Двенадцатый год преподавал Николай Семенович Старков историю в средней школе. И все эти годы прошли в маленьком районном городке, где самым красивым зданием была библиотека, расположенная в деревянной церкви со сбитыми куполами. Здесь же, неподалеку от школы и библиотеки, была еще одна достопримечательность: на высоком столбе с утра до ночи над перекрестком четырех дорог грохотал огромный белый громкоговоритель, мимо которого Николай Семенович ходил на работу, в столовую, магазин или в кино.

Был он когда-то женат. После полутора лет совместной жизни они еще два года встречались и оба поняли: ничего хорошего у них не будет. Другие, со стороны, удивлялись: если не могут жить вместе два таких человека, как Николай Семенович и Зинаида Андреевна, миловидная, добрая, преподававшая в этой школе математику и физику, то что тогда делать другим?

Николай Семенович хотел уехать куда-нибудь, но Зинаида Андреевна опередила его. И он остался в школе. И прочно утвердилось мнение, что он любил Зинаиду Андреевну и потому столько лет не женится.

В гости Николай Семенович ходил редко. Чем больше собиралось народу, тем ему было скучнее. Он оставался общительным, но прибавилось в его характере что-то вроде замкнутости или задумчивости, которые плохо вязались с его лицом, даже при сдержанности и строгости казалось: вот-вот Николай Семенович рассмеется над самим собой.

Когда личная жизнь не получилась, то Николай Семенович нашел себе оправдание: «Это у меня характер такой или что-то кругом меня делается не так, как мне хочется…»

Летом Николай Семенович уезжал к морю. Посмотрел Суздаль, Новгород, Киев… На знакомство с древностью ушло у него и два последних отпуска.

Весной он получил письмо из деревни. Отец и мать звали его отдохнуть и проститься с ними перед смертью. И Николаю Семеновичу стало стыдно, что забыл стариков, отделывался только письмами и посылками. И ехать было – двое суток на поезде и часа два на автобусе.

Пришло время, кончились экзамены в школе, и Николай Семенович приехал в деревню. Вторую неделю живет он дома, спит на свежем воздухе – в амбаре.

Однажды ночью он проснулся и сначала не понял, отчего. Не сознавая зачем, что же будет, торопливо поднялся, сбросив к стене холодное одеяло, прошел босиком по грязному полу, открыл дверь и слушал, как шли по улице, говорили, смеялись и начинали петь. Он никого не видел в темноте и стал прислушиваться к одному юному женскому голосу, напомнившему что-то давно ушедшее…

Десятилетним он учился бегать быстрее всех. Один раз он пробежал до леса, упал около деревьев и услышал над собой сдержанный женский смех. Быстро сел на траву и увидел за двумя соснами Надино платье.

– Я видела, как ты бежал… Я думала, кто-нибудь за тобой гонится. – Отклонившись назад, Надя держит двумя руками неполное ведро голубики. – Боюсь в лесу. Пока собирала ягоды, забыла, а пошла из леса, вспомнила…

Наде уже восемнадцать. Матери у нее нет. Шестой год она колесит с отцом по деревням, нанимается чистить колодцы.

Она ни с кем не подружилась, и вот уже год жила в Каменке так, будто приехала вчера.

Когда он видел, как она шла куда-нибудь одна, он залезал на забор или на крышу и следил за ней.

Зимой с Песочной горы каталось много народу. Надя тоже пришла. Она нагнулась к нему – он был ей до плеча – и спросила:

– Почему ты всегда смотришь на меня? Ты что-нибудь хочешь спросить?

– Нет.

– А что же тогда?

– Ты кому-нибудь скажешь.

– А разве это секрет?

– Да.

По крутому склону, цепляясь за редкие сосны, они вскарабкались к песочным ямам.

Надя сидела перед ним на маленьких санках и ждала, что он скажет. А он стоял независимо и гордо в своем длинном пальто с тяжелыми рукавами, сам замерз, заморозил ее и не говорил ни слова…

Один раз он сидел на перилах, умирал от жары и не хотел лезть в воду. Смотрел, как она плавала.

Надя вышла из воды, он заметил, как она шла: вода вскипала у ее ног, как будто кто-то Надю сдерживал, и она тратила много сил, чтобы скорее выбраться на берег.

