«Да, да, именно так и было», – подумал Неверов и даже повторил вслух:
– Так и было.
Подумать только, как же все меняется и за короткое время жизни… Все так и было. А каким плодотворным оказался тот неспокойный год! Первое открытие поля…
Послышалось громыхание ведер, раз-другой глухо стукнула дверь.
– Это вы, Платоновна?! – окликнул Неверов, возвращаясь к копиям архивных документов.
– А то кто еще, больше-то, чай, и некому, – отозвалась Платоновна, сухощавая и даже крепкая пожилая женщина. – Андреич, чтой-то нам обстановку не везут?
– Привезут, Платоновна, к концу недели все привезут, – с усмешкой ответил Неверов и начал вскрывать вторую бандерольку…
Два года прошло, как после тяжелой болезни вдруг он увлекся родословной. Дело оказалось любопытным, а главное – доступным. Звание академика со столь звучными приложениями, как четырежды лауреат Государственной премии и трижды Герой Социалистического Труда, – устраняло любые помехи. Работники архивов, музеев и прочих справочных служб и учреждений добросовестно отвечали на любые запросы. А из областного архивного хранилища даже привезли подлинные писцовые и церковные книги села Сущево. Из всего исподволь и восстанавливалась хроника рода Неверовых.
Пятеро Неверовых были удостоены упоминания в «молекулярно-булавочной» летописи села Сущево.
Из личных записей церковнослужителя за 1652 год:
«Летось на селе объявился чужой отрок по прозвищу Вадим. Тать – не тать, отступник – не отступник, козак – не козак, аки язычник блудит по вдовам. Призвал к ответу. Кто таков? И чьего роду племени? Роду, баит, православного, а племени – не упомню. Прозываюсь Вадимом Веровым. Какой же ты, плут, Веров, ты есть чистый невер и сукин сын. Блуд сеешь… На то время занемог звонарь, и чтобы к делу был причастен, повелел отроку пономарить и служить исправно. – И еще нашлась запись, но уже в церковной книге: – Вадим, по прозвищу Неверов, звонарь милостью Божией. И рукама, и ногама за била подергивал, чем и превзошел всех в округе. Тридцать лет ублажал прихожан неповторимым звоном. Волею Божией преставился Генваря 1683 года по Р.Х.».
«Странно, – думал Неверов, – откуда явился этот «отрок Веров»? Хотя бесспорно, что с этого самого Вадима и начались Неверовы».
Вторым удостоенным был Алексей Неверов-Голый. Голым его прозвали за то, что первым появился он в Сущеве бритым – безбородым и безусым. Более того, стал он первым агитатором-брадобреем. Агитировал так, что дошло письменное свидетельство: «Творил бесчинства, овечьими ножницами сонным мужикам бороды резал». Но то было уже позже, до агитаторства Алексей Неверов отличился на царской службе. Сначала он оказался в кораблестроителях на Чернореченских верфях, где настолько отличался смекалкой и мастерством, что был обласкан самим Апраксиным. Принимал участие Алексей Неверов в морских и наземных сражениях, и в ратном деле неизменно отличался, и быть бы ему знатным героем петровских баталий, да случай помешал. Взорвался пороховой погребок, а Неверов при том погребке в карауле находился. Жив остался, но лишился правой ноги. Так на деревяшке и скакал до 85 лет. Именно после ранения, когда герой возвратился в Сущево, он и возмутился тем, что в его дому порядка нету. Мужики-то с бородами живут. Ну и взялся за агитацию. Другого бы порешили за такую дерзость, но не Голого – героя-страдальца с царскими почетными грамотами.
