Исторический для советской культуры пятнадцатый от победы Октябрьской революции, 1932 г. начинался для ШДД без потрясений. В драме под названием «Сталинская революция сверху» ничто не предвещало его главного сногсшибательного эпизода. 28 января ШДД сообщал Шебалину, что 3 февраля будет исполняться «Эдип» Игоря Стравинского. Постскриптум тут же уточнял, что коррективы в программное планирование деятельности филармонии внесло то ли время, то ли контролирующие органы в лице редактуры и цензуры: «Вместо Эдипа буду сегодня слушать классово-выдержанное исполнение С. Крыловой»[80]. Сарра Крылова была в то время супругой одного из вождей РАПМа – Льва Лебединского.

В течение поздней зимы и ранней весны нарастала общественно-политическая активность ШДД. Московская и ленинградская линии руководства искусством сомкнулись. В середине февраля в Москве он принимает участие и выступает на очередном творческом собрании РАПМа, созванном совместно с первым творческим объединением Всероскомдрама. Обсуждаются «Голодный поход» Виктора Белого, «Солдатская школа» и «Тюрьма» (из цикла о войне) Дмитрия Кабалевского. Помимо Шостаковича в обсуждении приняли участие товарищи Лебединский, Давиденко, Амит, Александров, Шебалин и авторы обсуждаемых опусов. На 17 февраля было назначено заседание т. н. временного бюро по созыву Всесоюзного съезда ассоциаций пролетарских музыкантов[81]. Активизация ШДД в работе пролетарской ассоциации напоминала недавние времена, когда в начале 1930 г., накануне своей гибели, в РАПП вступил Маяковский. Тогда поэт революции пошел на этот шаг после того, как Леопольд Авербах (шурин шефа госбезопасности Генриха Ягоды) был насильно удален по приказу Сталина из Москвы на уральскую промышленную стройку. Поэтому вырисовывалась реальная вероятность того, что Маяковский займет опустевшее «святое место» вождя пролетарской литературы. Действительно, в момент фатального выстрела в квартире № 28 по адресу: Лубянский проезд, 3 в Москве Авербаха не было и в помине, но на своих постах на Лубянке оставались Ягода и его заместитель Агранов. Та виртуальная комбинация с вероятной рокировкой закончилась трагически для Маяковского. Точку в ней поставил «товарищ Маузер». Нынешнее хождение в РАПМ Шостаковича, Шебалина и иже с ними, которые также рассчитывали на выгодные для себя дивиденды, разрешится более счастливым финалом.

В дни подготовки к съезду РАПМа, на котором по логике предсъездовских событий ожидалось торжественное вступление в его ряды ШДД с когортой бывших членов, соратников и единомышленников из Ассоциации современной музыки, Александр Мосолов уже заканчивал свое развернутое письменное обращение к Сталину: «Прошу Вашего воздействия на РАПМ в смысле прекращения травли меня тянущейся уже 6-ой год; прошу дать мне возможность работать у нас в СССР, служить, исполняться и печататься в нормальных условиях, на которые, я, как и остальные советские композиторы, смею претендовать». Инфинитивы были вписаны автором чернилами в машинописный текст[82]. Подобных криков попутчиков к вождю с мольбой о помощи было записано много. В лучшем случае они заканчивались разрешением уехать за границу, как было в случае с Евгением Замятиным (одним из авторов либретто к опере ШДД «Нос»). Или предоставлением скромной работы в театре, как у Булгакова. Заявление Мосолова в адрес Сталина было не просто написано, отправлено, получено и прочитано главным адресатом в Кремле. Сталин счел письмо настолько интересным, убедительным и своевременным, что поручил его перепечатать. Дабы все товарищи по Политбюро, Секретариату ЦК и руководители отделов ЦК могли с ним ознакомиться и высказать свое мнение. 6 апреля оно размножено на гектографе в количестве 25 экземпляров. В тот же день разослано в качестве официального материала Политбюро за № П3441. 7 апреля обращение Мосолова достигает аудитории всего Политбюро. Товарищи решают «поручить т.т. Кагановичу и Постышеву рассмотреть заявление Мосолова». Этот дуэт в течение месяца, с 8 марта, уже раздумывал над решением «организационных вопросов в литературе и искусстве». Под этим подразумевалась ликвидация РАППа, который превратился в литературный отдел ОГПУ. Размышления пока результатов не дали. Нужен был дополнительный сильный импульс. Он и был получен в виде мосоловского письма[83].