Подбежала к нему, рубашка вылепила ее грудь, живот, ноги, и, как уже было несколько раз, крикнула:

– Прыгай в воду! Я буду тебя догонять и топить…

Утром его разбудили завтракать. Он крикнул через дверь, что одевается, и если до этого его приходили будить еще раза два, то сегодня он вскочил, будто забыл что-то очень важное и только вот сейчас вспомнил. Кое-как наспех зашнуровал ботинки, вышел из амбара, зажмурился от яркого света и началом дня оставался доволен.

«Позавтракаю и… надо разыскать ее. Буду ходить по деревне и прислушиваться к каждому голосу…»

Два дня прошли впустую: ни одна не говорила голосом, который он слышал ночью.

«Скоро найду», – думал он дней через пять.

Прошло еще столько же, а даже похожего голоса не было. Он сам себе объяснил ночной голос: «Он только мне почудился… То есть голос был, но прозвучал он так один раз – ночью, после дождя, среди других голосов… И теперь тот ее голос не повторится…»

Каменка из тех небольших деревень, в которой за много лет не прибавилось и не убавилось ни одного двора: уехали два или три хозяина, столько же появилось новых. Неизменно оставалась в Каменке начальная школа, расположенная в бывшем кулацком доме, с крыльцом в двенадцать длинных ступенек, с резьбой над окнами и под крышей. За высокими наличниками навсегда обосновались ворчливые голуби и воробьи, летом все заглушающие своим криком.

Николай Семенович познакомился с каменской учительницей. Ему даже не надо было ничего рассказывать о себе – Ангелина Ивановна Серогодская знала о нем все, что требуется знать 25-летней одинокой женщине о холостом мужчине, ждала в гости и уже начинала сердиться, что Николай Семенович поговорил с ней только один раз, когда они нечаянно встретились на улице.

Однажды, когда Николай Семенович прошел и, как всегда, сдержанно поздоровался, Ангелина Ивановна вспыхнула и, воспользовавшись тем, что на улице никого не было, первая окликнула высокомерного учителя, подошла к нему и, краснея от обиды, сказала:

– Нехорошо вы делаете, Николай Семенович!

– Что нехорошо делаю?

Даже эти ничего не значащие его слова Ангелине Ивановне были приятны. Она устала ждать и считала, что случай такой для нее единственный, что сама судьба послала ее в эту позабытую всеми деревню.

Сузив большие зеленоватые глаза, трогая на груди модную шерстяную кофту, она, едва сдерживаясь, выговорила:

– Почему вы никогда не зайдете?

Серогодская выглядела сейчас лучше, чем обычно, и Николай Семенович пожалел, что не замечал ее раньше.

– Каждый день собираюсь, и все как-то некогда.

– Чем же вы занимаетесь?

– По дому что-нибудь помогаю.

– И на это уходит весь день?!

– Весь.

– А вечером?

– Вспоминаю…

– О чем? – смутилась Ангелина Ивановна.

– Детство вспоминаю.

– Свое, что ли?

– И свое, и…

– Понимаю, – сказала Ангелина Ивановна. – Со мной тоже бывает… Ну, приходите.

– Обязательно приду, – пообещал Николай Семенович.

– Я буду ждать, – не хотела уходить Ангелина Ивановна. – Сами знаете, как у нас скучно.

– Что же вы никуда не поехали на лето? – с увлечением заговорил Николай Семенович. – Столько мест интересных…

– Я ведь совсем хотела уехать. Да задержалась… Лето было жаркое. В предгорьях Саян растаял снег, и речка, в которой купались одни ребятишки, за ночь стала глубокой. Женщины набросали досок и стирают белье напротив своих домов. Синяя вода, блеск солнца, за тайгой белые горы…

Под вечер сидел на тропинке и смотрел, как догорает день. Думал о том, что скоро кончится лето… Посмотрел дальше вдоль залитого водой зеленого берега и замер: девочка лет пятнадцати стояла на траве у самой воды. Она нагибалась, дотрагивалась руками до высокой травы, маленькими шагами бежала по затопленной траве и возвращалась на старое место.

