Сегодня высидели шесть уроков, потом еще переписывали экзаменационные билеты по тригонометрии. До вечернего из Гомеля оставалось всего ничего, и топать пехом до Сосновки не было никакого расчета.

Вчетвером – Артем, Лешка, Санька и Максим – они сидели на свежей майской травке под тополем в ожидании поезда. Максим, как обычно, уткнулся в книжку (вот усидчивость, просто завидки берут), Лешка с Санькой спорили о чем-то, не заслуживающем внимания, а Артем глазел по сторонам.

Под соседним деревом кругом расположилась компания блатных в пять человек с бутылкой водки посередине. Недавно объявили амнистию, и теперь что ни день, то можно было увидеть этот стриженый народ. В Ново-Белице расходились две железнодорожные ветки – на Харьков и Москву, – здесь разъезжались, делали пересадку, потому на станции всегда было вдосталь ожидающих. Амнистированные прятали свои головы под картузами, но даже издали было заметно: стриженые. Да и кто в конце мая носит картуз.

В компании мужиков по соседству оживленно говорили, пересыпая привычным матерком, перебивая друг друга, потом выпили по очередной и один из них, молодой, лет двадцати пяти, чисто выбритый, взяв гитару и ударив по струнам, запел с надрывом:

Он пел еще, так же по-блатному, с завыванием, пока его не остановил скуластый, с волосатой грудью нараспашку:

– Хватит, Косой! Дай погомонить, поезд скоро.

– Гомоните, я че… Только давай остатки вмажем.

Они еще раз выпили и откинули пустую бутылку к забору.

– Ну так что, не хочешь с нами? В тягло решил? – обратился скуластый к пожилому угрюмому дядьке.

– Сын у меня, уладить надо.

– Сдался ты ему, папочка!

– Поглядим…

– Ну а потом? Дома тебе не полоса.

– Не знаю. Думаю в Гомеле зацепиться.

Этот пожилой заинтересовал Артема. Где-то он его видел, но где и когда? Что-то далекое, очень далекое смутно вспоминалось и не могло вспомниться. В это время Максим глухо пробормотал себе под нос неразборчивые слова, Артем глянул на него, и в голове вдруг мелькнула догадка: «Неужто он?» Постарел, выглядит не таким здоровяком, каким помнился с детства, ну так восемь же лет прошло и не на блинах у тещи он отсиживался.

– Как знаешь, – продолжал скуластый. – А надумаешь – адресок тебе известен. Приму, мужик ты клевый.

– Был когда-то, да весь вышел.

– Не прибедняйся, Заха-ар!

«Он, точно», – подумал Артем и заволновался, поглядывая на Максима. Надо сказать, батька ведь. Однако долго не решался, сам не зная отчего. Наконец толкнул его в плечо.

– Что? – оторвался тот от книги.

– Погляди вон на того дядьку пожилого, – шепнул ему на ухо Артем.

– А чего на него глядеть?

– Ну погляди!

Максим поглядел и пожал плечами.

– Вглядись хорошенько.

Тот вгляделся внимательней, приморщил лоб, заморгал, начиная, кажется, узнавать.

– Что-то знакомое, а не пойму.

– Да это ж батька твой!

Максим вздрогнул, будто с перепугу, его быстрый взгляд метнулся несколько раз от Артема к Захару и обратно, худое продолговатое лицо еще больше вытянулось.

– Н-не знаю…

– Да он! Точно он, – зашептал Артем. – Я слышал, как его Захаром назвали. Точно! Ты приглядись только. Вон тот скуластый Захаром назвал.

– Вы чего там шепчетесь? – вмешался Лешка, заметив их оживление.

– Отстань, долго объяснять.

Максим узнал батьку, но сидел неподвижно, молча уставясь в одну точку. Раскрытая книга так и лежала на коленях, будто он читает ее, но Артем видел: глядит мимо, и ему стало жалко товарища, Максим стыдился своего родителя, никогда не говорил о нем. Однако это все же батька, родной отец, и он не мог не радоваться его возвращению. Было видно, что он растерян, сильно взволнован и оттого не знает, как поступить.

– Подойди, чего ты!

Максим покачал головой и сгорбился.

– Батька же. Вот чудак.

– Нет… потом. Не знаю…

– Хочешь, я подойду?

Тот снова затряс головой, покривился и закашлялся, избавляясь от хрипоты.

– Все равно в Метелице встретитесь. Он же к тебе и едет.

– Да, наверное. Только не сейчас, не здесь… не при этих. Потом, с теткой Просей…

– Гляди, дело твое.

На станции оживились, начали подниматься с мест, подтягиваться к платформе. Со стороны гомельского моста показался поезд. Поднялся и Захар с компанией, стал прощаться со своими собутыльниками, видно, они уезжали в московском направлении.

У поезда вышла заминка. Артем хотел сесть в один вагон с Захаром, но Максим уперся, потянул в соседний, удивляя нежеланием ехать вместе с батькой. Казалось, он боится встречи с ним. Это было удивительно и непонятно Артему, но он не стал приставать с вопросами. Сейчас лучше не трогать, придет время – сам скажет.

Так и простояли в тамбуре молча до Сосновки.

* * *

Мать была дома – сидела за зингеровской, еще дореволюционного образца, машинкой и обстрачивала белые занавески на окна. Услышав дверной хлопок, приостановила работу и повернулась к Артему.

– Это ты. Чего поездом?

– Шесть уроков, да вопросы на экзамен переписывали. Ты одна?

– Одна. Он, видно, приедет на машине.

