Мы с Екатериной Викторовной шли, прогуливаясь, по Овражной улице. Дождя не было, но и солнца не было. Улица односторонняя, лицом к зеленому оврагу. Обычно на деревьях летом всякой каркающей и галдящей птицы тьма-тьмущая, но в этом году тихо – птицы улетели, говорят, в другое место. Уму непостижимо! Дома по Овражной привычные. Крайние двухэтажные, кирпичные, когда-то частные – последние сто лет многоквартирные. А между угловыми, двухэтажными, разносортные домишки, в каждом из которых уже знакомые лица.

Мы вышли к дальнему угловому дому, когда перед нами предстала девочка лет четырех: крупная, крепкая, в пестром платьице – и в носочках; широколицая, со строгим взглядом, она стояла на краю грязной лужи под уличной вишней. Когда мы буквально проходили мимо, она сказала требовательно настолько, что мы опешили:

– Где мои братья?! – и не шелохнулась, вперив на нас не по-детски строгий взгляд. В ответ на нашу медлительность повторила столь же настойчиво: – Где мои братья?!

Быстрее нашлась Екатерина Викторовна. Оказалось, что она знала девочку по ее матери.

– Танечка, – склоняясь, сказала она, – мы не знаем, где твои братья.

– Где мои братья?! – повторила девочка. – Они там? – и указала рукой в сторону Набережной. Понятно было, что она готова уже идти туда. Но Екатерина Викторовна предупредила ее:

– Ты туда не ходи. Их там нет. Мы были там – их нет.

– Где мои братья?! – повторила упрямо.

– Они придут. А ты иди домой и надень туфельки, нельзя в носочках по земле. Лужи и грязь. А братья придут, вот увидишь – придут.

Я отошел в сторонку, чтобы не мешать. Девочку удалось уговорить – она отправилась домой, чтобы обуться.

Все соседи звали ее Танькой. Братья у нее были шустрые – шести, семи и девяти лет. И Танька в их компании держалась на равных.

В другой день я прогуливался один и около того же крайнего дома увидел игру детей. Что за игра – не знаю. Но с криками: «Танька!» – они бросились врассыпную. Танька пустилась следом. Она скоро догнала, наверно, одного из братьев, прихватила за рубашку и так дернула на себя, что мальчик опрокинулся на спину. Танька прижала его к земле, причем молча. Он смеялся, пытаясь подняться, но Танька подминала его.

«Вот так Танька», – подумал я.