Третьим, и наиболее интересным, по мнению Неверова, был Аникита Неверов, прозванный Звездочетом. «Отрок сей зело умен, а потому пресечь надобно, ибо от веры отобьется», – коротко зарегистрировал сущевский «летописец». И, видимо, пресекали, и, видимо, пресекли, но до поры, видимо, немало было хлопот с Аникитой. Еще ребенком постиг он грамоту, а подростком решил бежать в Питер к Ломоносову, не подозревал того, что Ломоносова давно уже нет в живых. Он таки добрался до Питера, где, увы, попал не к Ломоносову, а в типографию журналиста Новикова. За три года Аникита преуспел не только в наборном деле, но и в науке. Тогда же юноша и решил посвятить себя делу освобождения народа от невежества и непросвещенности. Положив на алтарь благоденствия клятву свою, был принят в просветительскую ложу масонов. Но после немилости императрицы, когда Новиков временно был изолирован от православных, молодого Аникиту административно препроводили в Сущево…
Четвертый был уже вовсе близкий предок – прадед Неверова. Прадед мало бы заинтересовал, ибо был он не кто иной, как сущевский поп, священник о. Георгий. Но когда Неверов перелистывал церковные книги, он даже вздрогнул: в выцветшем, еле приметном письме узнал он свою руку, свой почерк. Он даже вспотел от напряжения, перечитывая крестины, венчания и регистрации смерти сущевских аборигенов. Да, бесспорно, это его рука… Не может же это быть только случайностью. Приходилось сталкиваться с тысячами посторонних почерков, но ни в одном не было такого родства. Неужели такова генеалогическая или генетическая протяженность, ведь прадед Георгий родился в один год с Гоголем? Так неужели уже тогда рождался Иван Неверов? Неужели в академике Пророкове живет священник о. Георгий? Ведь для одного в небе был Бог, а для другого Бог – энергия.
– Наследственная связь возможна и закономерна, а проявиться она может даже в почерке, – выслушав, согласился доктор Вишняков. – Но и вовсе, казалось бы, случайное поражает нас нередко, хотя бы двойники – в разных концах планеты, без условной родственной связи. А ведь некоторые из исторических двойников рождались и умирали почти одновременно… И опять же, элементарный пример: родится ребенок, не похож ни на отца, ни на мать. Вдруг выясняется – копия дедушки, а то и прадедушки…
Но и этот разговор не уклонил Неверова от прадеда, напротив, после беседы с Вишняковым он понял, что все примеры и аналогии сами собой укладываются в теорию геокосмической энергетики.
Не есть ли мы нечто абсолютное, лишь разграниченное средой, пространством и временем – как двойники? Если согласиться, что человек не что иное, как комплекс элементарных частиц или микромодель системы, а размножение – лишь биохимическая реакция, соединение и распад, то, возможно, энергетическая среда исключает пространственные и временны́е барьеры. Легенда гласит: Бог создал человека по Своему образу и подобию. Не есть ли мы – подобие космического? Если в различных концах планеты в один день рождаются двойники, которые независимо от их воли и желания взаимосвязаны настолько, что и кончают они как сиамские близнецы с незначительной разницей во времени, так почему бы не быть подобной паре в пространстве? Мы знаем скорость света, скорости движения элементарных частиц в момент реакции, но мы не знаем мер энергетической среды. Необходимы опыты…
Неверов уходил в космические прогулки.
Дед Федор Георгиевич по воле отца был определен в духовную семинарию. Однако церковным служителем он не стал, а прожил жизнь строителем. По сегодняшним нормам дед был инженером-архитектором, а по прежним – просто строителем. Неверов даже огорчился, что так мало сведений о деде, но на помощь явился Зозуля. Явился Зозуля во время второго приезда Неверова, когда он с трудом приобретал родовое место, где когда-то стоял дом Неверовых. «Когда-то стоял» – потому, что от старого дома сохранялась одна четвертая часть с покатом крыши на одну сторону – как скворешник. В этом гнилом скворешнике и жила в прошлом уважаемая колхозница. Уже под старость ее собственный дом сгорел, поэтому ей правление колхоза и выделило остатки дома Неверовых, колхозного дома. Когда же невесть откуда заявился Неверов, то старуха никак не могла понять, что от нее требует этот человек. То есть она понимала, что человек желает купить принадлежащую ей скворешню, но как, что, зачем, для какой надобности – понять не могла, а может быть – не хотела. Поэтому ко времени и подоспел Зозуля.
– Здоровы были! – с порога приветствовал Зозуля и с ходу: – Мил челек, нет ли закурить, покурить хоцица, а нетути. – Зозуля покрутил, понюхал красивую коробку, затем одну сигарету сунул за ухо, другую – закурил. – Это я впрок, – пояснил он. Затянулся, кашлянул, покачал головой – пахучие – и уже тотчас перешел к делу, обратившись к хозяйке: – Что, дура старая, али не докумекаешь, что к чему?
– Никак, – согласилась та.