Он перевел взгляд на ближние предметы: на низкую поленницу дров около бани, на дремавший колодец с изогнутым журавцом, на огромные кусты черемух и, как делал когда-то, не моргая и не прищуриваясь, посмотрел на солнце, выдержал, а когда отвернулся, хотел засмеяться, – все стало еще больше зеленым, красным, розовым…

Девочка, придерживая одной рукой платье, зашла неглубоко в воду и стояла, не двигаясь.

Он вдруг увидел: все, что росло, звенело, пролетало над водой, доносилось с улицы, стало таким же, как в детстве…

«Сейчас сорвется и убежит…»

Поймал себя на том, что волнуется, старался сообразить, о чем будет говорить с ней.

«Да, ей пятнадцать, не больше. Мне, главное, последние шаги сделать и не споткнуться, тут в траве ямки, она тогда рассмеется…»

Он шел медленно.

Она не выдержала и сказала:

– Идите скорее.

Шагах в трех остановился. Спросил:

– Вы разве меня знаете?

– Я не люблю ждать, – ответила она. Он засмеялся.

– Я вас знаю, – сказала она.

– Я вас не видел, но тоже знаю: один раз я проснулся от вашего голоса. Вы откуда-то шли ночью после дождя…

– И запомнили мой голос?

– Я вас искал.

– Значит, у меня хороший голос?

– Даже больше, чем хороший.

– Какой же?

– Я не могу выразить в словах…

– Но я хочу знать.

– Не надо торопиться. Когда-то я тоже все хотел сразу – и ничего не получил.

Она внимательно и с осуждением посмотрела на него:

– Разве надо что-нибудь получать?

– Нет.

– Тогда зачем говорите?

– А вы знаете, сколько мне лет?

– Это разве важно?

– Очень важно. Мне тридцать два. А я хочу, чтобы мне было в два раза меньше.

– Вам не нужно – вы такой интересный человек…

– Откуда ты знаешь?

– Я же вижу.

– А если ошибаешься?

– Я никогда не ошибаюсь.

– Тебе тогда легче, – вздохнул он.

– Мне трудно, – сказала она и тоже вздохнула. – Вы со мной как с маленькой разговариваете. А я уже взрослая.

– Я не могу представить тебя взрослой. Вот когда тебе будет лет…

– Чепуха, – сказала она спокойно. – Идемте?

– Куда?

– Сами выбирайте. Куда скажете, туда и пойдем.

– Ты все выдумала, – постарался он сказать так, чтобы не обидеть ее.

Она не обиделась и тихо сказала:

– Вы учитель.

– Учитель. Это плохо?

– Вы на меня смотрите, будто я учусь в вашем классе.

– Я больше не буду.

– Тогда другое дело. А почему вы не спрашиваете, сколько мне лет, как меня зовут, где я живу?

– Не успел.

– Ну так спрашивайте! Ладно, сама скажу: Катя.

– Тебе пятнадцать лет…

– Вы угадали. Но в октябре мне будет шестнадцать.

– Значит, тебя зовут Катей… Очень хорошее имя.

– Вы на полном серьезе?

– На полном.

– Вам я верю. Вы все время о чем-то думаете. Вы умный?

– Есть немного.

Они разом засмеялись.

– Я сначала боялась, думала, подойти нельзя. А вы не очень строгий. Я вас сразу разглядела.

– Ты много читаешь?

– Нет. Раньше много читала. У меня голова кружилась, столько читала! А что пользы: умрешь – и ничего не будет.

Она вздохнула.

– Когда все уснут и никто не видит меня – очень обидно. Вы будете обо мне думать?

– Буду.

– Всегда?

– Если хочешь, всегда.

– Я тоже. Так еще жить можно. А то ведь никто, никто… как будто меня нет на свете!

– Я скоро уеду.

– Вы же вернетесь…

Она не отвела взгляда, когда он долго смотрел ей в глаза.

– Не отворачивайтесь, – попросила она, – смотрите дольше. Я уже большая, мне можно. Скажите, вы – один?

– Один, – не сразу произнес он.

– Я знала…

– Ты очень спешишь.

– Вы ничего не понимаете, – сказала она и чуть не расплакалась.

Он не знал, что делать. Она сама выручила его:

– Возьмите меня за руку. Не так, сильнее… Через минуту она успокоилась и сказала:

– Мы с вами похожи.

– Разве это плохо? – сказал он, как бы отвечая одновременно и себе и ей.