Разумеется, ни рядовые участники «процесса» грядущей перестройки (в том числе ШДД), ни взлелеянные и вскормленные Лубянкой вожди РАПП, РАПМ, АХР (Ассоциация художников России) и других «пролетарских организаций» в области литературы и искусства ничего об этой вот-вот готовой разразиться революции сверху не подозревали. Работа комиссии Кагановича проходила в абсолютной тайне.

Чекисты тем временем тоже не дремали. Секретно-политический отдел ОГПУ подготовил подробный доклад об антисоветской деятельности среди интеллигенции. В нем отмечался новый тип контрреволюционных формирований, появившихся под маской «идеологической непримиримости». Если этот ярлык был двусмысленным, то его объяснение – нет. Адептов этой изощренной контрреволюции отличали «высокая общественная активность» и… «безоговорочная преданность партии». Для этой деятельности, например, была присуща такая особенность, как критика антимарксистской теории, ярым сторонником которой в действительности является сам критикующий. Или, например, идет проработка письма «О некоторых вопросах истории большевизма» Сталина в редакцию журнала «Пролетарская революция». Но она проводится под одновременным прикрытием развертывания антисоветской работы. Другой пример. Руководство университетской кафедры недостаточно четко применяет марксистский метод, а контрреволюционная группа молодежи создает себе опорный пункт. В итоге при подобной шизофренической мимикрии создалась качественно новая и щекотливая ситуация в среде интеллигенции. Для органов госбезопасности прибавлялось работы. Как в этих условиях распознавать и ликвидировать врагов? Если они рядятся в тоги ортодоксальных советских людей.

Шостакович, например, 15 февраля в газете «Советское искусство» опубликовал программное заявление под броским заголовком «От Маркса до наших дней». Он провозгласил:

«Немедленно после того, как я закончу музыку к „Гамлету“ для театра им. Вахтангова (это я рассчитываю сделать в самые ближайшие дни), я целиком отдаюсь работе над произведениями, посвященными XV годовщине Октября.

Пока что мною задуманы (и частично уже начаты) два произведения. Первое из них – большая симфоническая поэма с оркестром, хором и сольными вокальными номерами. Тема симфонии „От Карла Маркса до наших дней“. В основу ее положены материалы биографии Маркса и истории революционного движения на Западе и в России вплоть до Октябрьской революции. Лейтмотив поэмы – слова Маркса: „Философы только объяснили мир, мы же должны его переделать“. Текст к поэме пишет поэт Н. Асеев.

Поэма состоит из 5 частей (первая – вступительная – уже написана) и по продолжительности своего исполнения рассчитана на весь вечер.

В Ленинграде мое произведение, которое я рассчитываю закончить не позже сентября, будет исполнено оркестром филармонии под управлением Гаука.

Второе произведение – комическая опера в 3 действиях, также на текст Асеева. Сюжет – советский человек за рубежом, в непривычном для него окружении капиталистического общества. Опера предполагается для постановки в Ленинградском малом оперном театре. Через месяц должно быть готово либретто, после чего я начинаю писать музыку к опере»[84].

Если к этому кредо применять теоретические лекала психологов с Лубянки, то в нем также можно было рассмотреть антисоветский подтекст. Как на одном дыхании можно говорить о марксистской симфонии к 15-летию революции и о комической опере о советском человеке за рубежом? В дни, когда невозвращенчество советских граждан за границей приняло характер массовой эпидемии. Или Маркс, или комическая опера. Но не то и другое одновременно. Причем на тексты одного и того же поэта – Николая Асеева, к которому по этому факту также можно было применить подозрение в инакомыслии.

