Ужина Демид не стал дожидаться.

– После этих гадюк не полезет в глотку, – объяснил Ксюше. – Дойду до магазина, там пиво привезли.

– Только ненадолго, скоро сготовлю.

– Угу.

Против пива не могла возразить никакая жена, потому что завозили его от случая к случаю. И все-таки молодец Ксюша, но стала зудеть, чтобы не пил, заговорила, видно, совесть. Целую неделю являлся домой как стеклышко, весь выходной ворочал на делянке – другая бы сама поднесла стаканчик-другой.

У крыльца и в самом магазине собрался весь «цвет» Сосновки. Одно слово: пиво! Готовое вот-вот окунуться в лесную чащу солнце било прямо в распахнутые двери магазина, словно приглашало заходить. Пивной вечерок, ничего не скажешь.

Перед Демидом почтительно расступились, пропуская к прилавку. Он вообще не привык стоять в очередях, а тут еще оказался «свеженьким», не отведавшим пенной благодати. Кто не посочувствует.

– Просим, Демид Иванович, – это которые не прочь угоститься.

– Проходи, Князь, а то не достанется, – которые и сами угостят.

Но все с одинаковым любопытством поглядывали вслед, ожидая от него чего-то этакого, необычного. Демид и сам не знал, когда и как сложилось мнение, что он должен хоть чем-то да отличиться. Хорошо ли, плохо, но – выделиться, удивить или позабавить. Как на сцене. От него ждали, и он, может быть и не желая того, должен был держать марку. Только поди попробуй всякий раз что-то новое придумать. Порою это веселило Демида, порою злило, но деваться было некуда, он понимал, что всякая популярность требует усилий.

– Демид Иванович, наливаю, – расплылась в улыбке чернявая Маруся: покупатель видный, да к тому же на сцене в клубе обнимались.

Он мельком окинул наблюдающих и ухмыльнулся. Послать их в три колена, что ли? Хотя нет, к чему портить себе хорошее настроение. Собирался выпить четушку, но раз так…

– Для начала, Маруся, подай-ка мне пузырек.

– Четушку или полную? Белоголовую?

Демид взглянул на нее небрежно и слегка развел руками, мол, за кого принимаешь? Конечно, полную и конечно же белоголовую, когда он брал у нее этот паршивый «сучок»?

Сургуч скрутил одним движением, зажав горлышко в кулаке, мизинцем ковырнул пробку и перелил содержимое бутылки в граненый бокал. Одним духом, не отрывая бокала от губ, опустошил до дна, кхэкнул и запил предупредительно подставленной кружкой пива.

За спиной пробежал шепоток.

– Еще кружечку.

Маруся уже приготовила и услужливо пододвинула к краю стойки, повернув к нему ручкой – для удобства. Выпил и эту без передышки.

– Пожалуй, еще одну…

Маруся подала третью и на тарелочке – кусок холодца.

– Закусил бы, Демид, – попросила она озабоченно.

– Княгиня, что за волнения? Мы ж не на сцене.

Он выпил третью, четвертую, заказал пятую и наконец услышал, как за спиной принялись считать. То-то же, паршивцы!

Одолел десять кружек – больше не шло. Ну и хватит, главное, счет круглый, хорошо запомнится. А теперь домой. Хотя нет…

– Княгиня, – прогудел он, едва сдержав отрыжку, – подай еще пузырек на дорожку.

За спиной повисла гробовая тишина. Большие Марусины глаза испуганно округлились, но возразить она не посмела. Демид неторопливо рассчитался, сунул бутылку в карман и, ни на кого не глядя, вышел из магазина. Следом вывалили все «болельщики». Он спустился с крыльца и ровно, как по шнурочку наметив вдали ориентир, зашагал через Большой двор, улавливая ухом голоса у магазина.

– Ну, врезал!

– Десять, слышь, десять!..

– И не пошатнется.

– А со второй как надул? Я за чистую монету принял.

– Кня-язь!..

Большой двор Демид пересек благополучно, только на шляху, уже у самого гаража, его шатнуло в сторону. Не следовало, конечно, натощак глотать столько, а что поделаешь, когда ничего другого в голову не пришло. Он еще не опьянел, заявится бодрым, плотно поужинает… Все путем, все толково. Еще и с Ксюшей можно по стопарику под хорошую закуску. Заслужил нынче. А если и нет? Что он, в батраках – заслуживать? Не хозяин сам себе?

– Хозяин – ба-арин, хозяин – ба-арин… – пропел он и направился в дом.

