Смотрит мальчик на море – корабль тонет в горизонте… Тихо. Лишь шипучее дыханье мягкого прибоя. Небо, высокий берег – и никого вокруг. По соседству за кустарниковой заставой приютился детский санаторий, но и там тихо – больные дети спят по режиму.

Если же пройти в бухту, то даже и в этот ранний час на городском пляже можно встретить отдыхающих. Пощипывая пальцами воздух, одни медленно входят в воду, другие на берегу пытаются достать руками песок – туго сгибаются поясницы.

А здесь, на камнях, и до общего пробуждения безлюдно, и днем безлюдно, потому что скалист и обрывист берег, холодная вода и дно устлано стадами отполированных валунов. Валуны ленивы, и только во время шторма, как будто играя, выныривают они из хляби.

Мальчик думает, что по ночам море спит, а просыпается с первыми лучами солнца. И тогда все оживает: шелохнут ветвями подводные джунгли и – повернутся к солнцу; на камень осторожно взберется краб – под солнце; малахитово-зеленый бычок выщелкнется из расселины и замрет – под солнцем, точно удивленный.

А то вдруг моряна тягуче тронет лицо – и дохнет море йодистым перегаром и штормовым ознобом…

* * *

Все ближе и ближе шуршит жухлая трава, все ближе надсадное дыхание и поскрипывание костылей.

«И что ей от меня?» – с досадой подумал мальчик. И вот уже рядом, за спиной, как и вчера, сдерживая одышку и волнение, она сказала:

– Здравствуй, мальчик…

– Тебе что? – угрюмо спросил мальчик, даже не взглянув на нее.

– Ты опять сердитый, да? – Девочка шумно вздохнула. – Можно я сяду?

– А мне-то что – садись.

Скользя руками вниз по костылям, осторожно опустилась она на землю, села и помогла разместиться своим почти беспомощным ногам.

– А меня вчера ругали… так, немножко, – и засмеялась тихо и растерянно.

– Значит нельзя – не уходи.

– А ты почему морщишься? Я тебе мешаю думать? – Девочка как будто встревожилась и сказала, хмурясь: – Мне уйти?..

– Как хочешь… Я подумал: плохо, наверно, болеть.

– Привыкла. – И девочка вновь тихо засмеялась, на этот раз радуясь, что он не уходит, как ушел вчера, стоило ей только приблизиться. – Мальчик, давай знакомиться.

– Я не терплю девчонок, они предатели и болтушки. – Мальчик криво усмехнулся и наконец-то глянул прямо на собеседницу. Она не смутилась.

– А я не девчонка и не болтушка.

– Кто же ты? – удивился он, и девочка вполне серьезно ответила:

– Не знаю. Только я и сама девчонок, кроме мамы, не очень люблю…

Мальчик недоверчиво пожал плечами, покрутил себе ухо и только после этого сказал:

– Уж если так, то давай, – и предложил ей свою крепкую не по годам ладонь. – Боряныч.

– Боряныч?! – она искренне и простодушно удивилась. – Это что, твое отчество? А имя?

– Борян.

– Я буду звать тебя Борисом.

– Нет, не надо, – он покачал головой, – я привык Борянычем, меня и отец так зовет.

– Хорошо, – поспешно согласилась девочка. – А меня – Лиля.

– Лия?

– Лиля, – поправила она. – Ли-ля. А что?

– Лия, – повторил он и отпустил ее ладошку.

– Боряныч, что с тобой, а? – встревожилась Лиля.

– Так, ничего… Мне пора, я пойду. – Он легко поднялся, тоскливо глянул в море и пошел прочь.