СПО ОГПУ в своем меморандуме продолжал: «В области создания идеологической продукции (писатели, киноработники) антисоветскими элементами выдвигается как метод социальной самозащиты и устройства материального благополучия беспардонная лакировка советской действительности, „ура-патриотизм“, сочетаемые с подпольным, законспирированным а/с творчеством для будущего капиталистического хозяина (писатели). Эти примеры характерны для новой тактики организующейся антисоветской интеллигенции»[85].

Это был завуалированный протест против планов ликвидации пролетарских организаций. На смену им придут-де антисоветские силы. Идеологи-теоретики и практики на Лубянке считали другим конкретным проявлением враждебной философии позицию «грубого приспособленчества». Как пример они приводили якобы подпольную организацию антропософов во главе с Андреем Белым и фрагменты из его конфискованного дневника, полностью так никогда не найденного. Сюда же отнесли несколько подпольных детских кружков, где дети «воспитывались в духе мистики». В Ленинграде была вскрыта антисоветская группа детских писателей (Александр Введенский, Александр Туфанов), захвативших в свои руки издание детской литературы и «под прикрытием „зауми“ проводивших мистико-идеалистические установки». В декабре 1931 г. Туфанов вместе с некоторыми обэриутами и сотрудниками ленинградского Детгиза был арестован. Во время допросов он признал свой сборник стихов «Ушкуйники» зашифрованным призывом против советской власти. В марте 1932 г. был приговорен к пяти годам лагерей и отправлен в Темниковский лагерь для работы в Управлении культурно-воспитательного отдела. Из показаний одного из инфантильных мистиков примечательно такое признание: «Поэтическая заумь использовалась мною как форма, при помощи которой я излагал свои к.-р. националистические идеи».

13 марта зам. полномочного представителя ОГПУ в Ленинградском военном округе Иван Запорожец, информируя об антимарксистских и антисоветских проявлениях контрреволюционной интеллигенции, раскрывает методы приспособленчества в области художественной литературы. Помимо упомянутой «зауми» обериутов это проведение в современной литературе антисоветских исторических аналогий. Например, Алексей Толстой с его пьесой «Петр Первый»; историческая хроника «Месяц туманов» о Термидоре (1929), написанная воспитанником Кадетского корпуса и сыном царского генерал-лейтенанта Петром Губером, или предисловие Р.В. Иванова-Разумника к «Неизданному Щедрину». Ради создания иллюзии объективности досталось и союзникам. Интересны замечания чекистов о ленинградской организации «пролетарских писателей»: «Местные отделения ЛАПП засорены антисоветскими богемствующими элементами сельской интеллигенции, зараженных эсеровщиной, борющимися против призыва ударников в литературу, пропагандирующими лозунг „литература вне политики“, национал-шовинистические элементы». В Ленинграде значительно количество нелегальных интеллигентских салонов, где собираются люди, «более или менее откровенно высказывая свои истинные взгляды и убеждения в своем кругу, в среде участников салонов». Так, салон Иванова-Разумника в Детском Селе фактически перерос в контрреволюционную группу. В 1933 г. Иванов будет арестован, обвинен в «идейном руководстве народническим центром» и сослан в Сибирь. В 1937 г. будет арестован повторно по обвинению в контрреволюционной агитации. Арестован и умрет на ГУЛАГе и Петр Константинович Губер. Этот сугубо ленинградский отчет подписали начальник Секретно-оперативного управления ПП ОГПУ по ЛВО Вячеслав Домбровский и начальник СПО ОГПУ по ЛВО Арон Горин[86].

Меморандум большого личного друга Шостаковича Домбровского (потомка Ярослава Домбровского) и Горина будет послан в ЦК после принятия исторического постановления о ликвидации пролетарских литературных организаций. Постфактумом он проводил мысль и доказывал тезис о том, что т. н. пролетарские деятели на фронте искусств на самом деле также могли быть замаскированными врагами советской власти. Это заметка к вопросу о важности политически правильного и выверенного выбора Шостаковичем авторов для либретто своих опер и балетов, текстов песен и ораторий, сценариев для фильмов и драматургов. Особенно актуально этот вопрос стоял в Ленинграде, где количество «бывших людей» оставалось непропорционально высоким. Забегая вперед, скажем, что Домбровский и Арон Соломонович Горин также будут расстреляны в годы Большого террора.