– Не знаю. У меня такое предчувствие… Я ведь такая дура, я ничего не понимаю в возрасте.

– Я тоже.

Договорились, что завтра встретятся, и она, не оглядываясь, пошла. Он долго смотрел ей вслед, стараясь запомнить, как она вдет.

Ужинать не стал. Выпил без отдыха большую кружку холодного кваса, пришел в амбар, сел в темноте на постель и так сидел, не раздеваясь. Сжал голову ладонями, стукнул себя несильно кулаком в висок. Пригнувшись, перешагнул порог, осторожно, чтобы не оступиться, шагнул далеко вниз – на первую ступеньку, плотно вросшую в землю, скрытую лебедой и бурьяном. Запах мяты удивил его. Вдруг захотелось, чтобы ночи не было, а сразу же пришло утро… Николай Семенович видит себя двенадцатилетним…

Закатывается солнце, он идет по деревне. Около дома на скамейке сидит Надя. У нее на коленях большой подсолнух. Надя первая здоровается. Он садится рядом. Она отдает половину подсолнуха, спрашивает, куда он идет. Ее отец надолго уехал, и дома она теперь одна.

– Пошли к нам, – приглашает Надя.

Она стряхивает приставшую к подолу шелуху и, как что-то давно решенное, говорит:

– Почему тебе мало лет? Я бы вышла за тебя замуж. А пока ты вырастешь, я состарюсь.

Зашли в избу.

– Чай будешь пить?

Не дождалась ответа и налила ему и себе чаю в большие фарфоровые чашки.

Он сыпал в чашку сахар, знал, что уже хватит, но забыл, что нужно остановиться, и продолжал сыпать… Надя смотрела на него черными, как уголь, глазами. Он чуть не пролил чашку, с трудом поставил ее на стол и сидел с видом, который говорил: что хотите со мной делайте, я ничего не знаю, ничего не умею, мои руки не слушаются, мой рот не открывается…

Опомнился, когда уже сидел на стуле у окна. Ему казалось: не он брал стул, не он шел к окну – все это кто-то за него делал…

– Лампу зажечь? – спросила Надя.

Осторожно, что не сломать, сняла стекло, протерла, закрыла занавесками окна.

– Отвернись.

Он отворачивается.

– Не оглядывайся.

Он зажмуривает глаза, плотнее сжимает веки, но они сами раскрываются. Тогда он закрывает глаза ладонями. Проходит немного времени, и он слышит:

– Повернись.

Он, как провинившийся, с которого сняли наказание, поворачивается на голос: ярко горит лампа. Надя стоит перед ним в одной рубашке, волосы распущены… Она оглядывает себя, обтягивает на бедрах рубашку:

– Посмотри, какая тонкая талия!

Он ждет: сейчас она налетит на него и, как русалка, защекочет до смерти!

Она садится на стул, сжимает руками колени, сгибается – из-под рубашки остро выглядывают ее незащищенные груди.

– Погаси лампу, – слышит он голос Нади.

Он хочет выполнить ее просьбу, но забывает набрать в себя побольше воздуха – выдох получается несильный, пламя вздрагивает…

– Останься сегодня у нас. Останешься? Одной мне страшно.

Он чувствует, как его щеки краснеют в темноте и делаются тяжелыми.

– Будешь спать на моей кровати.

Постелила ему и ушла на кухню, где стояла кровать отца.

Вздохнет она, повернется на кровати – ему все слышно. Он тоже вздохнет и повернется.

– Ты не спишь? – слышит он отчетливый голос Нади. Он садится, чего-то ждет и с ужасом думает, что Надя слышит, как бьется у него сердце.

Смутно он осознает себя погибшим, ложится, закрывает глаза и тонет в разноцветных кругах…

Утром он пробирается домой ближней дорогой. Лес и река не освободилась от тумана, земля ему кажется незнакомой. Если бы не редкие крики птиц на болоте и опасно налетевшая на него ласточка, он бы оказался один во всем мире – Нади, как он ее видел вечером и утром, когда она только что проснулась, не было, – она стала похожа на угрожающий полет и крик ласточки, на траву, по которой он шел босиком, на звон кузнечиков, который преследовал его. Надя смотрела на него отовсюду…

Спал Николай Семенович часов до одиннадцати.

