Наталья умерла спокойно, незаметно, как и прожила всю свою жизнь. Умерла, будто уснула.

Хоронили ее в будний день. За гробом шло не много народу – только самые близкие ей и Левенкову. За двухнедельную оттепель кладбищенский пригорок освободился от снега, земля оттаяла, размягчела, и копать могилу было незатруднительно. Казалось, даже после смерти Наталья боялась создать людям излишние хлопоты, отяготить их собой. И сама природа словно прислушалась к ее желанию и способствовала ей, подарив нечастое мартовское тепло, благодатный солнечный день, бесконечную синеву в небе.

Оттаявшая земля не стучала о крышку гроба, как в мороз или суховей, – ложилась тихо и мягко, будто и не падала, а слетала с высоты.

Это примечал Левенков – невольно, подсознательно, ощущая смутно какую-то непонятную вину перед Натальей, преследующую его все последнее время, начиная с ее болезни. Но усилилось, четко определилось для него это чувство только в последний момент, когда начали закапывать могилу. И причиной тому стала Ксюша.

Первую горсть земли должен был бросить Левенков, как самый близкий родственник, он знал это и без напоминаний первым склонился к земляному холмику, но Ксюша на какую-то секунду опередила его, будто разделяя с Натальей, укоряя в каком-то большом грехе, не признавая его права на первенство. Никто этого не заметил, и, может быть, все произошло чисто случайно, однако Левенков вздрогнул, как от удара, испуганно взглянул на Ксюшу – та быстро отвела глаза, – и он решил: с умыслом. Конечно, с умыслом, никакая это не случайность, деревенские женщины пунктуальны в таких делах; просто он чужой здесь человек, и для Натальи чужой, хоть и прожил с ней несколько лет. Он виноват перед ней, потому – чужой. Только в чем его вина – не мог объяснить, лишь чувствовал эту свою вину. Может, вся их совместная жизнь – его вина, а смерть Натальи – вечный ему укор?

«Вечный, вечный, – повторял про себя Левенков в такт шагам, возвращаясь с кладбища. – И с этим надо жить…» Нет, не такой он ждал развязки. Он хотел успокоения, добра для всех, а что же получилось: Натальи не стало – какое же тут добро? Ее смерть – ему вечный укор – это ли успокоение?! Конечно, если трезво рассудить, ничьей вины в ее смерти нет: простуда есть простуда, болезнь есть болезнь – случайность… И Ксюшина горсть земли тоже случайность? Тогда почему же она отвела взгляд – укоряющий взгляд, недобрый? А ведь они-то с ней всегда были в хороших отношениях. Ну, положим, их отношения не так прочны, как ему казалось, положим, все это – случайность, но куда уйдешь от другого – от самой Натальи? После отъезда Светы она заметно переменилась, стала равнодушной, безучастной ко всему. И к нему тоже. Он видел ее надломленной, видел всю зиму и ничего не предпринял, даже не попытался этого сделать, поскольку был занят собой, своими переживаниями.

«А сейчас чем занят? – поймал он себя на мысли. – Ведь о себе и думаю – не о ней. Не о ней!» И ему стало тоскливо и виновато еще больше. Так тоскливо и виновато, как никогда в жизни не было.

* * *

После похорон минула неделя, вторая, третья, март сменился апрелем, а Левенков не мог прийти к какой-то определенности, смириться с происшедшим и осознать себя свободным от каких бы то ни было обязательств. Чувство вины перед Натальей не проходило, не отпускало его, претило даже малейшим переменам в жизни. Было совершенно ясно, что ему не оставаться в Сосновке, надо написать в Москву, предпринять какие-то шаги, но он не мог заставить себя сделать это, будто Наталья находилась рядом и наблюдала за ним.

Он по-прежнему каждое утро шел в контору, занимался обычными делами, сохраняя с сослуживцами, в том числе и с Ксюшей, прежние отношения, однако замечал, что от него ждут каких-то решительных действий. Замечал по вопросительным взглядам: «Когда же?», по тому, как смолкали разговоры при его появлении: ясно, судачили о нем. Все знали о его московской семье и конечно же были уверены, что он уедет. Это молчаливое ожидание он уловил и в Челышеве. Уж кто-кто, а директор желал бы избавиться от неугодного ему инженера. Но если в конторе тактично помалкивали, то рабочие говорили о его уходе с завода как о деле решенном. Однажды разбитная резальщица Нина Хоробич так прямо и спросила:

– А кто заместо вас будет, товарищ инженер?

– Почему вдруг вместо меня?

– Так вы же увольняетесь.

– Кто такое сказал?