Лиля осталась одна. Ей стало горько, так горько, что она вновь сознавала себя безнадежно больной. Надо было подниматься, спешить в санаторий, пока, вероятно, не хватились, а сил не было. Хотелось опрокинуться лицом в траву и навсегда остаться здесь – на краю земли…

* * *

Дома была мама – лучшая в мире мама. Приходили из школы ребята, они увозили ее в коляске по гранитному берегу Невы в тенистый сад. Она привыкла к постоянному окружению, к городскому шуму здоровой жизни. А здесь, в санатории, все больные, поэтому непривычно и тяжко. В письме мама обещала приехать через две недели, а пока тоскливо: ночью снятся плохие сны, и Лиля просыпается задолго до подъема. За окном еще пепельно-серо, когда она уже читает, а чаще – рисует. Первое время, чтобы не тосковать в одиночестве, Лиля пыталась уснуть, но с тех пор, как увидела мальчика с ластами, с маской и трубкой, который прошел мимо окон и на второй день, и на третий, с тех пор она уже не пыталась уснуть – ждала… Каждое утро, сокращая путь, он проходил через двор санатория к морю. Мальчик всегда бывал свеж и бодр. Лиля не задумывалась, куда и зачем он спешит, ее даже не интересовало, здешний он или отдыхающий. Радовало то, что он есть на земле и что каждое утро спешит к морю. Она так быстро привыкла к нему, так улавливала его состояние и настроение, что однажды утром тотчас поняла: что-то случилось. В его походку вкралась неуверенность. А еще через день уже как будто полчища грусти и горечи бессовестно обрушились на него. И Лиля решила помочь мальчику. Но как помочь и чем – она не знала.

В тихом восходе, когда не только больные дети, но и дежурные нянечки мирно спали, Лиля вышла из зеленого санаторного флигеля. Ей казалось, что она непременно должна дойти. Но уже во дворе Лиля поняла, что не так-то просто будет одолеть расстояние, – до моря шагов, наверно, двести! Дрожали руки, а она всего лишь пересекла дворик и подходила к морской калитке.

На крылечко флигеля вышла заспанная няня. Женщина привольно зевнула, да так и осела с открытым ртом. Лиля в это время задела костылем за ракушковую дорожку – и упала.

– Ба-атюшки, – охнула нянечка и, растерянно оглядываясь, поспешила на помощь. Она так смешалась, что была в состоянии повторять один и тот же набор слов: – Куда же это ты, родненькая, батюшки, ушиблась, родненькая…

Не по годам легко она подхватила Лилю на руки. В палату внесла тихо, уложила тихо, вытерла ей лицо и руки и только тогда, как будто заискивая, сказала, клоня голову набок:

– Ты, дочка, врачу не говори… А я тебе грушу принесу.

– Нет, нет, никогда не скажу, – живо согласилась беглянка, и губы ее задрожали.

Весь день Лиля заставляла себя лежать, чтобы сберечь силы к следующему утру…

И утром Лиля дошла. Она не упала, остановилась за спиной Боряныча и с трудом выговорила:

– Здравствуй, мальчик. – Ей казалось, что он поднимется навстречу, улыбнется, скажет: «Здравствуй» – и, как бывалый товарищ, протянет руку. Но мальчик молча поднялся, прихватил свои плавательные снасти и быстро ушел по берегу моря.

А потом Лилю несли на носилках и укоряли за нарушение режима. Но она не плакала, хотя и думала, что теперь-то все пропало: будет строгий надзор и ей никогда не выйти за калитку. Да и надо ли за калитку! Обидел – злой мальчик. И все же она не хотела знать его злым. Уже к вечеру Лиля простила мальчика, оправдала его… И появился новый план: утром бежать через окно – не увидят!

Одного не знала Лиля, не догадывалась об одном: добрые врачи все знали и, посовещавшись, уже разрешили ей дерзкие «побеги», так что можно бы и через двери. Не ведала она и того, что из кустов ириса за ней терпеливо наблюдала нянечка. Не знала девочка хитростей взрослых, поэтому и замирало сердце, как у разведчицы военной поры…

И вновь сухое шуршанье по траве, и опять он встретил недоброжелательно – и опять ушел, хотя и после знакомства.

Но на этот раз ушел не совсем. Смущенный непонятным знакомством, Боряныч скоро возвратился.