Перед тем как проснуться, услышал частые и очень знакомые металлические удары. А когда проснулся, понял: отец отбивает косу. И Николай Семенович засмеялся от радости, когда представил, как идет за три-четыре километра через знакомый лес, находит свой покос…

– Никто не приходил утром? – спросил он у матери.

– Катя Ильева тебя спрашивала. Я пошла разбудить… Не надо, говорит, сам проснется.

Николаю Семеновичу было приятно, что приходила Катя, и в то же время ему хотелось отодвинуть разговор с Катей – хотя бы на день, два. Он боялся выглядеть хуже, не так, как в первый раз, когда они познакомились.

Из разговора с матерью узнал: Надя вернулась из Средней Азии и живет в Мостовке.

«Часа два ходьбы», – представил он себя идущим в Мостовку. Удержался, чтобы не спросить, замужем ли она. «Конечно, замужем. Что ж ей, меня ждать?»

– Отец не пойдет на покос?

Мать подошла к сыну, через силу улыбнулась, а чтобы он лучше понял, надавила ему расставленными пальцами на голову:

– Неужели ты не видишь: он же пока идет от колодца, сколько раз отдыхает.

Косил Николай Семенович за двоих. Отдыхал, когда точил косу, и все ему мерещилось, что кто-то смотрит на него из кустов, прячется и смотрит. Два раза бросал косу и быстро шел проверить то место, откуда, ему казалось, смотрят на него. Он даже слышал, как сучок треснул и кто-то сдавленно засмеялся…

«Катя могла прийти… Смотрит, как я кошу…» Николай Семенович хорошо представил себя широко размахивающим косой, и все без отдыха, без отдыха… Мигом исчезла усталость, все дольше косил, не отдыхая, и с каждым прокосом как будто новой силой наливалось плечо, острее видел глаз, и Николай Семенович вовремя обкашивал скрытый в густой траве пенек или корень и очень хотел, чтобы видела его сейчас Катя.

Часа за три привык к сенокосу, к молчавшим деревьям и кустарникам. Ходил пить из лесной речки, на дне которой белела трава и вздрагивали маленькие желтые цветы.

До вечера было далеко. Николай Семенович спрятал косу в березняке, постоял, вдыхая полной грудью запах свежескошенной травы, и пошел вдоль берега: хотелось посмотреть листвяк – огромную лиственницу, сваленную грозой и пожаром. Она стояла около речки, на косогоре, и, когда упала, надломленной вершиной легла над водой, поперек речки. По лиственнице переходили на ту сторону за смородиной.

В детстве Николай Семенович боялся ходить по ней: косогор крутой и лиственница, казалось, не лежала, а стремительно летела вниз. Когда кончилось детство, то все равно пройти по ней было праздником.

Лес был теперь реже, истоптан скотом, изъезжен, и Николай Семенович без труда нашел это место. Нашел – и огорчился. Пол-лиственницы сгорело, когда-то гладкая и блестящая поверхность подгнила, стала мягкой и красноватой, надломленная вершина осела, скрылась в воде и была похожа на обглоданный скелет рыбы.

Николай Семенович прошел по листвяку и остановился, раздумывая: переходить ли на ту сторону? Вода чуть слышно звенела, переливаясь… Николай Семенович стоял в воде – ботинки еще не скрыло – и пробовал одной ногой: не скользко ли?

Вернулся по листвяку наверх, спрыгнул в траву, черневшую коровьими следами, и не торопясь пошел не прямо к тракту, а вдоль, в противоположную сторону от дома. Лаяли собаки в соседней деревне. Николай Семенович прошел еще на лай собак и вышел на дорогу, желтую от песка и глины. Попытался представить, какая стала Надя, как они встретятся, о чем будут говорить, но ничего не получилось: вспоминалось одно и то же…

Он закончил среднюю школу и приехал домой к покосу. Встретился с Надей. Она не изменилась, только глаза стали еще больше и чернее. Как и раньше, гладко причесывает волосы и связывает их в крепкий тяжелый жгут. От первого мужа у нее осталась четырехлетняя девочка.

– Поедешь с нами на покос? – спрашивает Надя. Она не замечает его смущения и говорит со слабой улыбкой: – С кем гулять будешь? Все невесты деревенские замуж повыходили…

Приехали на покос.