Зозуля, к удивлению, был осведомлен в делах Неверова, точно сам вел торг.
– Пра, дура, котелок прогорел. Слухай сюды: человек купит Васяньки Горбатова домуху и отдаст тебе – дом что надо, до смерти не износишь. А ты ему за это свою гнилуху ослобонишь – эту самую, эту. Поняла ли?
Женщина настороженно поджала губы, подумала и наконец сказала:
– Понять-то я поняла, токмо ведь, Зозуля, мил человек, и ты пойми, что пензия у меня двенадцать рублев, а за дом тот, знамо дело, придаток надобно, а придатка у меня, чай, и нетути…
– Тьфу ты, дура (матюшок), как есть все поняла! Никаких с тебя придатков не потянут. Перепишут на тебя Горбатов дом – и все тут (матюшок). Теперь, чай, поняла?
Старуха опять насторожилась, и еще раз, видимо, уяснив, что здесь что-то в ее пользу, кхекнула, улыбнулась и ответила слезно, притворно:
– Коли бы так да штраховку, то бы стать поняла.
– Так, так, докалякались. Черемиска вятская, и есть турка, – заключил старик, и только тогда, посмеиваясь, обратился к Неверову: – Слышь-ка, мил человек, правду ли калякают, будто ты Андрюхе Неверову сыном приходишься?.. Энта! – восхитился он. – А я – Зозуля, по-правски я – Зенон, а попытай Зенона – никто и не знает, а Зозуля – каждый тявкнет. А лет мне, да, бишь, как тебя? Иваном Андреевичем. Лет мне, Андреич, восемьдесят три. А тебе я причитаюсь троюродным дядькой, десятая вода на киселе… Андрюха, тать, моложе был, да мы с ем и не якшались. Так что я больше знавал деда твоего, Федора Георгиевича. Я с Федором-то Георгиевичем лет пятнадцать с подростков артельничал. Голова был, ох голова… – И Зозуля бойко и вразумительно поведал коротко о жизни деда, правда, предварительно пояснив, что не худо бы, пока магазея открыта, четвертиночкой запастись…
Дед Неверова был крепкий, молчаливый и замкнутый человек. Сельским трудом никогда не занимался; квартировал в Лысогорах, но, постоянно бывая в разъездах, где строил, там и жил с семьей многодетной. А за жизнь свою, по утверждению Зозули, одних церквей поставил Федор Георгиевич по Нижегородской губернии двенадцать штук и без малого на все и чертежи, и сметы готовил сам.
– Последнюю-то в городу, чай, Вознесенскую ставил в Лысогорах. Она и до сих стоит, как на рынок поворачиваешь – тут и она, заготзерно в ней было… – пояснял Зозуля и вскидывал голову и улыбался горделиво. – А когда наших-ти в порту Артуре избили, в Артуре-то и погиб, значит, младший брат Федора Георгиевича Петр. После известия и слег отец Георгий. – Зозуля один дотягивал четвертинку и все покуривал сигаретки с фильтром. Но не хмелел, молодцом держался. – А в пятом году на отдых и приехал Федор Георгиевич в Сущево. А тут она, матушка, почитай, враз и нагрянула на наш край какая-то холера или чума нечистая. Мерли – как мураши. Карантина была, не выпускали. Неверовых всего-то и остались Федор Георгиевич с бабой да Андрюха. Андрюха-то, почитай, уже в парнях ходил, да такой гонористый… Сущевцы еще допрежь решили новую церковь поставить – обветшала древняя. А когда скопили деньжат, то Федору Георгиевичу челом бить. Он хотя и хворый уже был, а баит: дома, мол, сам Бог велел поставить. И я тут как тут: и по камню, и по дереву первый помощник… Кладку вели, когда Андрюха тать взбунтовался, в конфликту с отцом вошел…
Андрей к тому времени уже закончил гимназию и требовал у отца, чтобы тот отпустил его в город – учиться, отец противился: эпидемия и смутное время тревожили, поэтому и решил попридержать единственного сына. Никто не ведал причину ссоры, но видели многие, как молодой Неверов кладку церковную пешнею рушил. Когда же по зову прибежал отец, сын даже поднял было руку на отца, пугнул пешней.
