениями на всех фронтах социалистического строительства. Будем и мы рапортовать съезду достижениями советской литературы, музыки и живописи. Отобразим в своем творчестве грандиозные успехи пролетариата и колхозников Советского Союза, достигнутые под руководством коммунистической партии во главе с т. Сталиным.

Мы, молодые советские писатели и композиторы, обязуемся дать съезду ряд музыкальных и литературных произведений, показывающих героику нашего строительства, нашей борьбы и побед.

Мы обязуемся, в частности, дать рабочим и колхозникам боевые, массовые, высокохудожественные песни, мобилизующие на дальнейшую борьбу за социализм.

Включаясь в активную подготовку к XVII съезду партии, мы призываем всех творческих работников советского искусства совместно с нами создать художественно-творческий фонд имени XVII партсъезда.

Дадим к съезду новые высокохудожественные музыкальные и литературные произведения, дадим новые полотна живописи, создадим новые сценические образы, будем бороться за высокое искусство социалистической страны!»[110]

Подобное обращение было новой формой верноподданнической коллективной круговой поруки. ШШД сделал еще один шаг по пути своей тотальной большевизации и самоидентификации беспартийного большевика со сталинским режимом. Ведь скажет же Мандельштам: «Я должен жить, дыша и большевея». Правда, юридической силы это обращение не имело. Брошенный «Вызов» не будет скреплен подписями в формальном и нотариально заверенном соглашении. Вторая сторона договорняка была виртуальной. «Массовый производственно-творческий поход» из ниоткуда в никуда останется на бумаге, как многие другие подобные феерические рекламные акции. Никакого «художественно-творческого фонда имени XVII партсъезда» создано не будет. Рапорты на трибуне съезда действительно прозвучат, но только от людей физического труда, от Красной армии и колхозников. Интеллектуалов на трибуну нового, специально перестроенного для съезда грандиозного царского Большого Кремлевского дворца с его ослепительным Георгиевским залом не допустят. На следующий день это обращение было перепечатано в московских «Известиях». Пока еще такие сомнительные манифесты могли приниматься за чистую воду ввиду их ортодоксального конформизма.

Лично Шостакович мог бы отчитаться перед съездом партии только готовой оперой «Леди Макбет Мценского уезда», созданной по мотивам одноименной повести классика XIX в. Николая Лескова. Оперу о молодой купчихе Катерине Львовне Измайловой, влюбившейся в молодого красавца приказчика Сергея и убившая потом подряд свекра, мужа и его малолетнего племянника, а затем оказавшаяся за это на каторге, ни при каких условиях нельзя было считать отображением «грандиозных успехов пролетариата и колхозников», тем более достигнутых под руководством ВКП(б) во главе со Сталиным. Тем не менее постановка оперы будет объявлена подарком партийному съезда. За неимением других подарков. При этом многоликая природа творческой деятельности ШДД оставалась беспроигрышно победоносной благодаря своей одновременной многоплановости. За «героику нашего строительства, нашей борьбы и побед» он отчитается перед партийным съездом киномузыкой, то есть в важнейшем для большевиков из искусств.

Среди подписантов обращения видим фамилии людей, карьеры которых на многие десятилетия вперед определят судьбы советского искусства. Здесь будущий генеральный секретарь Союза советских композиторов, двадцатилетний Тихон Николаевич Хренников, будущий первый руководитель Союза писателей РСФСР Леонид Сергеевич Соболев. Здесь же имена Виссариона Шебалина и Левона Тадевосовича Атовмяна – финансового гения будущего Союза советских композиторов и Музыкального фонда СССР. Шостакович и в этом марафоне вырвался вперед.