23 апреля Политбюро ЦК ВКП(б) приняло решение «ликвидировать ассоциацию пролетарских писателей (ВОАПП, РАПП)». 24 апреля Штейнберг записал в дневнике: «Узнал… сенсационную новость о постановлении ЦК партии о ликвидации РАППа и РАПМа. Таких решительных действий мы не предвидели». А что взамен РАПП, РАПМ, АХР и пр.? Ответа на этот вопрос постановление не дало. Сталин при работе над окончательным проектом резолюции зачеркнул слова об «объединении музыкантов, композиторов, художников, архитекторов и т. п. организаций» при упоминании задачи «провести аналогичное» мероприятие среди других отрядов советского искусства. Двусмысленная недоговоренность положения продолжалась недолго. Уже 7 мая Оргбюро ЦК ВКП(б) приказало ликвидировать РАПМ и приступить к организации единого Союза советских компрозиторов. Однако и этот приказ был вскоре дезавуирован. 7 июня Оргбюро поправило само себя, что случалось очень редко: «Создание оргкомитета музыкальных организаций считать нецелесообразным». Вместо этого Бубнову, Стецкому и Аркадьеву поручили «организовать созыв конференции деятелей музыкального искусства»[87]. Из-за этой чехарды лишь через три месяца после партийного постановления, 27 июня, публикуется долгожданное извещение правления РАПМ о ликвидации ассоциации и передаче ее журналов, денежных средств и имущества Оргкомитету Союза советских композиторов (ССК)[88].

Не ошибка ли? Какому Оргкомитету ССК, если Оргбюро ЦК четко постановил его не создавать? Тем не менее 3 июля кульминацией в череде судьбоносных совещаний того перестроечного лета газета «Советское искусство» поспешила раструбить на всю страну о том, что Союз советских композиторов (ССК) все-таки «создан». Мог ли Оргкомитет за неделю создать союз? Конечно, нет. Объявление было образцом бюрократической маниловщины и примером обычной суеты и неразберихи в советском строительстве. У руководства партии были другие проблемы. На пороге стояло жаркое и засушливое третье лето коллективизации – Великого перелома. На полях огромной страны замаячил призрак неурожая и голода. Поэтому после сенсационной новости о композиторском союзе последовало заземленное разъяснение. Оказывается, речь шла не о ССК, а о всего лишь о «московском областном отделе ССК». Гора родила серую мышку. Затем победа дезавуировалась еще больше. Произошло даже не формальное конституирование прообраза союза, а лишь обнародовалась декларация о намерениях, обращенных в неопределенное светлое будущее: «После организации таких же правлений в крупнейших музыкальных центрах РСФСР и СССР предполагается созыв всероссийского и всесоюзного съездов композиторов для сконструирования органов нового союза во всероссийском и всесоюзном масштабах». Когда наступит это «после», было неясно. Сегодня-то мы знаем, что до этого праздника советской музыки пройдет долгих семнадцать лет, то есть целая вечность.

