В городе Захар обжился скоро. Получив документы и прописавшись, устроился на товарную базу грузчиком. Сенька Шульга не соврал, когда говорил, что «тяни-толкай» всегда требуются: взяли без лишних слов и оглядок на прошлое. В бригаде грузчиков подобрались свойские, покладистые ребята, никто в передовики не лез, на пупок особо не брал, но и на других не катался. Это Захару подходило, особенно теперь, когда он хотел быть незаметным. Незаметному легче прожить – это он усвоил твердо.

Все так и складывалось: подходящая работа (все же не от гудка до гудка, как на заводе), в ста метрах от нее – пивная бочка, в десяти минутах ходьбы – квартирка с отдельным входом, почти как своя. Захар уже прикидывал откупить со временем у одинокой хозяйки-старухи половину дома. А не откупить, так «унаследовать». Бабка немощная, того и глади отойдет через годик-другой. Кому дом, государству? На кой ему эта развалюха! Потом (Капитолина прознала), есть закон, по которому сдаваемое жилье переходит в собственность нанимателя после выплаты его стоимости. Годика за два как раз квартирных и набежит, лишь бы к этому времени старуха их не выгнала. Ну, да Капитолина нашла к хозяйке ключик, и живут они теперь чуть ли не по-родственному.

На работе Захар ни с кем близкой дружбы не заводил, но и не сторонился своих бригадников, на вопросы же любопытных по поводу отсидки в лагере отмалчивался. Подступились раз, подступились другой и оставили в покое, так и не узнав истинной причины его осуждения. Разузнавать же специально ни у кого особой нужды не было: мало ли кто и за что сидел.

Больше других проявлял внимание к Захару Сенька Шульга. Еще с первого дня принялся обхаживать его, заговаривая о том о сем, приглашая на пиво, на чарку, однажды напросился в гости, познакомился с Капитолиной и понравился ей своей веселостью и деловой хваткой. Связи у него были самые обширные: от барыжников до заведующих баз и директоров ресторанов. Захар сразу понял: неспроста Сенька увивается вокруг него. И не ошибся. Как-то в обед, уже в разгар лета, распив бутылку вина в укромном уголке среди контейнеров, он завязал с ним откровенный разговор.

– Твоя баба просила достать швейную машинку, – начал Сенька издалека.

– Ну.

– Договорился с одним. Гроши на бочку – и бери.

– Много?

– Да зарплаты полторы твоих.

Захар присвистнул и покачал головой.

– Нету сейчас. Вот хату продаст, тогда, может… Да и на кой сдалась ей эта машинка! Тут одеться не во что…

Сенька поглядел на него с прищуром, прищелкнул языком и протянул явно намеренно:

– Мда-а, хреновские у тебя дела. А ведь можно подзаработать.

– Где? – спросил Захар с любопытством, уже догадываясь, о чем пойдет речь.

– Хорошо можно подзаработать. И на машинку, и на другое. – Он постучал по контейнеру костяшками пальцев и, пнув ногой пустую бутылку из-под дешевого вина, усмехнулся. – На добре сидим, а пьем дерьмо какое-то. А, как думаешь?

Захар давно понял, что Сенька за жук, и такое предложение не было для него неожиданностью. Действительно, все хорошенько взвесив и рассчитав, можно было «колупнуть» один из контейнеров, который побогаче. Не здесь, конечно, не на базе – это для дураков. А вот на перегоне, зная заранее и маршрут, и платформу, и содержимое контейнера, да еще погрузив его поудобнее… Дело верное. На секунду в нем проснулся былой азарт, но тут же угас, уступив место здравому рассудку и осторожности.

– Думаю, Семен, что зарабатывать надо честно, – ответил он с улыбкой.

– Шутни-ик. Или завязал?

– Нет, насиделся.

– Да верняк же! – оживился Шульга. – Дело клевое, все так обставим, что и комар носа не подточит. Ты что же, всерьез собираешься мантулить за эти паршивые рубли? Не поверю…

– Будет, Сеня, – оборвал его Захар. – Давай так: ты не говорил, я не слышал. Обознался ты, хлопец, за другого меня принял. Ну да ничего, бывает.

Шульга растерянно заморгал, искривил губы в подобие улыбки и, будто поняв, в чем дело, вытаращил глаза.