Ксюша его встретила укоряющим взглядом, однако промолчала, только подала торопливо на стол и сказала:

– Ешь.

Ее молчаливый укор, недовольно поджатые губы сердили Демида больше, нежели слова. Злишься – скажи, найдется что ответить, так нет же, молчит, оправданий ждет. Дождется… Врезать бы разок – живо развяжет язык. Барыня, вишь ты! И на стол сунула, как батраку, – «ешь». Зафиндилил бы эту сковородку, не будь голодным.

– Ну чего молчишь? – не выдержал он.

– А что толку пьяному перечить.

– Не перечь, верно. А других слов нету? Брезгуешь? Губы поджала… Ну, выпил – принудили, душа из них вон!

– Принудили, – криво усмехнулась она. – Прямо в рот налили, да столько, что еле на ногах стоишь.

– Э-э, баба! Что ты понимаешь в мужских делах.

– Где уж нам…

Ксюша заговорила, и злость от Демида отошла. В самом деле, зачем настроение портить. Никак, выходной сегодня.

– Ладно, давай-ка еще по чарке да поедим. – Он выставил бутылку и грузно опустился на табуретку. – Где наша не пропадала.

– Да куда же тебе больше? Поешь лучше – свалишься, совсем пьяный.

– С тобой хочу. – Демид чувствовал, что пьянеет с каждой минутой все больше, надо бы поесть, но теперь, когда уже выставил бутылку и предложил ей выпить, должен настоять на своем, иначе какой же он, к черту, хозяин в доме.

– Я не буду. Ешь – стынет.

– Будешь, – повысил он голос. – Будешь, душа из меня вон! Я так хочу. Садись!

– Не могу я, дела у меня, идти надо.

– Дай стаканы. Дела-а…

– Демид, я серьезно говорю, некогда мне, завтра отчет, – сказала Ксюша твердо.

– Стаканы дай! – загремел он на весь дом.

«Барыня! Ты у меня шелковой будешь», – подумал он, глядя на Ксюшу. Она выставила стакан, крутнулась у печи, сдернула с крючка свою жакетку и заторопилась к выходу. Этого Демид не ожидал.

– Вернись! – крикнул он, вскакивая с табуретки, но Ксюша уже скрылась в сенцах.

Демид выругался и плюхнулся на прежнее место. Ушла – и черт с ней, никуда не денется.

Глотнув одним духом полстакана водки, Демид с жадностью навалился на еду. Первый, кружащий голову хмель отошел, наступило тупое опьянение, когда все видишь, все понимаешь и кажешься сам себе трезвым, только тело наливается свинцом, а назавтра (Демид это знал по себе) ничего не помнишь. Он уминал жареную картошку с салом, хрумтел соленым огурцом, ругался про себя и все больше наполнялся злостью. Ушла, побрезговала выпить с ним, не послушалась, паршивка. Дела у нее… Какие, к черту, дела, убежала к Наталье или к Степаниде, сидит там, жалуется. Пойти бы устроить разгон, да много чести за бабой бегать.

– Придет. Куда денется, приде-ет…

Он уставился на бутылку. Хотелось выпить, но в одиночку не привык, требовался собутыльник. Не сидеть же, как болвану, молча. Хотя бы кого черти принесли, что ж он один?.. Становилось обидно и досадно, и злость на Ксюшу закипала все сильней. Убежала, не послушалась его приказа. Говорил он ей садиться или не говорил? Говорил! Выходит, его слово не закон?

Демид выглянул в окно, надеясь увидеть прохожего, но никого из мужиков не было, только Марфушка, мать Петра Андросова, восьмидесятилетняя старуха, промаячила под окном. Через минуту она вошла в дом.

– Здоров был, хозяин. А Ксения где ж?

– Ушла, – махнул Демид неопределенно. – Проходи, гостьей будешь.

– Ой, скажешь! Яки з мяне гость. Отгостилася я у людей, вона кладбище в гости кличет, – затараторила словоохотливо Марфушка, крепкая еще, подвижная бабка. – Отгостилася, будя з мяне… Ну, дык я апосля зайду.

– Чего апосля? Надо что – я дам.

– Дык это… за укропцем я… У Ксении был сушеный.

– Угу, за печкой где-то. – Демид размягчал, заулыбался. – Ты вот что, соседка, садись-ка. К столу садись.

– Спасибочки, Демид, сытая я.

– Брезгуешь? Соседом брезгуешь? Садись, я сейчас вот… – Он повернулся к ящику, достал еще один стакан. – По чарке с тобой, по-соседски.