– Да все кругом…

– Чепуха! – проворчал он с досадой и поспешил выйти из формовочного.

Это окружающее Левенкова ожидание еще больше усугубляло его неопределенность, и неизвестно, сколько бы он откладывал с письмом к Наде, возможно, и вовсе не стал бы писать, дотянул до лета, до отпуска, чтобы поехать и объясниться с глазу на глаз, но обстоятельства изменились.

От Ксюши случайно (а может быть, и не случайно) узнал, что его Света с Артемкой затеяли переписку, вернее, детскую игру в переписку – не напрасно же с первых дней Светиного приезда сосновская детвора принялась дразнить их женихом и невестой. Он-то, Артемка, и написал о смерти Натальи, значит, Надя обо всем знает и ждет (если вообще ждет) его письма. Вдобавок к этому его отношения с Челышевым настолько разладились, что впору было или уходить, или откровенно выступить против директора не только на заводе, но и в управлении. Это стало окончательно ясно после челышевского «концерта» с геологоразведкой.

…В середине апреля, когда стаял последний снег на карьерах и сошли на нет утоптанные за зиму дорожки, Челышев неожиданно для всех вызвал геологоразведку, даже не предупредив Левенкова, не говоря уже о том, чтобы посоветоваться или хотя бы объяснить ее необходимость. Такое оскорбительное игнорирование его как инженера не могло не возмутить.

Геологи прибыли утром, в десятом часу, когда Левенков еще находился в конторе и просматривал наряды механика. Он сразу определил, кто эти люди, поначалу удивился – что им понадобилось? – но когда Челышев, коротко переговорив со старшим, отдал распоряжение коменданту поселить их в бараке, понял: никаких недоразумений тут нет, приехали по вызову, все было обговорено заранее. Понял и возмутился: инженер он или сезонный рабочий, черт возьми! Хотя бы ради приличия ввел в курс дела.

Левенков не выдержал и ворвался в челышевский кабинет, громче обычного прихлопнув за собой дверь. Тот поднял глаза и уставился на него, дескать, по делу какому или просто так заглянул? Это уж было слишком, но, как ни странно, спокойствие директора охладило и Левенкова.

– Что это за народ к нам пожаловал? – спросил он, по-домашнему присаживаясь на подоконник.

– Геологоразведка.

– Разведка?! – разыграл удивление Левенков.

– Ну да, разведка.

– Хм, странные визиты – как в гости на чаек.

– Долго-то я им не дам чаевничать, – усмехнулся Челышев. Ему, видимо, доставляло удовольствие дразнить инженера.

– У них что же, других дел нету? Могли бы и спросить: нужны ли они нам.

Каждому было ясно, что геологоразведка без необходимости не приедет – не время для прогулок – и уж тем более без вызова. Деваться директору было некуда.

– Нужны, вот и вызвал, – ответил он коротко.

– Вызвали? Когда же это, не помню.

– В марте еще. Не хотел тебя беспокоить, дергать по мелочам.

Он имел в виду болезнь Натальи, смерть, похороны… Объяснение хотя и неискреннее – Левенков это видел, – но внешне правдоподобное.

– И какая нужда в разведке? До леса еще далеко – лет на пять хватит.

– Надо же нам когда-то определить свои запасы. Пускай посверлят землю, составят карты. Говорят, были эти карты, да в войну утеряны. Чего же мы вслепую, как кроты… Не видно перспективы, та-аскать, – улыбнулся он, отбив пальцами по столу дробь, словно подчеркивая несерьезность всего этого разговора и своих объяснений – так, болтовня между делом, вроде перекура.

– А я уж подумал было: пожар, – улыбнулся и Левенков.

– Какой еще пожар?

– Да спешка – не опоздать бы. Снег только стаял, грязь кругом. Можно было и до лета подождать.

– Эге-е, летом их дозовешься, как же! Момент, Сергей Николаевич…

Объяснения Челышева выглядели убедительными, и Левенков засомневался в своих подозрениях. Может, и вправду все так и есть: не хотел тревожить (действительно, во время болезни Натальи и потом, после похорон, он не беспокоил его никакими служебными вопросами), поторопился вызвать геологоразведку, пока была возможность?

«Подозрительным становлюсь. Нехорошо». И все же что-то мешало ему поверить директору. Уж слишком наигран, неискренен их разговор, что-то здесь не то. Ну да ладно, через недельку все прояснится, результаты разведки сами покажут.

Челышев закурил свою «казбечину» и засобирался:

– Ну, пойду покажу им свою территорию, та-аскать.

«Вотчину – будет точнее», – подумал Левенков, поднимаясь с подоконника.