– Ты что плачешь? – спросил он строго. Она молчала, и вздрагивали ее плечи как будто от смеха. Боряныч нахмурился и ниже склонился над Лилей: – Ты что…

* * *

Он никогда не был врагом девчонок, но и не дружил с ними. Слыл драчуном, рос молчаливым и хмурым, поэтому уже в первом классе его прозвали Баранычем, а потом он стал на всю жизнь Борянычем. Но и прозвище не изменило его характера. Больше всего на свете он любил отца и море. Иногда одиночество угнетало, но мальчик научился думать и мечтать самостоятельно. А разговаривал он со всем тем, что его окружало.

Летом Боряныч просыпался рано, когда еще пеленались в тумане предгорья, когда город, освеженный ночной влажностью, спал, а солнце не вывернулось из-за горизонта.

– Ну, привет, – шепотом говорил он умывальнику. – Как температурка? – и пальцем осторожно нажимал на бронзовый дудок.

– Так, так, опять ты раньше меня поднялся, – выговаривал он петуху, который любил оставлять нашест ни свет ни заря. Петух в ответ гортанно хрипел – даже он соблюдал тишину! – щелкал клювом, клонил набок голову, затягивал пеленой один глаз и подбирал под себя когтистую лапу, как будто говоря: «Ну, продолжай, продолжай – слушаю».

Боряныч быстро собирался, выходил за ворота и только тогда облегченно и шумно вздыхал. На улице не надо было бояться, что потревожишь отдыхающих квартиросъемщиков. Это закон. Хотя отдыхающие вообще Борянычу не нравились – все золотые пески и город они превращали в свалку… К больным особое отношение: на них нет обиды и гнева. Больные обычно казались Борянычу настолько слабыми и беспомощными, что невольно рядом с состраданием было и отвращение – это неприязнь здорового ко всему, что связано с больницей и смертью.

А тут эта девчонка, да еще и плачет.

* * *

– Ты что плачешь?! Что-нибудь случилось? – повторил Боряныч.

– Случилось, – не открывая лица, в ладони ответила Лиля. – Ты ушел…

Это уж совсем не понравилось. Он усмехнулся, но тотчас пожалел об этом: сколько же боли и негодования было в ее коротком взгляде. И Боряныч поспешил оправдаться:

– Я вот и пришел… я ведь не плачу.

Теперь Лиля усмехнулась. Подняв на него свои круглые серые глаза и мягко распустив в улыбке большой рот, она сказала:

– А ты разве умеешь плакать?.. Ты такой сильный. – И она запросто, восхищаясь, потрогала его руку чуть повыше локтя.

Боряныч даже брови перекосил.

– Ты зачем так рано выходишь? Зачем? – беспощадно повторил он.

– Я думала, значит… я думала, что с тобой что-то случилось – ты уже целую неделю хмурной.

Боряныч так и вспыхнул:

– А ты откуда знаешь?!

– Откуда-откуда – из окна. Я по утрам тебя вижу. – И, чтобы доказать правдивость своих слов, Лиля поспешно добавила: – Я тебя даже рисовала! – Она запустила руку себе за пазуху и вытянула оттуда осьмушку ватмана. – Вот – это ты.

Боряныч хмыкнул и оценил сдержанно:

– А что – похож, только очень уж здоровый, как Атлант.

– Моя мама художница, она и меня учит… Хочешь, я тебя акварелью нарисую?

– Нет… что-нибудь другое.

Небо было облачное и удивительно прямое. Море спокойное и глянцевое, точно отутюженная скатерть под пленкой. Мягкая волна подкрадывалась к берегу, игриво накатывалась и отливалась сонно. Ребята и не заметили, как оба приумолкли. Первым очнулся Боряныч. Он поскреб пальцами затылок и спросил рассеянно:

– А где твоя мама… она что рисует?

– Мама, – механически повторила Лиля, – мама в Петербурге. Она иллюстрирует… рисует картинки для детских книжек, но мама умеет рисовать все… Боряныч, а почему ты такой… не такой – загрустил что?

