Темными хвостами волочась по отдаленным полям, навстречу наплывала тяжелая туча. Дождя нет, но слышится, что он вот-вот должен хлынуть и напоить без того напоенную землю. Июнь был по-осеннему холодный и дождливый.

– Что случилось, девочки?

Мне не ответили, да и без ответа все было ясно.

– Ну, вам не везет в полном смысле этого слова.

В стороне, на грунтовой обочине дороги, мирно в оглоблях дремала серенькая кляча: седелка съехала, дуга из гужа вывихнулась, хомут рассупонился… На возу стояло три плетенки и два корыта с мокрым серым бельем. Там же, нахохлившись, сидела девочка. И трудно было сказать, о чем она думает, но только не о белье и не о том, что распряглась лошадь: лицо ее ничего не выражало.

Вторая с кнутом в руке стояла поодаль на дороге: что-то недетское было в ней – словно хищная птица. Казалось, позволь – засекла бы она ни в чем не повинную клячу.

Третья – грудью уперлась в оглоблю, пытаясь вдавить в гуж конец дуги. Видно было, как дрожат от напряжения ее по-детски худые руки.

Все они лет по тринадцати, в одинаковых ситцевых в горошек платьях, босые и коротко подстриженные.

– Эх, силы мало, – посочувствовал я.

Дуга упала – девочка разжала пальцы, повернулась, и я почувствовал сердцем, что она вот-вот, сейчас, сию же секунду, хлынет тяжелой бранью и зарыдает. Но лишь закусила губу, и глаза безмолвно в слезах утонули.

– Далеко ли везти? – уже серьезно спросил я, затягивая чересседельник.

– В детдом, – оставаясь рядом, ответила она. Подруги не стронулись с места – обе они словно не замечали меня.

– Полоскали?

– На речке.

– Холодно?

– Надоело. Много.

– Ну вот и готово – порядок. – Я хлопнул лошаденку по ее плоскому боку – она вздрогнула.

– Спасибо, дядя, – просто сказала девочка, шмыгнула носом и улыбнулась всем лицом.

Та, которая была с кнутом, молча подобрала вожжи.

– Ну, Слива! – нараспев гикнула она. Но Слива, мотая башкой, по-прежнему стояла на месте. – Но, легавая!

Слива вздрогнула под кнутом, уперлась прямыми ногами, качнулась – и процессия двинулась.

Первая, нахохлившись, придерживала корзины; вторая с вожжами в руках правила – шла сбоку, по-мужицки покручивая кнутом и причмокивая губами; третья отстала, шла рядом со мной, глядя под ноги.

– Как живете-то? – спросил ее.

– Живем. Хорошо живем, – она улыбнулась.

– А что такие сердитые?

– Провинились… А на речке перессорились, – ответила девочка и прыснула, сдерживая приступ смеха.

Я хотел спросить, из-за чего же они перессорились, но она встряхнулась, запрокинула стриженую голову и пустилась догонять подруг – только локти взлетали к затылку.