Подведем итог этой сталинской революции сверху в царстве советской музыки. В 1932 г. разогнали российскую ассоциацию РАПП, а вслед за ней российскую РАПМ. Заменить их предполагалось российскими союзами, которые затем должны были войти во всесоюзные организации советских писателей и композиторов. Однако первый съезд писателей Российской Федерации пройдет в декабре 1958 г., через 26 лет после апрельского решения. Учредительный съезд российских композиторов, как было сказано, – в апреле 1960 г. Поистине фантастические сроки. Сталин и большевики при всех их разговорах и тостах о великом русском народе смертельно боялись реальных атрибутов российской государственности, каковыми, безусловно, были творческие союзы (квазикорпоративные партии). Сталин не позволял даже в закрытом порядке обсуждать вопросы об образовании Компартии РСФСР (ведь Российская коммунистическая партия большевиков в 1925 г. влилась во Всесоюзную и растворилась в ней), Академии наук Российской Федерации, республиканских органов госбезопасности. Забегая вперед, отметим, что отсутствие до 1948 г. полноценной композиторской организации (со съездом, избранным правлением, секретариатом), четкого структурного руководства, механизма подчинения, дисциплины и финансовой ответственности объяснят расцвет советской музыки и творчества Шостаковича, Прокофьева, Хачатуряна, Мясковского, Шебалина, Попова и др. Советские композиторы будут пользоваться всем набором щедрых привилегий, нередко неограниченных бюджетов, большой степенью свободы творческого выбора при весьма размытых обязательствах и отсутствии элементарных требований полувоенной дисциплины. Ничего этого не будет у советских писателей, немедленно после апрельской зорьки оказавшихся в прокрустовом ложе полицейской структуры под названием «Союз советских писателей СССР», первый съезд которого пройдет в августе 1934 г. под чутким руководством секретаря ЦК ВКП(б) Андрея Жданова.

Почему подобная аномалия произойдет именно с композиторами? В частности, потому, что Сталин и Политбюро изначально не считали музыкальный фронт приоритетным участком бесконечной выдуманной или реальной войны с внутренними и внешними врагами. В начале 1932 г. композиторы в лице Мосолова и попутчиков стали лишь удобным предлогом для апрельского переворота. Рапмовцы оказались фальшивыми мишенями. Средством, а не целью. Да, письмо Мосолова Сталину помогло разгону РАППа, но при этом РАПМ поначалу распущен не был. Сталинское руководство всегда прежде всего стремилось навести порядок и установить жесткий контроль в царстве литературы. Русская культура и советская политика были литературоцентричными и словесными, а не звуковыми и визуальными.

Музыка лежала на периферии кремлевских приоритетов. Политбюро интересовали музыкальное оформление парадов на Красной площади, исполнение «Интернационала» на протокольных мероприятиях, программы кремлевских приемов и концертов после торжественных собраний в Большом театре, киномузыка, массовые песни для народа и марши для Красной армии и Военно-морского флота. Руководить музыкальной отраслью можно было без жесткой организации и диктата. Да и количество творцов такой продукции было ограниченным, штучным товаром, легко поддающимся контролю и манипулированию. Так, по крайней мере, тогда казалось.

Советские композиторы окажутся единоличниками в бесхозном колхозе, у которого будет название и вывеска на двери правления, печать и бюджет, юридический адрес и бланки для официальных заявлений, но не окажется земли, машинно-тракторного инвентаря и подневольных и лишенных гражданских паспортов батраков-колхозников. А главное, без политотдела и кураторов из ЦК и соглядатаев от ВЧК-ОГПУ-НКВД, которые вели бы тайную летопись организации. Подавляющее большинство членов этого музыкального кооператива окажется профессионалами с консерваторскими дипломами о высшем образовании. При желании они могли бы занимать ответственные и даже руководящие позиции в разных сферах советской культуры (театры, филармонии, дворцы и дома культуры, радиовещание, высшее и среднее образование, издательства, художественная самодеятельности). Они предпочтут бытие свободных художников с членскими билетами композиторского союза. Эта полуанархистская свобода и отсутствие полицейских надсмотрщиков объяснят беспрецедентный расцвет советской музыки и то, что большинство советских композиторов не только выживут в горниле колоссальных чисток и проработок 1930-х годов, не погибнут на фронтах Великой Отечественной войны, не пострадают и не выпадут в тираж во время послевоенной замены кадров из безродных космополитов, а после смерти Сталина – в ходе чистки идеологических институтов на волне хрущевской десталинизации, но, наоборот, расцветут, разбогатеют, превратятся в элиту и получат всесоюзную, а некоторые и всемирную известность. Пропорционально размеру своих талантов, административных способностей и прежде всего в результате успешной общественно-политической деятельности. Время и площадка для этого будет. Ведь полноценного государственного Союза композиторов, где их должны были очищать от скверны, не было и природе с 1932 по 1948 г.