Боряныч уже собрался с ответом, когда послышались за спиной шаги. Оба оглянулись: няня. Ей надоело сидеть в кустах, она шла решительно, и Лиля содрогнулась в ожидании упреков.

– Боряныч, – шепнула Лиля, – ты завтра придешь?.. Я обязательно убегу.

– Ли-лич-ка, – неожиданно добро запела няня, – детка, пойдем. А то врач узнает.

– Приду, – шепнул Боряныч.

– Раз-два, три-четыре, – доносилась спортивная радиокоманда из санаторного дворика.

* * *

И пришло новое утро. И похрустывала под костылями ракушковая дорожка, шуршала жухлая трава, опаленная южным солнцем, и вновь от напряжения Лиля кусала губы. Когда же она вышла из-за кустарника на берег, то на мгновение растерялась – Боряныча не было. Однако на его месте лежала одежда.

Лиля уже сидела на берегу – и дыхание восстановилось, когда сказочно вдруг появился Боряныч: плечистый, крепкий – можно было подумать, что ему не пятнадцать, а восемнадцать лет, – он впервые спокойно улыбался. Рыбьей чешуей, синевато-белым пламенем горели на нем капли моря. Маска на лбу, как шахтерская лампа, над головой трубка, в одной руке ласты, в другой – краб.

– Боряныч, здравствуй! – радостно встретила его Лиля. Она смотрела на него и восхищалась им, наверное, как художница.

– Привет, это мы, – чинно ответил Боряныч. – Изловил краба – вот. – И он посадил его перед Лилей в маску. Раскорячившийся на клешнях, краб был велик и грозен.

– А он гордый, – оценила Лиля. – А его погладить можно…

– Прихватит! – Боряныч и перехватил ее руку. Лиля знала, что крабы щиплются до крови, она и не решилась бы гладить краба, но испуг и предупреждение Боряныча точно обласкали ее. Он понял это и смутился. И чтобы не выдать себя, быстро начал одеваться.

– Маленький, хорошенький, кусака, – поглаживая прутиком кремнистый панцирь краба, повторяла нараспев Лиля. А краб прислушивался, выкатывая перчины глаз. – Боряныч, Боряныч, а он понимает!

– По-моему, нет. – Боряныч присел рядом.

– А по-моему – понимает. Вот смотри. – И Лиля продолжила, как с маленьким ребенком: – Крабик, а в море хочешь?..

И точно: краб насторожился – и застучал клешнями по стеклу маски.

– Ну, что! Видишь – понимает! – возрадовалась Лиля.

– Может, и понимает, – нехотя согласился Боряныч. Лиля посмотрела на море, на краба и сказала, отбросив прутик:

– Мне его жаль… отпусти его в море… Постой, постой, – тотчас спохватилась она, – я его нарисую…

Лиля рисовала, краб терпеливо позировал, а Боряныч одиноко, смотрел в море.

– Вот и крабик останется с нами, на бумаге. Он будет нашим другом – хорошо?.. Боряныч, как бы это, ну, скажи, почему ты тогда загрустил?

И обреченно опустился он на землю, сложил ноги по-восточному калачиком и на какое-то время замер, задумался.

Он всегда любил море, как страстные охотники любят лес. Они любят его и знают до тайности, о любом звере могут говорить как о разумном по-человечески существе – и в то же время идут в лес с ружьем и не могут не убивать. Для них не убивать – значит утратить чувство любви к лесу вообще. Мальчик охотился в море.

– Я не помню, когда научился плавать. Научил меня папа, – начал он. – А папа – Морской Волк, так его называли знакомые. Когда-то на спор, со связанными руками он переплыл залив от пирса на Бимлюк – двенадцать миль. Это теперь отец и на море не ходит. – Боряныч досадливо усмехнулся. – Моя мать – ого! – она сделала из него скифа…

– Разве можно о маме так говорить, Боряныч!