Отчим иногда заявлялся на своем новеньком ЗИСе, оставляя его до утра, и когда был в хорошем расположении духа, разрешал Артему гонять по всей окрестности на зависть сосновским хлопцам. Благо никакой инспекцией тут и не пахло. Уже второй год он водил машину как заправский шофер и немало этим гордился. Случалось, что и на воскресенье машина оставалась дома, тогда, если отчиму не подворачивался подходящий калым, Артем отводил душу за баранкой. Однажды махнул прямо в Метелицу, в гости к тетке Просе, но больше (чего душой кривить) покрасоваться перед земляками. Правда, об этой поездке умолчал – далековато все-таки.

– Умывайся, я сейчас закончу, – сказала мать и застрочила дальше.

Артем повесил на спинку стула сумку и сам присел на него. Надо было сообщить о возвращении Захара. Теперь, судя по всему, должны отпустить и дядьку Тимофея.

Она сидела боком, согнувшись над шитьем, и одной ногой нажимала на широкую узорно-решетчатую педаль машинки. Вращалось маховое, размером с велосипедное, колесо, небольшой хвостик дратвы в месте соединения приводного ремня носился по вытянутой окружности от колеса к головке и обратно, мельтешила едва уловимая глазом иголка, отстукивая частую дробь: так-так-так, и материны руки, успевшие покрыться розовым загаром до плеч, неторопливо передвигались по ходу выползающей из-под иглы занавески. Вечернее солнце точно стекало по наклонной размеренным потоком прямо в окно, мягко обливало искристым светом материны руки, лицо, высвечивая всю ее, до крохотной морщинки. Все было таким знакомым, привычным, убаюкивающим.

Только недавно Артем стал замечать, что мать у него красивая женщина. В Сосновке и сравнить не с кем. Раньше было одно определение: хорошая. Это означало: не бьет, без дела не ругает, лучший кусок со стола отдает ему, в общем, хорошая есть хорошая, тут словами не объяснишь. Теперь же виделись не только доброта ее, но и женская красота. Вот только красота матери начала увядать: появилась излишняя полнота в теле, волосы утратили смолистую черноту, как-то побледнели, узелок на затылке намного уменьшился, потерял свою обычную упругость, заметные морщины окольцевали шею, рассекли натрое высокий лоб, разбежались, будто усы, от ноздрей по сторонам, округляя щеки, опутали мелкой сеточкой руки, глаза все реже поблескивали веселыми искорками.

Тридцать восемь – годы небольшие, но Артем хорошо понимал, какое время выпало на ее молодость. А тут еще отчим, способный за пару месяцев вытрясти душу из человека. Сейчас, конечно, он опасается орать во всю свою луженую глотку, устраивать дебоши, зная, что мать его снова погонит (научен), и Артем не станет ходить по одной половице, боясь вызвать его недовольство.

Артем не понимал одного: если отчим не любил мать, то почему не искал себе другую, вернулся с Cевера именно к ней, упрашивал, унижался; а если любил, то как мог доводить ее до слез, держать в постоянном страхе? Что это за любовь такая уродливая? Правда, надо отдать должное: никто, кроме него, не смел обидеть мать даже словом. Тут Рыков мог и с топором кинуться. Но почему сам обижал? Походя, без всякого-якова.

Непонятно. Не укладывается в голове. Вот, скажем, он, Артем, разве смог бы обидеть Светлану? Да ни в жизнь! А не нравится – не водись, не переписывайся.

Начатая в детстве переписка сначала казалась игрой, потом стала привычной, обыденной, как нечто само собой разумеющееся, теперь превратилась в потребность, и если от Светланы долго не было письма, Артем начинал нервничать, строить разные догадки. Мать знала о его письмах, всегда передавала приветы Сергею Николаевичу и Надежде Петровне, и переписка эта походила на семейную, что избавляло Артема от неловкости.

Вообще они поддерживали связь с Левенковыми. Прошлой осенью отчим, возвращаясь с Севера, гостил у них несколько дней, а позапрошлым летом Артем с матерью провели целую неделю в Москве. Светлана продолжала рисовать, посещала изостудию, и ее там здорово натаскали (с тех пор он и стал думать о гомельском Дворце имени Ленина). Люда была такой же замкнутой и неприступной, Артем робел перед ней и все время смущался. На этот раз мечта его попасть в Кремль и увидеть Сталина не казалась такой близкой, как в детстве. Он с удивлением узнал, что и для самих москвичей Кремль был недоступен и никто из них Сталина не видел. Значит, не всем дано, ничего тут не поделаешь.

– Не всем дано, – подумал он вслух.

– Что ты говоришь? – спросила мать, остановив машинку. – Ты чего не умываешься?

– Сейчас, – встрепенулся Артем. – Знаешь, мам, дядька Захар вернулся.

– Захар… Когда?

– Сегодня в Ново-Белице на станции видел. Он садился на вечерний, в Метелицу поехал.

– И Максим видел?

– Да. Только он чего-то не подошел к нему. Вроде боится или не хочет. Я не стал с вопросами цепляться, потом, думаю, сам скажет.

– Правильно, сынок. – Мать отложила шитье, встала из-за машинки и взволнованно прошлась по комнате, крепко сцепив пальцы. – Трудно ему будет, отвык, поди. Сколько он его там видел: до войны – дитем еще, с июля сорок пятого – год какой, да и того не будет. Так что и отвыкать-то не от кого. Чужой он ему, Захар-то.

– Может, не уйдет от тетки Проси.

– Не знаю, сложно это. Сложно… Значит, и Тимофея должны отпустить. – Она постояла в задумчивости и, вздохнув, сказала убежденно: – Должны! В воскресенье поедем в Метелицу, а то совсем забыли. Ты поедешь?

– А как же! Попроси отчима, чтоб машину до понедельника оставил.

– Ладно, умывайся. Голодный небось.

И она отправилась в кухню собрать на стол.