– Ты побудь в конторе пока – надо представить. Займешься с ними эти дни, я завтра собираюсь в управление.

– А что ими заниматься? Пусть работают.

– Ну мало ли что…

Левенков так и не понял – то ли Челышев как бы извиняется за допущенную нетактичность, поручая ему заниматься геологами, то ли хочет отстраниться от участия в этом деле, то ли ему действительно нужно в управление (о целях своих поездок в Гомель он никогда не сообщал, лишь ставил в известность: надо съездить).

Его подозрения оказались не напрасными. Уже на третий день разведки выяснилось, что за рабочим карьером, в сторону леса, трехметровый пласт резко утоньшается до метра, потом до полуметра и сходит на нет. Дальше к березовой роще по всему пустырю – песок. Для всех заводчан это было неожиданностью. Глины в рабочем карьере хватало месяца на два-три, значит, за этот срок необходимо – кровь из носа – развернуть фронт работ в другом направлении: вскрыть новый карьер, проложить к нему узкоколейку, провести электричество, перенести лебедку, перегнать экскаватор и – само собой – накатать хоть какую-то дорогу. Правда, если поднатужиться, времени для этого хватало.

Нетронутым на заводских землях оставался лишь просторный участок за старыми карьерами, примыкающий к лесхозу. Именно его в прошлом году и раскорчевывали под огороды. Там, прямо на огородах, геологи и обнаружили мощный пласт совершенно чистой, без малейших примесей, глины. Они еще только приступили к работам на этом участке, но всем уже стало ясно: плакали огороды, карьер будет здесь. Никто никого не обвинял: понятно, что где глина – там и карьер, но заводчане в первый же день обнаружения глины на огородах вспомнили прошлогоднюю раскорчевку и прозвали это место змеиным.

Для Левенкова не оставалось сомнений, что директор знал залегание пласта и рассчитал все наперед. Только откуда эти сведения – оставалось загадкой. Ведь он пришел на завод в сорок третьем, когда довоенной карты геологоразведки уже не существовало. Не по себе становилось Левенкову от беззастенчивой лжи Челышева. Обманул всех, не одного его – весь завод. «Не хотел беспокоить… Летом их не дозовешься…» Какая наглость! Он просто боялся. Боялся прежде времени обратить внимание инженера и мастеров на «беспричинную» разведку – могут заподозрить, неизбежного разговора боялся, прихода весны боялся и начала посевных работ на огородах, боялся опоздать с подготовкой нового карьера. Да вся его власть на заводе сфабрикована из страха. Подчиненные боятся его, он боится подчиненных. Боится и обманывает. Или точнее: обманывает – и боится. Страх и ложь – вот его метод руководства.

В первые дни, когда выяснилось, что глина в рабочем карьере на исходе, Левенков, начиная догадываться о нечестности Челышева, страшно разозлился на него, однако от ссоры удержался, решил подождать окончательных результатов разведки. Затем, по мере прояснения всей картины, злость перешла в тихую ненависть и отвращение. С одной стороны, эти чувства как-то приглушили виноватость перед Натальей, притупили его переживания и сомнения, с другой стороны, он понял, что под началом этого человека работать больше не сможет, и написал Наде покаянное письмо, откровенно рассказав ей о своем положении. Он с надеждой и страхом ждал ответа и опасался, что сейчас, когда на заводе наметились серьезные работы, Челышев может наставить ему палок в колеса: без согласия директора инженера не отпустят. Мысль о том, чтобы затеять с ним откровенную борьбу, доказать в управлении и в райкоме несостоятельность Челышева как директора, он отбросил сразу же. С планом завод справляется успешно, у всех на хорошем счету, авторитет директора прочный.

Сразу после отъезда геологов Челышев провел совещание. Речь шла о новом карьере – о чем только и было разговоров последнюю неделю. Все воспринимали предстоящие работы как неизбежность, никаких сомнений или возражений, естественно, быть не могло, и совещание скорее походило на челышевский инструктаж: кому и чем теперь заниматься. Спокойное, деловое совещание – директор отдавал распоряжения, мастера согласно кивали головами да вздыхали обреченно.

– Карьер начнем вскрывать в ближайшие дни, – сообщил он.

– А кто вскрывать-то будет? – поинтересовался кадровик, опасаясь, что придется срочно искать рабочих. – Своими силами или как?

– Цыгане вскроют, у нас давние связи.

– Да где ж они?

– Тебе бы, Осипович, надо знать – где. Давно пора знать, понимаешь!

– Так вы ж сами… – промямлил кадровик, вобрав голову в плечи, будто ожидая удара. – Сами всегда договаривались.