– Я понимаю… так нельзя, но ты всего не поймешь, потому что ты маленькая и девчонка.

– Я не маленькая, – капризно возразила Лиля. – Я тоже большая и все понимаю… и мне скоро тринадцать лет.

– Ты – маленькая, – упрямо повторил Боряныч. И Лиля не стала возражать, она не хотела перечить…

– Мне никогда не давали денег, правда, отец иногда подсовывал мелочишку. Но, не думай, все это, – он кивнул на маску, трубку и ласты, – я купил на собственные. Отец научил меня доставать деньги из моря. Он раньше говорил: «Денег в море кадка, была бы ухватка – ныряй и бери». Я мечтал о подводном ружье, об охоте с аквалангом. И я купил ружье…

Утро было погожее. Вода чистая и как газированная. Ведь не случайно отец говорил сыну: если даже верблюд плюнет в море, оно не станет грязнее, а верблюд чище.

– Косяки выходят рано на лежку под солнце. Я взвел ружье – это было вон там, налево. Метрах в ста от берега в окружении камней илистая желтоватая поляна. Я тихо поплыл туда…

Поляна как будто колебалась, жила, устланная лобанью. Выстрел, вслед гарпуну буравчиком закипела вода – и через минуту Боряныч подвесил к поясу рыбину килограмма на три.

– Дно уже плохо просматривалось, когда я решил обойти косяк, чтобы надвигаться в сторону мели. Но косяк беспорядочно метался – чем-то напуган. Поглубже вдохнул и нырнул в атаку. Но оказалось глубоко, наконец я выстрелил – и промазал. Но ружье не дернуло из рук, как это случается, когда промажешь, – значит, гарпун достал какую-то цель. Я выпустил отяжелевший воздух, пошел вверх и только тогда понял, что гарпун мой засел: может быть, между камней или в топляк вонзился. Я рванул ружье – бесполезно, капроновый тросик не оборвать: ружье мое пошло на дно. Я задыхался, в глазах как будто лопались кровяные шарики, в голове с болью стучало. Выплюнул изо рта трубку – и теперь уже нахлебался… А потом, потом я просто тонул, – горестно продолжал Боряныч. – Я понимал, что тону, но кто-то выталкивает меня на поверхность. Когда же наконец я хватил воздуха и в глазах прояснилось, я опять начал тонуть – от страха, потому что рядом увидел…

– Акулу, – в страхе прошептала Лиля и даже дыхание не могла перевести.

Боряныч грустно улыбнулся:

– Нет, к нам акулы не заходят. Я увидел дельфина… Он поднырнул под меня и вытолкнул на воздух.

– Ну а дальше что, дальше… – Лиля и не замечала, что трясет Боряныча за руку.

– Что дальше… дальше просто. Когда я сам мог держаться на воде, он носился вокруг меня – скрипел, свистел и радовался. Потом он замер передо мной, посмотрел на меня прищуренными глазками и как человек улыбнулся… Я еле плыл. Он провожал меня до мели. Когда же я встал на ноги и снял маску – он как торпеда пронесся на глубине, выпрыгнул из воды, свистнул и ушел в море. Одно заметил я, что правый грудной плавник у него белый…

* * *

Случилось это месяц назад. Был день как день, море как море, люди как люди – и только Боряныч переживал свое непредвиденное перерождение. Все произошло как будто во сне, и только отсутствие ружья заставляло верить случившемуся. Боряныч потерялся. То он бездельно бродил по улицам, то возвращался к морю, а когда все-таки осознал беду реально, ткнулся лицом в землю и заплакал.

Несколько дней он боялся моря, не ходил даже на берег. Несколько ночей его мучили кошмарные сны. Но как ребенок, который, решив, что он кровно обижен матерью, после нескольких часов отчуждения почти насильно заставляет себя забыть обиды и со слезами раскаянья и прощенья бросается в объятия к матери, так и Боряныч в одно утро, пережив сиротство, бросился к морю. Бежал он от дум, от снов, от одиночества и от горя, чтобы еще раз присягнуть морю в своей верности. И как растроганная мать принимает в объятия очищенного страданиями ребенка, так и море приняло мальчика.