– Не смей, Андрей, прокляну! – бледный и беспомощный пригрозил отец. Сын отшвырнул пешню и выпалил презрительно:
– Кляни! Не верю я ни твоим проклятиям, ни Богу твоему! Строй свои богадельни. Дай срок, я их все развалю! – и пошел в чем был по дороге в Лысогоры.
– Будь ты, тать еретицкая, проклят! – не помня себя от стыда и гнева, выкрикнул отец. А сын ответил:
– Все развалю.
Федор Георгиевич все-таки достроил свою последнюю церковь. По благолепию своему ода не уступала Лысогорскому Вознесенскому собору.
А об Андрее с тех пор никто ничего достоверного не знал. Одни говорили, что в Одессу к жидам подался, другие утверждали – погиб во время войны: одним словом – сгинул…
Как и накануне, Неверов намеревался на ночлег в лысогорскую гостиницу, но Зозуля убедил остаться ночевать, потому как живет, мол, он один, мешать никто не станет, а кроватей у него с постелями целых три.
– А пошто, Андреич, зазря мотаться: до Лысогор, а рано вертайся. Поесть – прикажу Платоновне, шаберка, поварихой завсегда в поле бывала – приготовит на ять.
И Неверов заночевал. В тот вечер они долго сидели за столом: Зозуля рассказывал, подсказывал, иногда сам робко брался за карандаш – руки не слушались, однако на листе бумаги все же в общих чертах был восстановлен дом прадеда. Зозуля надел однорогие очки, причем единственная дужка была скреплена изолентой, и восхищенно воскликнул:
– Вот, вот, тот самый дом! А к нему был двор на дубах, а под горой к Валаве летняя баня. Коли в доме поместили избу-читальню, двор разорили. А баня завалилась, весной ее парнишки в Валаву и спихнули. Только ведь то было еще до войны… И церковь стояла, не служили, но стояла, оскверненная, но стояла. А потом уже, того, фук – и нетути…
Свершилась купля-продажа-обмен домов; по рекомендации Зозули, который и сам прямо-таки по-молодецки взялся за дело, Неверов встретился с нужным человеком, с которым и заключили договор на постройку дома, с уговором, чтобы дом был копией прежнего.
За это время Неверов поосвоился с деревней, попривык к местному говору, но никак не мог привыкнуть к суждениям сущевцев. Он и после еще долго посмеивался, когда вспоминал, как однажды к Зозуле приплелась сущевская долгожительница – «столетняя», так ее называли, – взглянуть на внука Федора, с которым в молодости залетилась. Она отдышалась, похлопала дряблыми веками, сказала, пришамкивая слова: «Видный. Схож – на Федора». И поинтересовалась через Зозулю: кем работает? Когда же Зозуля ответил, что Иван Андреевич ученый, столетняя согласилась: «Так, так, у них и все были ученые…»
Спустя неделю Неверов уехал в Москву. В дороге, наверно, впервые он подумал о том, что психология человека, сам человек сложен и загадочен не менее, чем любая наука… Жил-был государственной важности, занимался ведомым только ему, делал открытия, которые диктовали и диктуют миру чужую волю; кроме науки, не знал ничего и знать не хотел, да и теперь наука – бог: главное, жизнь, цель и причина существования. А вот решил, приехал, встретился, договорился, дал задаток – и уже к грядущей весне будет восстановлен родовой дом, но будет этот дом уже академика Пророкова. И скажет, утомившись, академик: поеду домой, и это будет означать – не на улицу Толстого, а в Сущево. В Сущеве дом, а там – квартира. И уже что-то изменится в душе, что-то новое закрадется в душу, и уже не так просто будет уезжать отсюда, а может, манить будет и сюда, то есть туда – в Сущево. Следовательно, закончился какой-то цикл, период, завершилась реакция… А ведь род не что иное, как цепочка реакции. И эта цепочка должна бы неразрывной быть. Но появляются инородные атомы-возбудители, начинается бомбардировка цепочки, и если сцепление, связь не выдерживает, начинается дополнительная побочная реакция, насильственная реакция, вызванная инородным атомом. И если даже молекулы цепочки сохраняются после вмешательства извне, то они, молекулы, все равно уже не те, они структурно и качественно изменились. А в живой природе обратного процесса нет… Бесспорно, академик Пророков наделен почерком прадеда, академик Пророков является потомком Звездочета и внуком строителя-архитектора, академик Пророков, в конце концов, сын дорожного специалиста. Но чем, черт возьми, кроме насильственной реакции, миграции полярного ядра, можно объяснить тот факт, что архитектор Неверов скончался в больном одиночестве, в то время как дорожный специалист Неверов, закончив воевать, строил мосты, ни разу не обратившись к своей родовой цепочке. А вот теперь физик Неверов восстанавливает родовое гнездо, чтобы замкнуть, сцепить прерванную цепочку, хотя в физике Пророкова родственных чувств вовсе нет. И продолжения нет. Тогда зачем? Прихоть? Или же во всем этом есть фатальность, неотвратимая закономерность?..
