Наверно, старший воспитатель обратил внимание, что при всей моей суровости ученики тянулись ко мне. И когда уже в октябре воспитательница отказалась от неуправляемого пятого класса, меня и пригласил старший к себе в кабинет, предложил по совместительству быть воспитателем, для начала на полставки, в послеобеденное время. Для меня это была неугодная новость: я даже не представлял, что значит воспитатель, да еще и неуправляемого класса.

Что-то посоветовали, дали какую-то программу. А в общем, было понятно, что я должен был исполнить роль «железного воспитателя».

Самого меня в военное и послевоенное время воспитывала улица. В дневной школе учился всего четыре года, а потом работа на заводе. Тем не менее до ареста был я добродушным человеком, а после – стал замкнутым и даже суровым… Что же до воспитательной практики, в лагере я прочел «Педагогическую поэму» Макаренко. И вся его система вызвала во мне такое отвращение, что другие его сочинения я и в руки не брал до сегодняшнего дня. Мне казалось, что он из блатных и шпаны, из пореволюционных сирот воспитывал идейных разрушителей. Так с таким мнением я и остался на всю жизнь.

А тут воспитатель с большим стажем, уже пожилая, решив бежать на пенсию, на прощанье говорила мне и советовала:

– Сергей Федорович, слава Богу, избавляюсь от этого класса – впервые такой! Будьте строже, иначе подомнут. Поверьте моему опыту: наказывайте, наказывайте и наказывайте – единственное спасение…

А пятиклассники встретили меня с восторгом, хотя это не помешало им во время тихого часа подраться с соседями и разбить ночную лампочку.

На самоподготовке говорю:

– Вы что же, друзья мои, хотите, чтобы и я ушел от вас по своей воле или по воле директора?

– Сергей Федорович, не хотим! – пропели в несколько голосов.

– Но ведь если вместо тихого часа у вас будут драки и битье лампочек – этого не миновать.

– Сергей Федорович, – как будто жалуясь, сказал Пастухов, крупный переросток, – мы ведь не первоклассники, чтобы спать. И все-то не спят – кто чем занят.

– Так что же делать?

– Не знаю. – И он с ухмылкой пожал плечами.

Тогда-то мне и пришло на ум первое организованное нарушение режима.

– Хорошо, кто все-таки не против во время тихого часа поспать или просто полежать – поднимите руку.

Ни одной поднятой руки, все ухмылялись. Сам я ночами готовил контрольные работы, много читал – и с удовольствием поднял бы руку за тихий час, но мой режим никого не интересовал. До этого я побывал и у девочек: все они что-то зашивали, пришивали или гладили в хозяйственной комнате. Вывод напрашивался один: этот час надо занять чем-то для отдыха.

– А что, давайте в это время устраивать литературно-музыкальный час.

– Это как? – спросил староста класса.

– Будем читать вслух любимые стихи, слушать музыку.

– Скучно, – тотчас оценил Пастухов.

– Будет скучно – другое придумаем. С завтрашнего дня и начнем. Стихи, скажем, об осени, можно прочитать, а лучше выучить наизусть, но чтобы от души, с выражением. А может быть, кто-то сам стихи пишет.

– О-го-го-го! – отозвались без малого все. На это я не обратил внимания.

– Захотим, прочтем повести Пушкина или рассказы Чехова. Лиха беда начало. Вот и начнем.

Переглядываются, усмехаются – и молчат.

– Вам задание: вспомнить или найти стихи об осени по своему вкусу. Завтра и займем час отдыха…

Пора было собираться на самоподготовку в класс. А я отправился к старшему воспитателю. Просил проигрыватель и несколько пластинок по моему выбору. Хайрула Утюгенович, обрусевший казах, хитровато щурясь, спросил:

– А для какой необходимости?

И я ответил, что тихий час нередко превращается в час безобразий, пояснив, каким образом хочу организовать отдых.