– Вот именно: сам. Все сам… в Гомеле цыгане, на зимних квартирах. Дам тебе адрес, сегодня же поезжай.

– Угу. А на чем? Утренний поезд ушел.

– На машине. Рыков поедет в пекарню за хлебом, там недалеко. Так, значит. Кому что не ясно? Давайте вопросы сразу – потом не бегать чтоб.

Левенков неторопливо подвигался на своем стуле и, глядя ему в глаза, спокойно и тихо спросил:

– Вы знали, где находится глина?

На какое-то мгновение взгляд Челышева метнулся в сторону – вопрос застал его врасплох, – но он тут же взял себя в руки и произнес с расстановкой:

– Не по-нял!

– Я говорю, вам было известно залегание пласта раньше, еще до разведки?

Все с недоумением уставились на Левенкова, потом на начальника, лишь Петр Андреев потупился смущенно, вероятно, тоже догадывался об этом.

– Ну, брат, фантазией тебя бог не обидел, – хохотнул вдруг Челышев. – К великому сожалению, дорогой мой, я еще видеть сквозь землю не научился.

– Значит, знали.

– Что за странные вопросы! – повысил он голос.

– А это уже не вопрос – утверждение.

– Да кто ж мог знать… – оживился Волков.

– Ладно, развлекательными разговорами займемся на досуге, – оборвал его Челышев и резко встал за столом. – А сейчас о деле. Кому еще что не ясно? Нет вопросов? Тогда все свободны.

Выдержав минуту-другую, пока мастера разойдутся, Левенков, сопровождаемый озабоченным взглядом Ксюши, направился в кабинет директора. Тот сидел за столом без дела (по всему видно, ждал его) и усиленно дымил папиросой.

– Ну? – спросил он неторопливо, кивнув Левенкову на стул.

– Что «ну»?

– Решил скомпрометировать меня перед народом?

– Сказать правду решил – так будет точнее.

– Ах, пра-авду… Правду, которой не знаешь. А ты подумал о том, что я могу и обидеться? Да-да, обидеться и расценить это как подрыв руководства или более того – как клевету?

– Руководства в единственном числе?

– Хотя бы и так.

– Подумал и решил, что вам не пристало обижаться.

– Это почему ж?

– Потому, что вы обидели весь поселок.

Челышев заскрипел столом, наваливаясь на него и растирая в пепельнице свой окурок – не торопясь, тщательно, словно показывая, что и его, инженера, он сотрет при желании вот так же. Покончив с окурком, он сухо произнес:

– Это твои домыслы.

– Неправда! Вы знали.

– Откуда, не подскажешь?

– Знали! – повторил он убежденно.

– Положим, догадывался, ну и что?

Левенков ждал, что после этого директор заведет свой обычный демагогический разговор о пользе общей и частной, о политике руководителя, о требовании времени – это выглядело бы попыткой оправдаться – однако Челышев ограничился вызывающим, чуть ли не наглым «ну и что» и уперся в него неподвижным взглядом. Он настолько был уверен в безнаказанности, что не утруждал себя такими «мелочами», как порядочность, честность, забота о сохранении доверия подчиненных. Левенков почувствовал, что скулы его твердеют, тяжелеют глаза, и вдруг на мгновение увидел себя, как в зеркале: перекошенный рот, вздувшиеся ноздри, сдвинутые к переносице брови… «А я злой, – подумал он. – Злой! Но как иначе с такими людьми – добром? Не проймешь. Слабенькое оно, добро мое, младенческое».

– Это откровенный обман, – сказал он как можно спокойнее. – Низкий, недостойный обман. На нем долго не продержишься.

– Вона ты куда! – удивился Челышев, поняв, наконец, что их разговор последний. – Надо полагать, сжигаем мосты, дверью хлопаем, та-аскать?

– Так будет лучше для нас двоих.

– Для двоих? Ну-у, брат, переоцениваешь ты себя. Для тебя одного. Всего лишь для одного, – проговорил он с наигранным добродушием. – С этого и начинал бы, а то вишь куда завернул. Ах, какие мы решительные задним числом! Не плевал бы в колодец, Сергей Николаевич, авось испить придется.

– Надеюсь найти источник почище.

– Поищи, поищи. Только не замути его так скоро.

У Левенкова пропало желание продолжать разговор: это – что кричать в пустыне.

– Значит, можно рассчитывать, что с вашей стороны не будет никаких препятствий. Я правильно понял?

– Правильно. Можешь писать заявление об уходе. Только не откладывай, у меня дел много, нужен помощник хороший, – подчеркнул он последнее слово.