* * *

Они лежали на берегу лицом к морю.

– Я ведь никому об этом не рассказывал, – Боряныч покачал головой, – никому, тебе первой… А когда я снова вот отсюда увидел Ваву…

– Какого Ваву? Ты мне не говорил о Ваве.

– Вава, ну это и есть дельфин. Мне отец рассказывал: когда он служил моряком, то их торпедный катер часто сопровождали два дельфина. Один из них – с белым плавником. Шустрый такой, и моряки прозвали его Вавой. Почти два года они появлялись возле катера. Привыкли и даже рыбу брали из рук. И вообще, Лиля, настоящие моряки дельфинов не обижают. Дельфины помогают людям в беде… А потом подругу Вавы, Лию, убили промысловики – и Вава навсегда ушел в море. С тех пор прошло уже много лет. И вот, видишь, Вава и меня выручил…

И Боряныч вновь рассказывал о том, как ждал он дельфина и как однажды он приплыл, как узнали они друг друга и обрадовались, как они купались и играли с ним. И так изо дня в день, каждое утро.

– А потом он не приплыл, помнишь, тогда… И до сих пор его нет. Что-то с ним случилось… Ты любишь море?

– Не знаю… Я небо люблю.

– Ты что улыбаешься?

– Потому что мне хорошо: мы вдвоем – и солнце взошло…

– Как ты думаешь, жив он?

– Вава? Точно.

– Он мне всегда казался человеком – бывал и грустным и веселым. Когда грустил, ему нравилось, чтобы я его гладил. Иногда он горестно закрывал глаза и плакал. Дельфины все понимают и даже говорят. Они умные, как люди, и добрые. Обезьяна по сравнению с дельфином – дура… Только теперь он не приплывет.

– Как это, Боряныч! – вдруг возмутилась Лиля. – Он приплывет, вот увидишь!.. Надо только верить – и тогда все будет хорошо. Настоящий друг не забудет, не оставит в одиночестве… Мы будем думать о нем – и он приплывет. Может быть, он в Индийском океане – погостит там и приплывет. У него сигнализация, услышит нас – и приплывет…

– Когда я опаздывал, он ждал меня вон за той волной. Я громко кричал: «Вава, плыви сюда!» – и он подплывал к берегу.

– Вот здорово, Боряныч!..

– Лиля, пора идти, – неожиданно ворвалась песня няни, так что оба вздрогнули.

– Не пойду, – с досадой огрызнулась Лиля.

– Тогда я скажу врачу.

– А я и спрашивать не буду… – Лиля спохватилась и уже тихо сказала Борянычу: – Возьми «Море» и краски, завтра принеси – я дорисую.

Боряныч ответил смущенно и сухо:

– Мне все равно, но завтра, может быть, я и не приду.

Но Лиля верила, что он придет – и не только к Ваве, но и к ней.

Утром не пришла Лиля. Далеко проснулось солнце, ближе – проснулся город, еще ближе – море, а ее не было. Боряныч пытался убедить себя в том, что у него просто плохое настроение, однако тревогой обволакивало все плотнее. И наконец он побежал в санаторий.

Окно было приоткрыто, из палаты доносились приглушенные голоса. Боряныч, притулившись под окном, прислушался.

– …тебе вредно волноваться. Не забывай, что ты в санатории. Здесь режим, здесь ты проходишь курс лечения. С вечера у тебя поднялась температура, ты переутомилась. Тебе надо отдохнуть, успокоиться. И плакать не надо.

– А я и не плачу, – ответила Лиля. Боряныч от удивления чуть не кашлянул. Он ожидал слезливости, болезненности, но услышал голос надежного друга – и ни капли слез.

– Но ведь ты плакала, – наверно, стараясь обезоружить, настойчиво повторила собеседница.

– У меня умерли друзья – медузка и крабик. Несколько дней они жили в литровой банке.