– Выходит, ты за политику?..

– Сейчас все – политика, – ответил Захар туманно, ухватившись за Сенькино предположение.

Только сейчас ему пришло в голову (Шульга натолкнул на такую мысль) выдать себя за политического. Почему бы и нет? Пусть думают, что за убеждения пострадал. Вот именно: пострадал. Теперь люди во что угодно поверят. Недавно были враги, сейчас – пострадавшие. Отлично! Захару лучшего не придумать. Он хорошо знал, что пущенный однажды слух со временем обрастет подробностями, станет достоянием всех (а раз все говорят, то так оно и есть) и укоренится накрепко. Самому же ему в этом деле никакого участия принимать не надо, кроме как не опровергать слухов. Все остальное сделают людские языки.

– Не темнишь? – допытывался Шульга. – Давай без булды. Мне скажешь – что в могилу… Гадом быть!

– А ты что, поп или следователь? – спросил Захар с вызовом.

– Да я так, не в обиду. По мне хоть что… Просто показалось, будто…

– Крестись, Сенечка! Если кажется – крестись.

На этом их «откровенный» разговор закончился, Сенька больше не приставал. Но вскоре Захар стал замечать, что грузчики поглядывают на него с любопытством и – осторожно.

Подходяще!

С Капитолиной у Захара все ладилось как нельзя лучше. Она была довольна новой жизнью в городе, тут ее никто не знал и не мог ни попрекнуть батькой-старостой, ни обозвать самогонщицей. Уже одно это успокоило ее, придало степенности. На глазах посвежела баба, повеселела и приосанилась: как-никак теперь она законная жена, а не разбитная вдовушка. Сыновья ее наведывались редко, Захару не надоедали, а с началом каникул и вовсе уехали в Метелицу под присмотр теток. Похоже, Капитолина и не собиралась продавать свою хату – оставила младшей сестре, рябой Катюхе, так и застрявшей в вековухах.

Но хата – хатой, не стоила она думок Захаровых, а вот с Максимом все вышло сложней, нежели казалось поначалу. Давно закончились экзамены, лето в самом разгаре, но он так и жил у Лапицких. Капитолина изредка наведывалась в Метелицу, привозила деревенские новости, и в первую очередь конечно же о Тимофеевой семье, несколько раз видела Максима, но тот ничего о переезде в Гомель не говорил. Захар понимал, что ему самому надо еще раз повидаться с сыном, на Капитолину в этом деле рассчитывать не приходится – ей ли заботиться о чужом ребенке. Однако теперь, когда вернулся Тимофей, пути в деревню Захару были заказаны. Одна только мысль о встрече с хромым учителем: что скажет, как глянет, может, плюнет в лицо, и тогда сам бог не знает, чем это кончится, – наполняла его неосознанным, животным страхом, для которого основательных причин, в общем-то, и не было. Ну встретятся, ну обзовет его учитель последними словами – на то и вражда. В конце концов Захар ему подставил ножку, защищаясь. Разве что немного переборщил с письмом в органы. Так поди знай, что все это обернется двадцатью пятью годами. Ведь попугать хотел, не больше.

«А может, и есть за что? – думалось не однажды Захару и не верилось. – Нет, вряд ли, чего ж брехать самому себе. Тут они перегнули палку. Вот-вот, они перегнули, а все шишки на меня. Ну да нечего было рыпаться, он первым начал». Захар не был уверен в том, что Тимофей всерьез затеял бы канитель с проверкой его «партизанской» жизни в оккупации, но хотя бы и так – невелика беда, доказательств ни у кого не было и нет. Ищи волка в лесу. Не был он уверен и во враждебном отношении учителя к себе тогда, в сорок пятом, однако гнал эту неуверенность, убеждая себя в обратном. Так было спокойнее, потому что одно дело – донести на безобидного человека и совсем другое – на личного врага.

И все же как ни боялся он встречи, избежать ее не смог. Встретились они случайно, когда у Захара притупилось чувство осторожности и он уже без опаски появлялся на вокзале, на привокзальной площади, у билетных касс по соседству с багажным отделением, куда частенько наведывался по делам.