Все это время Челышев держался спокойно, сохраняя превосходство, но под конец сорвался. Кто-то приоткрыл дверь, пытаясь войти, и он рявкнул на весь кабинет: «Занят!», выдав свое состояние. Демонстрировать далее наигранное спокойствие не было смысла. Он задергал усами и жестко произнес:

– В управлении не советую хлопать дверью, если хочешь уйти сам.

– Это угроза?

– Нет, покуда что предупреждение. В твоих интересах, как я понимаю, не затягивать решение вопроса.

– Конечно. Уж поскорее от свисточков, от гудочков…

– Хм, поэт! Ну, так машина пойдет в Гомель через полчаса.

– Сейчас напишу.

– Давай. – Челышев поднялся, показывая, что разговор закончен, и, уже выходя из-за стола, язвительно заметил: – А быстро ты спекся.

Они поглядели друг на друга, оба презрительно усмехнулись, и Левенков вышел.

* * *

Последние слова директора крепко задели самолюбие Левенкова. Его кабинетный разговор – укус комариный, а Челышев как самоуправствовал, так и будет продолжать, если не зарвется еще больше. Так уж устроен человек: одержав верх над соперником, он всегда считает себя правым и возносится в своей «правоте», не задумываясь над тем, почему случилось так, а не иначе, и даже личные недостатки начинают ему видеться достоинствами.

Все это Левенков хорошо понимал, однако поступить иначе не мог. Ничего явно противозаконного Челышев не сотворил, руководитель он старый, проверенный, все козыри окажутся на его стороне, Левенкова же посчитают заурядным склочником, а то и более того. Не случайно директор предупредил, что может выдать его за клеветника, подрывающего престиж руководителя. А ведь может, такой человек все может. И тогда дело станут рассматривать в другой плоскости – вспомнят и окружение в сорок первом, и добрушский лагерь. Тут вопрос позаковыристей.

Спустя три дня после разговора с Челышевым пришло довольно сдержанное письмо от Нади. Она писала, что жилплощадь по закону остается за ним и он волен распоряжаться ею по своему усмотрению. Но были в письме и такие слова: «Приезжай, Светка очень обрадуется». Они-то и обнадеживали. Он понимал, что не может Надя так вот сразу обо всем забыть, и ее сухое письмо нисколько не обижало. Было ясно: она принимает его и готова простить.

За неделю в управлении нашли нового инженера, Левенков передал все дела и был свободен. Накануне отъезда он устроил небольшой прощальный ужин, пригласив Демида с Ксюшей да Петра Андосова с женой – соседей по дому и самых близких ему людей на заводе.

Невеселым было застолье. Гости чувствовали себя скованно, говорили о постороннем, несущественном, зная, что их дела и заботы теперь далеки от Левенкова, а он, понимая их состояние, пытался оживить разговор, бодрился, но делал это неумело, неестественно, потому что и самому, как ни опостылела ему Сосновка за два года, было грустным расставание. Демид налегал на выпивку, Андосов пробовал балагурить по своему обыкновению, но и у него не получалось, Ксюша откровенно грустила, видно, вспоминая Наталью. Только под конец старший мастер высказал то, что было на душе у всех.

– Жалко, Сергей Николаевич, что ты уезжаешь. Жалко.

– По-другому нельзя.

– Да я понимаю, чего ж не понять. И все ж таки… – Он помедлил, поскреб подбородок и добавил как бы между прочим: – А я бы принял твою сторону.

– Спасибо, Петр Матвеевич. Только, боюсь, без толку все.

– Под лежачий камень вода не течет. Чего ж не попробовать?

– Нет, – покачал головой Левенков. – Нет, бесполезно, рано. Сейчас время Челышевых. И потом, Петр Матвеевич, не тот я, видно, человек. Понимаете, не тот. Есть люди, как бы вам сказать, ну… борцы и созерцатели. Так вот я, скорее всего, созерцатель. – Он криво усмехнулся и, прицокнув языком, подчеркнул: – Не борец.

– Жалко, жалко, – вздохнул Андосов. – Ну да после драки кулаками не машут. Даст бог, сам споткнется.

– Значит, это правда, что он знал довоенную карту? – вмешалась Ксюша.

– Вряд ли. Карту – вряд ли, но залегание пласта знал. Вот ума не приложу: откуда. Петр Матвеевич, как думаешь? Ты с ним с сорок третьего.

Тот лишь пожал плечами.

Назавтра Левенков уложил свои небогатые вещички в два чемодана, домашние пожитки и все Натальино отдал Ксюше, окинул в последний раз опустевший дом, безлюдный Малый двор, заводские корпуса с привычной красной трубой, и Демид отвез его к московскому поезду.