Но откуда взялась такая дерзость хотя бы у юного Андрея Неверова?..
Отец был занят и денно и нощно: днем на строительных объектах, по вечерам за чертежами и сметами. Воспитанием детей занималась мать. Частые переезды из одного уезда в другой развили в Андрее не только подвижность и любознательность, но и задиристость. Ведь всякий раз на новом месте знакомство со сверстниками начиналось с кулаков. Когда же он после приготовительных классов пришел в гимназию, то благодаря уже обретенным навыкам без труда вошел в классную элиту, то есть в круг тех, которые негласно диктуют внутреннюю жизнь в любом учебном заведении. Да и учиться пришлось опять же не в единственной гимназии. Всюду он сходился с вожаками, естественно, и сам становясь вожаком. А всякий вожак должен обладать чем-то необыкновенным, напускным, наносным, надуманным, то есть необыкновенным, иначе какой он и вожак. Так для обогащения появлялись необыкновенные друзья, необыкновенные книги, следствием чего чаще и являются необыкновенные мысли и суждения, которые затем перерастают в убеждения или даже мировоззрение. В душу Андрея был заронен блуждающий меченый атом – сомнение: зернышко атеизма – необычное. Необыкновенное, необычное заманчиво, а для юноши отрицание – геройство. Когда же – уже готовый ринуться в жизнь – волею судеб Андрей вместе с родителями оказался в Сущеве, где было и скучно, и грустно, и бесперспективно, да ко всему юноша с гимназическим образованием фактически оказался в каменщиках, тогда-то Андрей и взбунтовался. Без копейки денег, а может быть, у него и были какие-то скрытые сбережения, с отеческим проклятием Андрей Неверов отправился для начала в Нижний, а затем – в Питер, добывая на хлеб случайным трудом. Он опустился бы на дно, но помогли упрямство и навыки. Отработав зиму с артелью каменщиков, уже в следующем году он поступил в Петербургский институт путей сообщения. И на курсе Андрей Неверов оказался в элите. Сначала он сошелся с молодыми бундовцами, затем с анархистами, так что со второго курса загремел по этапу в ссылку… Новые друзья – новая ссылка. Во второй ссылке он сошелся с плехановцами…
В 14-м году Андрей оказался на фронте, в 15-м был ранен, заслужил Георгиевский крест, а в 16-м снова на фронте чуть было не угодил под трибунал, как дезертир-агитатор. А в 17-м году он объявился в Питере не только как боевой офицер, но и как испытанный революционер-большевик. Дважды перенесший тяжелые ранения, во время Гражданский войны он ускоренно доучивался. Практику свою Андрей Неверов начал с восстановления поврежденных мостов. Один из первых – мост через Урал. На Урале он и обзавелся женой, она тоже строила мосты. И если дед кочевал по губернии, то Андрей Неверов катал по всей России. Когда же молодые Неверовы уже думали осесть на постоянное место – не то расчетная ошибка, не то вредительство, – рухнул недостроенный мост. Андрей Федорович погиб на месте, а жена его с перебитым позвоночником год лежала в госпитале, а затем еще год жила с сыном в Москве – в семье товарища-инженера. В шесть лет Ваня Неверов остался круглым сиротой…
«Остальное все во мне, остальному свидетель я. Много было добрых людей, в какой-то степени платой за их доброту и было мое первенство, – невесело подумал Неверов. – Да, я первенствовал: в 16 лет с медалью школа, в 20 – диплом с отличием, в 23 – кандидат наук, в 28 – доктор, в 34 – академик, а в 44, – он опять усмехнулся, – сущевский домовладелец…»