Однажды утром перед работой он заглянул на вокзал купить папирос и у самого киоска нос к носу столкнулся с Тимофеем, который, видно по всему, только сойдя с пригородного поезда, остановился выпить стакан газировки. Захар вздрогнул от неожиданности и застыл как вкопанный, с протянутой рукой, сжимающей в волосатых пальцах рублевку. Первой мыслью было отвернуться, нырнуть в толпу, но Тимофей поглядел на него и, похоже, не распознал с первого взгляда. Тут бы и уйти, однако вместо этого у Захара вырвалось:

– Здорово…

Еще произнося приветствие, он спохватился: зачем, кто за язык тянет! Но было поздно. Брови учителя дрогнули, и Захар понял, что узнан. Он неловко переступил с ноги на ногу, ожидая ответа и лихорадочно соображая, как поступить: уйти, когда Тимофей обругает его, или станет обвинять, или еще что сделает? ответить, попробовать оправдаться? покорно слушать и молчать? Скорее всего последнее – стерпеть.

Но учитель повел себя непонятно. Не произнося ни слова, он с прищуром окинул Захара с ног до головы, презрительно усмехнулся и, не обращая внимания на протянутый ему стакан газировки, не торопясь, медленно, как-то вразвалочку повернулся спиной и шагнул от киоска, припадая на культю.

Захар растерялся. Что же получается: два месяца прятался от Тимофея, боялся лишний раз появиться на вокзале, не говоря уже о том, чтобы съездить в Метелицу повидать сына, и все это, выходит, напрасно, никому не нужно, он сам для себя придумал эти страхи? Выходит, учитель и не собирается мстить ему? Даже слова не сказал… А Захар был готов ко всему и все бы стерпел. Но теперь, когда он настроился на самое худшее, заранее смирился с ним, безразличие Тимофея к нему оказалось неожиданным и вызывающим. Оно возмутило его, толкнуло вслед за учителем.

– Антипович, погодь! – крикнул Захар, еще не вполне справившись со своей растерянностью.

Тимофей приостановился, поднял глаза – спокойные, ничего не выражающие, разве что усмешку.

– Ну, что еще? – спросил устало, словно до этого между ними состоялся долгий трудный разговор.

– Я вот что… Ты пойми…

– Понял, – оборвал его учитель.

– Да что ты понял: я – гад, потому и виноват во всем? А моей вины, может, на мизинец.

– Мне твои оправдания не нужны.

– Мне нужны!

– Вот и оправдывайся перед своей совестью, – отрубил Тимофей и повернулся – уходить.

– Постой, Антипович, – рванулся к нему Захар, пытаясь загородить дорогу. Сейчас он хотел, напрашивался на обвинения точно так же, как боялся, избегал их еще пять минут назад. В какие-то мгновения это стало чем-то важным, необходимым, превратилось в потребность.

– Постой, давай поговорим.

– Не о чем.

Учитель стал неузнаваем: спокойный, уверенный в себе и жесткий. Таким его Захар не помнил ни до войны, ни после. Изменился учитель за эти восемь лет? Или сам он, Захар, изменился? Или оба они изменились, только в противоположные стороны? Трудно понять.

– Я о сыне, Антипович. О сыне, – заторопился он, удерживая Тимофея. – Не по-людски как-то. Что ж он – безродный какой, бездомный или сирота круглый? Пускай переезжает, что он тебе.

– Я не держу, – выдавливал по слову учитель, как милостыню дарил.

– Так чего ж он?

– А ты у себя спроси.

– У себя? – не понял Захар.

– Вот именно, у себя, – покривил Тимофей губы в усмешке и уже на ходу кинул через плечо: – А дом у него есть.

Захар глядел, как шагает учитель наискосок через площадь к улице Комсомольской, постукивая своей деревянной «ногой» об асфальт, и этот глухой размеренный перестук болью отдавался в ушах: тук! тук! тук! – будто молотком по вискам. Ни злости, ни ненависти он не испытывал, только бесконечная тоска охватила его всего, защемила в груди, подавила волю и сковала движения. Было такое ощущение, что вместе с Тимофеем от него уходит, удаляется и Максим, сын родной.

Учитель пересек площадь, а Захар все стоял на прежнем месте с опущенными безвольно руками, сгорбясь, как от холода, несмотря на припекающее спину летнее солнце, и не мог ни остановить его, ни повернуть назад.