РАПМ при этом также не исчезнет. Произойдет взаимовыгодный симбиоз прожженных, подкованных политиканов с их бывшими антагонистами. Они найдут общий язык и в чем-то станут незаменимыми друг для друга. Ведь было же сказано в историческом апрельском постановлении о будущем Союзе писателей: «Объединить всех писателей, поддерживающих платформу Советской власти и стремящихся участвовать в социалистическом строительстве, в единый союз советских писателей с коммунистической фракцией в нем». Коммунистическая фракция не внутри, а над и во главе союза. Партийная организация и партком как руководящее звено творческого союза и приводной ремень к аппарату ЦК и к его высшим органам были изначально заложены в сталинский план. Поэтому кадры РАПП/РАПМ не могли не возродиться в новой, видоизмененной форме. Они были ортодоксальными большевистскими организациями. Правда, попавшими под чрезмерное влияние и контроль тайной полиции и окопавшихся в ней врагов. Однако их костяком были проверенные и прожженные партийцы.

В 1933 г. прием в ВКП(б) будет полностью прекращен и формально разрешен только в 1936 г., как раз накануне Большого террора. Полноценная большевизация советской жизни возобновится только в 1939 г. Попутчики даже при наличии большого желания и доброй воли партийного начальства не смогли бы вступить в партийные ряды и образовать эти обязательные «коммунистические фракции». К тому же в 1933 г. в ВКП(б) начиналась чистка. Поэтому разгромленные рапмовцы, перестроившись (но не обязательно переворужившись), консолидируют свои позиции и укрепят неформальные групповые связи в черновом проекте будущего Союза советских композиторов. Многие захватят влиятельные позиции в музыкальных отделах цензуры, радио, газет, правительственных организациях. рапмовская «агентура» в ССК окажется не только нетронутой, но на руководящих постах всех уровней, вплоть до правления и даже Секретариата ССК СССР, не говоря о СМИ (Виктор Белый, Юрий Келдыш, Мариан Коваль, Даниил Житомирский, Лев Лебединский и др.). Некоторые из бывших аппаратчиков из пролетарского союза, которые упомянуты в этой и предыдущих главах, безбедно доживут до 60–80-х годов. При этом ячейка ОГПУ Ягоды в ССП будет ликвидирована, а в годы Большого террора вычищена физически железной метлой в ежовых руковицах. В ССП предвестием будущей национализации и сворачивания коминтерновско-интернациональной политики будет негласно ликвидирована еврейская секция. В ССК евсекция растворится в body politic нового союза, а для многих недругов и критиков композиторского союза надолго станет ее синонимом. Хотя при разгроме и ликвидации Еврейского антифашистского комитета в 1948–1950 гг. композиторы-евреи не только не пострадают, но на том «неправедном суде» не будут даже упомянуты. Например, главный дирижер Государственного еврейского театра (Госет) Лев Пульвер, над которым любил подтрунивать ШДД.

Сделаем вывод, без которого распутывание политической биографии Шостаковича в очередной раз пойдет по ложному следу поисков его жертвенности, страданий, мученичества, преследований со стороны «террористического режима». Одним словом, предлагаем уйти от столь привычного портрета Шостаковича как внутреннего эмигранта, который своим творчеством создавал антисоветскую, антикоммунистическую и антисталинскую музыкальную летопись эпохи. В 1920-х и 1930-х гг., когда на десятилетия вперед закладывались фундаменты биографий, карьер и политических репутаций, лишь считаные единицы среди ведущих композиторов были кадровыми членами большевистской партии. Они по определению проходили мимо жерновов неумолимой мельницы советской действительности. Их нередко просто не замечали. Коммунистами – писателями и композиторами, художниками и архитекторами – легко можно было руководить, направлять, чистить, а в случае необходимости и нарушения партийной дисциплины и предательства безжалостно карать и даже ликвидировать. Что и произойдет с разгромленным в годы скорого Большого террора правлением Союза писателей СССР, избранным на I Всесоюзном съезде в августе 1934 г. В отличие от этих бедолаг, советские композиторы в лучшем случае могли квалифицироваться как «сочувствующие» линии партии, «беспартийные большевики», а в худшем и слегка уничижительном – как «попутчики советской власти». На них не распространялись требования тотальной мобилизации и железной дисциплины со всеми карами за ее несоблюдение. В этой беспартийности композитора разгадка парадокса отсутствия организационных выводов по стольким хрестоматийным личным и общественным делам Шостаковича. По негласным законам советского политеса они к нему были неприменимы.