Женщины сели в кружок и почти все говорят разом. Несколько мужиков устраиваются поближе к Наде. Отбиваясь от них, она громко и весело кричит. Бабы ревниво посматривают в Надину сторону…

Надя бежит к нему. Задыхаясь от смеха, она валится на траву, не может отдышаться, садится раскрасневшаяся, берет его за руку и просит послушать, как бьется у нее сердце.

Наде подворачивать углы – короткие прокосы, разбросанные по лесу.

– Пойдем, – говорит она ему. Они идут через весь покос к углам.

– Терпеливый ты – учишься. Жизни не жалко? Промелькнет… Давно ли я бегала, смеялась…

Он видел ее перед этим восторженную, веселую и не верил тому, что она сказала.

«Поступлю в институт, закончу первый курс и женюсь. Сегодня скажу ей об этом…»

В сумрачных низинах и на полянах кругами скошена трава. Не боится людей и не улетает ворон с высокой лиственницы. Изредка ветер донесет далекие голоса покосчиков, вздохнут шелестом листьев деревья. Пахнет болотом и морошкой.

Чем меньше остается рядков, тем больше он волнуется. В самую последнюю минуту он уговаривает себя притвориться безразличным и с отчаянным спокойствием помогает Наде выбрать место для отдыха.

Она ложится, прикрывает глаза от солнца только что сорванным бело-зеленым листом морковника. Он, не отрываясь, смотрит, как она лежит, как дышит… Она дает возможность рассматривать себя лучше, сонным движением скользит рукой от живота к груди, вытягивает ноги, сдвинув лист к бровям, внимательно смотрит на него…

Он продолжает сидеть молча и неподвижно, щеки его заливает румянец.

Надя приподнимается, у нее на ногах красными перепутанными линиями отпечаталась трава. Садится и, замолкая после каждого слова, говорит:

– Знаешь, на кого ты похож?

Смотрела ему в глаза, колебалась и сказала:

– На красную девицу.

«Сейчас скажу, – думал он. – Это же несколько слов: Надя, выходи за меня замуж…»

Надя ждет. А он, расстегнув душивший его воротник белой рубашки, сжимая в кулаки длинные пальцы, чужим голосом произносит:

– Надя…

И опять молчание.

– Ну что? Не знаешь, как зовут? Что ж мы будем за километр разговаривать, – садись поближе. Я тебя все время вспоминала. Думала: приедешь – наговоримся. А сошлись, ты только «Надя, Надя», а дальше ничего не понятно. Или тебе со мной говорить не о чем. А письма длинные пишешь… Я так ругала себя, что рано родилась. Мне уже двадцать пять, а тебе только семнадцать… Пошли грести, а то нас потеряли…

Когда он уезжал учиться, Надя ушла вперед по дороге, спряталась за фермой среди засохших красноватых сосенок и ждала, смотрела, как машина пройдет мимо…

Она хотела выбежать на дорогу, побежать изо всех сил за машиной, что-нибудь закричать ему. Но ни шагнуть, ни крикнуть, ни заплакать она не могла…

А он хотел остановить машину, соскочить, вернуться…

С ним нередко бывало: он знал, например, что для него интересно и важно, но сказать об этом открыто не мог, не хватало смелости, что ли. Почти всегда ему казалось, будто он в чем-то виноват, и он останавливался или отступал там, где его сверстники шли, не задумываясь.

Он уверял, что стоптанный каблук меняет у него походку и влияет на характер, что стыдно проситься с урока в уборную, что-нибудь жевать в классе или в коридоре.

– Старков, это правда, – спросил его однажды директор, – что ты пишешь письма женщине с ребенком?

– Правда, – сразу же упал духом Старков, считая себя исключенным из школы.

– …Запомни, Старков, – говорил директор, обнажая золотые зубы и вытирая платком белый высокий лоб, – запомни: до получения аттестата зрелости осталось не так уж много времени, и ты, видимо, его не получишь.

– Я ничего плохого не делаю…

– Ты позоришь школу.

– Но… Михаил Борисович…

– Никаких «но». Выбирай одно из двух: или учебу, или… Все понял?

Старков хотел сказать «нет», споткнулся на этом слове, на первой же букве и не очень четко выговорил:

– Все.