– Таких друзей можно принести сегодня же. У нас этого добра хоть отбавляй.

– Нет, – твердо прозвучало в ответ, – это наши… мои друзья, а друзья не повторяются.

После паузы собеседница ответила менее строго и внушительно:

– Ты это очень хорошо сказала: друзья не повторяются… Но запомни, не повторяются и прожитые дни. Нельзя добровольно омрачать жизнь, иначе вся она может превратиться в ночь. Я врач и вижу, что тебе необходимо отдохнуть, чтобы новый день был бы для тебя вдвойне радостным. Ты согласна?

– Да, я буду лежать.

– Вот и хорошо…

Мягко в притворе стукнула дверь. Помедлив, Боряныч заглянул в окно. Лиля лежала высоко на подушках: лицо строгое, глаза закрыты.

– Лиль, – позвал Боряныч и шире открыл окно. Она вздрогнула, брови сошлись, розовым зайчиком на щеке запекся румянец.

– Боряныч?.. Он приплыл?

Боряныч молча покачал головой: нет.

– Ты все слышал? – спросила она, и губы скривились.

– Что слышал? Я только подошел. Ты что, заболела?

– Чепуха, – уклонилась Лиля, – как всегда. Новая лечилка – сегодня мне нельзя. – И вдруг она встрепенулась: – Иди, Боряныч, иди к морю! Я буду думать о тебе и о нем, лежать и думать. – И она отвернулась лицом к стене.

– Лиля…

– Не надо, а то я заплачу, – предупредила она. – Иди. – И Боряныч впервые подчинился…

* * *

Впервые за последний месяц Боряныч уплывал далеко к горизонту. Он по-прежнему легко и толково работал ластами и медленно перед собой разводил руками море. Зеленоватая вода просматривалась отлично, дно казалось близким. А вот и солнце из утреннего облака брызнуло косыми лучами. В мгновение все преобразилось – живыми солнечными клетками покрылось дно.

Студенистые медузы абажурчиками висели бесконечной полосой. Они спокойно раскачивались, шевеля своей мягкой бахромой, под которой беспомощно ютились рыбьи мальки.

«Со дна медузы как Млечный Путь», – подумал Боряныч и поднырнул под колонию медуз.

На золотом от солнца квадрате сцепились два краба-песчаника. Они, казалось, неуклюжи и медлительны, однако таскали друг друга не на шутку. Боряныч набрал воздуха – и голубые ласты зеркально блеснули на солнце. «Метр, два, три, пять с половиной», – условно отсчитал Боряныч, когда руки коснулись дна. Драчуны не обращали внимания, они яростно работали клешнями. Поняв опасность, они расцепились, и четыре клешни застыли в боевой готовности. Еще секунда, и они оба кинулись на руку. Боряныч щелкнул одного по панцирю, другого по клешням. Первый моментально зарылся в песок; второй не унимался – преследовал трусливого врага. Наконец получив по загривку, и этот опомнился: боком, боком – и наутек.

Потом пожаловал морской кот. Распустив свой круглый хвост с кинжальчиком на конце, он лениво играл краями крылатых плавников, точно камбала, уставив оба глаза кверху.

К берегу погреться прошел косяк кефали.

Зачастили кустики морской капусты. Теперь Боряныч плыл совсем медленно то вправо, то влево, огибая полукруги. Есть! – и ловец скользнул ко дну. Рядом с кустиком капусты зарылась в песок витая раковина. Буравчиком торчал ее панцирный хвостик. Улитка спряталась, надежно затворив за собой дверь.

«Вот это рапан!» – восхитился Боряныч. Цветистая раковина – в две ладони!.. Солнце пекло вовсю, когда Боряныч закончил самое неприятное дело – выгнал улитку из ее собственного дома. Внутри домик был красновато-желтый, покрытый эмалью. В такой раковине вечно шумит море…

Кровать пустовала – Лиля на процедурах. Боряныч положил раковину на подоконник рупором в палату – и мгновенно исчез.

