В ненастные дни на Набережной я приноровился отдыхать на крайней скамье. Причин две: рядом за оврагом чудесный по архитектурному решению и красоте Казанский собор, если закрыть глаза на разруху церкви внутри и запущенность снаружи, – и я не переставал любоваться мастерством зодчих Средневековья. Вход в зимний храм внизу, буквально в десяти шагах от волжской воды. В летнем храме, вверху, службы нет, внутри как будто расстреливали стены из орудий…
Средств на ремонт у церкви нет.
Вторая причина: скамья открыта для солнца. В ненастье я и старался уловить хоть малую возможность побыть на солнце. Выглянет из-за тучки – и мое. Мало этого, так еще можно любоваться и соборным храмом за Волгой.
Наверно, за мое постоянство был я награжден двумя сценами, весьма примечательными.
Пароходы с отдыхающими причаливали к Романову ежедневно: экскурсии водили для обозрения храмов, которые так и не могут оправиться от вандализма. Непременно экскурсовод проводил свою группу и по Набережной. И конечно же, задерживались напротив Казанской церкви за оврагом. Что-то экскурсовод рассказывал, на что-то показывал рукой, и затем группа шла по Набережной.
Я и раньше замечал эту кошечку дымчатого цвета с ошейником. Надо оговориться, в Романове кошки как будто специально ухоженные и гладкие, неторопливые и без страха. И эта кошечка не раз подходила ко мне, тростью я гладил ей бока – она оставалась довольной, хотя и не задерживалась. Но в этот ненастный день я наблюдал и другое: как только появлялась экскурсионная группа, тотчас появлялась и кошечка. И если опаздывала, то поспешно догоняла экскурсию. Ходила от одного к другому, терлась об ноги. Некоторые склонялись и гладили ее, и кошечка была по-своему благодарна. Если ее угощали чем-то, она благородно отказывалась и потряхивала передними лапками. Но особенно любопытно было наблюдать, когда ее начинали фотографировать, – она явно позировала: поднимала хвост трубой, поворачивала голову в сторону фотокамеры и на необходимое время замирала. Щелкали ее много, и кошечка была к этому готова. Ею восхищались.
Когда же группа продолжала свой маршрут, кошечка некоторое время шла впереди, но затем отставала и продолжительно смотрела экскурсии вслед. Возвращаясь, она проходила мимо меня независимо и спокойно.
И так кошечка с ошейником встречала и провожала каждую группу туристов, оставаясь равнодушной к прохожим, местным и отдыхающим.
Так же привычно подошла группа экскурсантов в сопровождении кошечки. Экскурсовод уже начала свой рассказ, когда к группе присоединился прохожий: был он в разбитой обуви, бедно одет и внешне истощенный, выпивоха со стажем. Лет ему, наверно, около пятидесяти, а то и за пятьдесят, хотя выглядел мужчина и того старше. Он смирно слушал, но когда экскурсовод завершила свой рассказ, вдруг звонкоголосо вмешался. Я невольно прислушался.
– А что же вы, сударушка, не все говорите?!
Экскурсовод отмахнулась рукой, как от назойливой мухи, и даже усмехнулась, как бы говоря: «Продолжай. Ведь не отступишься». А экскурсанты ожили, повторяя: «А что еще? А что?».
– Не рассказали, а что за крест одинокий перед колокольней. А ведь его поставили и всего-то в последнее время. Здесь, на бугре, перед колокольней, когда-то было кладбище. А власти хотели, чтобы люди вообще не думали о смерти. Вот и порушили: пригнали комсомольцев с лопатами, выворотили кресты и могилы перекопали. А ведь там до последнего времени хоронили. Сродники, чьи захоронения были там, и поставили общий крест. Вот и стоит… И эта ограда литая на Набережной с другого кладбища при церкви вывезена. Порушили могилы, а ограду сюда перевезли. Свою-то отлить ума не хватило… И колокольня – не просто колокольня. Одна-то дверь ведет наверх, чтобы звонить, а вторая – к захоронению нашего святого Онуфрия. Как об этом не сказать? Может быть, этим святым и город до сего дня жив. Город был знатный! О романовских полушубках, чаю, слышали? Отсюда они шли по всей России. Много чего было. Это теперь никакого дела – одна пилорама… Не рассказала, кума, и про самою церковь. Верхний-то храм внутри обезобразили донельзя, как только стены стоят – там и теперь службы нет. А внизу, что от Волги, там кое-как залатали – служба бывает… А раньше там расстрельный тупик был. Неугодных и расстреливали. Настреляли и замуровали этот тупик. Обнаружили… Вызвали из Ярославля власть, думали – расследовать станут. А они поглазели и приказали вновь замуровать… Как же об этом не рассказывать?! – воскликнул мужчина и понуро побрел к моей скамье. Экскурсанты погалдели и пошли, ведомые дальше.
А мы на скамейке познакомились. Оказалось, что он любитель-краевед, изнемогающий от болезней в одиночестве, Федор. А там, на кладбище возле колокольни, был похоронен и его отец.