Больше директор ничего не говорил Старкову, но и не отпускал. Он сидел за столом, застланным красной материей, листал журналы успеваемости и, кажется, совсем забыл о присутствии Старкова.

Старков редко бывал в кабинете директора. Даже табличка на двери со словом «Директор» внушала невольное уважение и страх. Во время перемены, пробегая мимо директорского кабинета, Старков замедлял бег, говорил или кричал вполголоса, так, чтобы его голос нельзя было отличить и узнать. И сейчас, дожидаясь разрешения директора идти на урок, Старков, разглядывая новый глобус, стоявший на окне рядом с графином, длинный ряд стульев, стены с портретами, почувствовал себя так, будто был только что после болезни. От сознания своей никчемности среди этой чистоты, света и строгой торжественности он готов был провалиться, только бы не стоять здесь и не терпеть на себе взгляды заходивших учителей…

Поля раздвинули лес, посветлело, до Мостовки оставалось километра два. Николаю Семеновичу хотелось вспомнить что-нибудь веселое. Он пошел быстрее.

«А зачем я иду? Простофиля, из детского возраста давно вышел, а взрослым не стал».

Стоял на краю огромного поля пшеницы, разглядывал ходившее волнами хлебное поле. Сорвал несколько колосьев, растер их, провеял на ладонях и не спеша разжевывал: зерна были мягкими и вкусными. Думал: «Что, если бы я тогда женился? Мог бы жить здесь, ходить по этим дорогам, растить детей… Был бы учителем в деревенской школе…»

Прошел мимо длинного зернохранилища с шиферной крышей и свернул к ферме. На скотном дворе в нос ударил запах свежих коровьих лепех и креолина. На кольях, поблескивая, сушились ведра.

Рядом с крыльцом молоканки женщина колола дрова. Лицо пухлощекое, круглое и красное. Она зарубила топор в чурку, разогнулась, и он увидел: она намного моложе, чем казалось сначала. Ресницы белые.

– Вам кого? – громко спросила женщина.

– Надю Андрееву.

– В том конце живет.

Женщина едва показала рукой и принялась колоть дрова, считая разговор законченным. И ни разу не оглянулась, пока Николай Семенович стоял, не решаясь спрашивать дальше.

Подойдя к Надиному дому, Николай Семенович остановился под окнами. Солнце, отражаясь от стекол, ослепило его. Нагнулся к окну и посмотрел, что делается внутри. Играют на полу дети – два мальчика и девочка. Самый младший сидит в перевернутом стуле и поднимает крик, как только старшие перестают двигать стул.

Николай Семенович отступил от окна, подошел к низким длинным воротам, прислонился к ним и стал рассматривать две высокие поленницы сухих дров, сложенные одна к другой вдоль острого дощатого забора. За домом сарай с двумя стайками. Метрах в пяти от крыльца, покосившись, крепко стоит одинокий лиственничный столб, оставшийся от старой изгороди. К столбу прибит жестяной умывальник, под ним – лужа. Под окнами на тонкой жердочке висит белье. Николай Семенович как будто с неохотой отклонился от ворот, отшагал не спеша около домов до конца деревни, вернулся и теперь совсем медленно шел мимо Надиного дома. Старый, старый дом… Почерневшие, будто каменные, бревна, плоская крыша, маленькие окна… Над крыльцом прорезано в бревне оконце, накрест забитое двумя металлическими прутьями…

Николай Семенович пошел быстрее. Он все прибавлял шагу, будто опаздывал или боялся чего-то. Навстречу шла женщина, высокая, полная, завязанный клетчатый платок упал ей на плечи. Походка усталая. Казалось: все на свете ей надоело.

Поравнявшись, она коротко взглянула на Николая Семеновича, чуть поправила платок, и без того хорошо лежавший на плечах, выражение ее лица при этом почти не изменилось. Николая Семеновича будто иголкой кольнуло в сердце: он узнал Надю! «Не оглядывайся», – сказал он себе и оглянулся, увидел, как она закрыла ворота и, не задерживаясь, скрылась в доме.

Он понял, и ему стало легко от этого: Надя его давно забыла.

А он? Что же было все эти годы с ним?