– Действительно, с тихим часом – не только у мальчиков, но и у девочек – головная боль. Попытайтесь, только вряд ли что получится. – Он выдал мне проигрыватель, я выбрал несколько пластинок: Чайковского с «Временами года», Римского-Корсакова, Глинку с музыкой к «Руслану и Людмиле», другие не запомнил.

Но уже в тот же вечер, в ту же ночь я понял, что замыслил невозможное: во-первых, пятиклассники – все-таки неорганизованные друзья; во-вторых, завтра ничего они мне не прочтут и даже не найдут; в-третьих, ежедневно такие часы проводить нельзя, максимум два раза в неделю, а то и один раз. Дома у меня были избранные Пушкина, Лермонтова, Кольцова, Есенина и что-то из современных поэтов. Решил поступить так: начать с Есенина самому, а Пушкина предложить для ребят – помечу, пусть выбирают, переписывают, учат наизусть к следующему часу, который вместе и определим – когда? И оказалось, я правильно предугадал: стихи нашли из учебника, да и то никто не выучил наизусть. Предложил прочесть: читали сбивчиво, торопливо, так что слушатели посмеивались.

– Молодцы, ребята, – похвалил я их. – Но сегодня я сам почитаю вам стихи Сергея Есенина, предупреждаю, только для начала… – Доступно, как мог, рассказал о поэте: кто он, откуда и почему так мало прожил – его убили. – Но остались его изумительные стихи, которые до сих пор не собраны и не изданы в нескольких томах. Стихи у него разные, их много, но сегодня мы послушаем стихи об осени.

И, не раскрывая книги, прочел им четыре первых строки:

– Так вот, ребята, сердце или душу могут успокоить родители, товарищ или друг, может успокоить и музыка, которая неощутимо входит в наше сердце и сознание…

И я включил проигрыватель с «Временами года» Чайковского. Включил на такую громкость, чтобы только-только было слышно, и, приметив, что они вслушиваются, начал читать не во весь голос:

И это стихотворение я не прочел до конца. Но когда закончил пятиклассники мои как будто разом вздохнули. А музыка продолжалась, я читал и читал выбранные заранее стихи и даже не услышал, как в дверь проник Хайрула Утюгенович и присел на стул за моей спиной.

Зная, что пластинка проигрывается минут двадцать – двадцать пять, я и закончил свое чтение с отключением музыки. Затем мы договорились, что литературно-музыкальный час будем проводить дважды в неделю – час я читаю, час они. Я оставил им стихи Пушкина с рекомендацией выбора. Их следовало прочесть или выучить наизусть в музыкальном сопровождении. Мы даже не говорили о том, интересно или нет, восприняли как урок.

Когда же я свернул проигрыватель и пошел в классную комнату, чтобы закрыть музыку в шкаф, вышел со мной и старший воспитатель.

– Поймут ли, Сергей Федорович? – спросил он.

– Пусть впитывают, – говорю.

– Ты только им «Москву кабацкую» не читай.

Я усмехнулся и промолчал. А он предложил:

– Заходи ко мне, покурим.

Как я и предполагал, разговор продолжился:

– Завтра весь интернат будет знать о твоей затее… А на следующий час придут все твои девочки в спальную к мальчикам.

– Что же из того? Пусть приходят.

– А вот этого допускать нельзя.

– А если не придут…

– А если придут, тогда что? Рассаживать на кровати? Может быть, в классе?

– Нет, необходима иная обстановка – это же не урок музыки. А в классе холодно – и без того надоедают им классы.

– Хорошо, у нас есть классная комната, планировали для занятий на музыкальных инструментах. Там есть небольшой стол, стулья, добавить еще десяток – все и разместятся…

Так и решили в случае необходимости. Действительно, в назначенный день пришла часть девочек с претензией, а почему это не у нас – чем мы хуже?

Общими силами провели и Пушкинский час. После этого стало ясно, что всех их надо учить читать стихи, хотя бы соблюдая паузы, знаки препинания, и вкладывать в чтение частичку души. И дело, казалось, сдвинулось. На педсовете старший воспитатель отметил как удачное мероприятие в тихий час. Но слишком скоро меня подстерегало очередное нарушение режима и педагогических правил.