* * *

– А может быть, дельфины и люди были когда-то братьями и понимали друг друга… Может, у них в море свои города, свои рыбьи государства.

– Я же тебе говорил, что рыба только рыба, а дельфин – млекопитающее животное. Для них рыба, как и для нас, – пища. И не путай рыбу с дельфином.

– А может быть, дельфины были людьми? Только одни на суше, а другие – в море!

– Думал я и об этом. Даже представлял, что после какого-нибудь всеобщего бедствия на части земли не стало пищи. И вот сухопутные предки стали доставать пищу из моря. Тысячи лет они питались морем и постепенно перешли в морских обитателей. А с воздухом все равно не могут расстаться. Дельфину воздух, как и человеку, необходим.

– Вот, надо приучать дельфинов к земле, и тогда через много-много лет они будут разгуливать по суше.

– Нет, это сказка, – Боряныч вздохнул. – А вот научиться бы разговаривать с ними – это да.

– Это да! – подхватила Лиля. – Тогда сказал бы: друг мой, Вава, принеси мне вот такую рыбину. – И руки развела в стороны. – А он бы ответил: сейчас, а ты, Боряныч, сбегай за яблоками для моей дочки.

– Если бы люди любили дельфинов так, как дельфины любят людей. Сколько их перебили – и все из-за какой-то технической смазки. Знаешь, отец рассказывал, что многие промысловики бросали работу, уходили, потому что это убийство…

Чтобы отогнать нежеланную печаль, Лиля неожиданно засмеялась:

– Боряныч, Боряныч, а вот бы здорово: разбежаться и прыгнуть с этого берега в море – и на время превратиться в дельфина! Вот тогда все можно бы узнать! – Но тотчас и сказала с тихой грустью: – Мне так хочется потрогать море…

– Потрогать? В чем же дело – пошли.

– Как? Я ведь не могу…

Боряныч оглянулся по сторонам: никого.

– Хочешь, я донесу тебя? – решительно предложил он…

Один Боряныч ящерицей скользнул бы вниз по обрыву. Одного вел бы инстинкт. Но когда вмешались разум и ответственность, то спуск представился почти невозможным. Каждый много раз испытанный на прочность выступ грозил вырваться из-под ноги.

«Вот здесь не сорваться бы», – только подумал Боряныч, как из-под ног сорвался к морю небольшой камень. Они обмерли – и качнулись. В какой-то момент камешек показался роковым обвалом. Но ничего – тихо. И снова осторожная нога скользнула вниз…

Устроились на отшлифованной морем каменной плите – она полого выходила из воды, и даже незначительная волна, накатываясь, грузно подпирала ребячьи ноги. Оба молчали, не могли отдышаться после спуска. Наконец глянули друг на друга и улыбнулись.

– Во-он моя волна бежит: вот, вот, вот она! – И Лилина волна мягко накатывалась на ноги.

– Не застудись, – предостерег Боряныч. Но Лиля с горькой усмешкой лишь отмахнулась. – Вот тебе и море. Давай выздоравливай – плавать научу. За крабами будем нырять.

– Нет, этого никогда не будет.

– Не будет, не будет! – огрызнулся Боряныч. – Сама же и говорила: если сильно верить и хотеть, то все сбудется.

– Значит, я пока не научилась так сильно верить и любить, – задумчиво ответила Лиля…

Они замолчали. Казалось, что обоих охватило грустное раздумье. Однако грусти не было. В их еще детских и чистых душах творился непонятный им праздник, и этим непонятным они были поражены. На время они даже забыли дельфина Ваву, который помог им узнать друг друга и подружиться. Они даже не понимали, о чем каждый из них думает в своем молчании. А думали они обо всем: и о бескрайнем море, и о бесконечно высоком небе, и о не менее бескрайней предстоящей жизни, и о дружбе людей, и даже о любви… Об одном они не думали: как будут взбираться на крутой берег – какое теперь это имело значение! Ведь друзья рядом и счастливы.