Из своей детской любви с годами он вылепил что-то вроде маленькой ослепительной статуэтки, поставил ее на своем столе, молился ей, считал ее единственным своим достоянием. Она каждый день напоминала о себе, просила о чем-то несбыточном. Послушный ее голосу, он гнался за своей детской тенью, как когда-то за бегущими по земле тенями облаков. Но что из того, что потрогаешь или наступишь на тень облака?..

Темнеющий купол неба, на котором скоро появятся звезды, был теперь для Николая Семеновича просто куполом – и ничем больше. Все было просто, просто лес, просто купол, просто дорога, просто Николай Семенович… Николай Семенович косил сено, потом его занесло в Мостовку… Сейчас он как ни в чем не бывало идет домой. Старики не ужинают, ждут Николая Семеновича. Им хочется говорить только о Николае Семеновиче, или просто о Коле, но они стыдятся чего-то и говорят обо всем, что их окружает, смеются, что соседка Аграфена очень уж чудачит: кричит на воробьев, когда они садятся на цветущие картофельные кусты…

Весь вечер сидела у Старковых Ангелина Ивановна и ждала Николая Семеновича.

– Вот это по-нашему, по-деревенски, – говорила она, помогая налить воды в умывальник. – Сразу небось мозоли появились? Покажите-ка?

Николай Семенович протянул правую руку ладонью вверх. Ангелина Ивановна пальцами потрогала ладонь Николая Семеновича и, не скрывая восторга, сказала:

– Откуда у вас такие крепкие мозоли? Настоящая мужская рука!

Ужинали вчетвером.

Николай Семенович проводил Ангелину Ивановну и хотел уйти, но она взяла его под руку и решительно сказала:

– Нет-нет, посидите у меня. Я одна живу, никому мешать не будем. Еще раз поужинаем? – Лицо ее улыбалось, но глаза были серьезными.

– Можно, – согласился Николай Семенович.

– Я ведь колхозницей стала, – смеялась она, оглядываясь на Николая Семеновича. – До педучилища плохо представляла, как живут в деревне, а теперь, как видите, все делаю. Только еще корову осталось завести!

Ангелина Ивановна смолкла на полуслове, прислушалась:

– Опять ко мне идут. Ну хоть бы трезвые…

Она с огорчением вздохнула и в каком-то бессилии села к столу.

– Можно войти? – спросили один за другим два парня, заранее виновато улыбаясь.

Толю Алещугова Николай Семенович сразу узнал – Толя похож на своих старших братьев. Второй парень незнакомый.

– Леша, Амбросов.

– Артухский? – спросил Николай Семенович.

Толя рослый, степенный, может долго сидеть неподвижно и смотреть на Ангелину Ивановну. Он часто приходит – надеется покорить ее сердце. Леша маленький, худенький, весь какой-то острый, брови срослись на переносице. Заметно, что ребята выпили.

Минут через десять Николай Семенович прощается с Ангелиной Ивановной. Она не сразу отпускает его руку:

– Приходите, Николай Семенович!

Призывно горели окна в доме учительницы. Ангелина Ивановна отодвинула штору и долго смотрела в темноту. Николай Семенович спохватился: он стоит в открытых воротах и его хорошо видно. Сделал несколько шагов по направлению к школе, увидел: кто-то сидит на углу школьной завалинки, жжет и бросает в темноту спички.

– Катя! – узнает Николай Семенович. – Ты не спишь?

Катя облегченно вздыхает:

– Я думала, ждать долго придется…

Катя перелезает через школьный забор, отодвигает жердь, на которую закрыты ворота. Николай Семенович входит, Катя закрывает ворота. От школы и забора лежит огромная тень, они делают шаг и оказываются в полной темноте. Трава в ограде большая, тропинка заросла. Они идут к школьному крыльцу. Наверху крыльцо заставлено партами, на партах лежат скамейки. Николай Семенович с Катей переставляют парты так, чтобы за одной из них можно было сидеть. И Катю, и Николая Семеновича разбирает смех: пока они двигают парты, кажется, что грохот слышен на всю деревню.

Катя первая садится за парту. У Николая Семеновича ничего не выходит:

– У меня ноги не вмещаются!

Они сидят и говорят всю ночь, и иногда Николаю Семеновичу кажется, что Ангелина Ивановна стоит за крыльцом и прислушивается к их разговору.