В начале 1930-х бдительный коммунист и сокурсник Шостаковича по Ленинградской консерватории Виктор Городинский будет напоминать «слова Ильича», якобы сказанные им в беседе со скульптором Сергеем Меркуровым (который после смерти вождя будет создавать его канонические образы в мраморе): «Все художники – дрянненькие индивидуалисты, идите к массам, на фабрики и заводы, и там вы найдете импульсы для творчества, вы найдете там то, что сейчас необходимо для пролетариата». Но это был призыв к совести, а не партийный приказ, неукоснительный к исполнению большевиками. Беспартийного Шостаковича и его товарищей-попутчиков никто не просил и не требовал от них идти к каким-то «массам» на невесть где расположенные фабрики и заводы. В разительном отличии от коммунистов и пары-другой беспартийных, которые были обязаны не просто туда идти, а бежать сломя голову (и ведь ломали же!), а для ориентировки получали путевые листы со списком вопросов для обсуждения в рабочих и вузовских аудиториях.

Для композиторов первостепенным оставалось решение не столько творческих, сколь вожделенных бытовых вопросов. На прием к премьеру Молотову 10 июня записались Александров, Мясковский, Василенко, Гедике, Гнесин, Глиэр, Гольденвейзер, Шебалин, Шостакович, Мосолов, Ламм, Крейн, Атовмян. В тот день записанные приняты не были[89]. У Молотова были другие заботы. Замаячил призрак голода на Украине. 20 июня Политбюро по заявке заместителя руководителя Комитета заготовок Михаила Чернова в ответ на тревожную телеграмму руководителя украинских коммунистов Станислава Косиора рассмотривает вопрос «О продпомощи Украине». Было предложено резкое и безапелляционное решение: «Считать невозможным дополнительный завоз хлеба на Украину», а потому «ходатайство ЦК КП(б) У о дополнительном отпуске 600 тыс. пудов продхлебов для снабжения колхозов отклонить». После правки Кагановича резкость и даже грубость заретушировали: «Ограничиться уже принятым решением ЦК и не производить дополнительных завозов хлеба на Украину»[90]. Кремлю было не до рассмотрения музыкальных и литературных моментов.

Решение вопросов культуры спускалось на усмотрение местных партийных бонз. В Ленинграде Штейнберг записывает в дневнике: «1 июля. Днем заседание в Смольном – зря. Угаров (секр[етарь] горкома партии) сообщил нам, что надо организовать Союз композиторов и что надо торопиться. На это мы возразили, что уже поздно – все разъехались и дело надо отложить до сентября. Выбрали предварительную оргкомиссию: Асафьев, Шостакович, Гладковский, Юдин, Иохельсон»[91]. 26 августа на заседании секретариата Ленинградского обкома ВКП(б) принято постановление «О театрально-художественном обслуживании области». Проект предложений в основном утвердили, отметив при этом, что «идейно-политический уровень всей этой работы крайне низок». Решено передать Ленинградскому областному управлению театров кинотеатр «Баррикада» (где когда-то начинал свою трудовую деятельность Шостакович), бывший Театр комедии и сатиры, а на лето – Сад отдыха[92]. Создание действенного Союза композиторов в Ленинграде было замусолено так же, как и в Москве. Кремлю требовалась прежде всего консолидация писательских кадров. Композиторы и музыканты могли подождать.