– Христос с тобой! Свят-свят! Куды мне, помру, – напугалась Марфушка.

– От водки еще никто не помирал. Садись! – повысил он голос.

– Будя тебе, будя, я сяду. – Она покорно присела к столу, сложив на коленях худые руки. – Ты выпей, выпей, я посижу. Одному оно, вестимо, несподручно.

– Верно, соседка, несподручно. Только вдвоем. И пропади все пропадом! – Демид плеснул ей в стакан пальца на два, налил себе. – Будем!

– Очумел мужик, – прошептала Марфушка, собираясь встать из-за стола, но Демид остановил ее зычным окриком:

– Сиди! И ты брезгуешь?

– Господь с тобой, Демидушка! Не гребую я. Што ты, што ты! Старая я для выпивок, окстись. За ради Христа прошу.

– Вот и помолодеешь. Пей, душа из меня вон!

– Спаси меня Всевышний, – вздохнула Марфушка, дрожащей рукой перекрестила стакан, пригубила разок и ухватилась за огурец.

– Вот это по-нашенски, – захохотал довольный Демид. – Твое здоровье, княгиня!

От второй она отказывалась не так рьяно, без упоминаний Христа, третий раз пригубила без лишних слов. Демид опорожнил бутылку и раздумывал, как бы раздобыть еще одну. Ксюша не возвращалась, Артемка где-то запропастился – выпороть бы разок, паршивца, чтоб знал дом, – сам он отяжелел, не пойдет…

– Княгиня, ты как, на ногах стойкая?

– Ой, не, соседушка, голова шатается, – заулыбалась Марфушка. – Будя, итить надо. А за чем же это я… Ага, за укропцем, за ним…

– За печкой, там… – Демид с трудом поднялся из-за стола, икнул. – А их нет, душа из меня вон, и не надо. А, княгиня?

– Не надо, соседушка. Христос з ими. Итить мне, итить…

Он дал Марфушке укропу, проводил ее до крыльца и, возвратясь в дом, завалился на кровать – не раздеваясь, поверх одеяла.

* * *

Наутро болела голова и смутно помнилось вчерашнее. Чувство вины и тревога – не натворил ли чего из рук вон выходящего – не давали покоя. Ксюша сердито молчала, и Демид не решался заговорить первым, поскольку не знал, с чего начать. Просить прощения – так за что, может, и не за что? Если просто перебрал и свалился – не беда, потерпевший один он, вернее, его раскалывающаяся надвое голова, а если скандалил? Помнится, что-то в магазине было…

– Ну, не томи, что было? – не выдержал наконец Демид.

– А то не помнишь!

– Убей – не помню.

И Ксюша ему выдала. Закрыла дверь в кухню, чтобы не разбудить Артемку, и выдала – о «концерте» в магазине, о Марфушке, о том, что ей приходится убегать из собственного дома, что такого позора она еще не испытывала, что теперь ей стыдно на улице показаться, и еще, и еще…

На душе у Демида отлегло, даже боль в голове унялась – ничего страшного, перемелется. Эка важность – голос повысил на собственную жену!

– А чего убегала? Зверь я?

– Ты бы глянул вчера на себя…

– Нет, ты скажи, когда пришел из магазина, скандалил? Ага, не скандалил. Трудно было посидеть за столом, пригубить рюмку? Или больная ты, нельзя тебе? Чего убежала? Не уйди ты – и с Марфушкой не получилось бы, сто лет нужна мне эта старая перечница! Так она ж – человек с понятием, составила компанию. Или я силком ей вливал, или обидел старуху? Да провалиться мне на этом месте!..

– Я же и виновата! – всплеснула руками Ксюша.

– Ну-у, не только ты. И я перебрал, не следовало столько натощак. Вынудили, душа из них вон! И потом, не витай, Ксюша, в облаках, помни, что мир держится на трех китах: на водке, на любви и на работе.

– Для тебя – на одном: на водке.

– Э-эх, и не стыдно тебе такое говорить? Я ли не работаю, не люблю тебя! – упрекнул он Ксюшу с искренней обидой и, не дожидаясь ответа, поторопился выйти из дома.

Все обошлось, все путем, теперь бы пивка кружечку – и катись все… Раз в неделю выпил Демид, так его еще и пилят. С бабкой, правда, накладка получилась, зря он старуху напоил, виноват. Надо поскорее выехать – и с глаз долой, чтобы не встретиться с Петром Андосовым. Мужик он неплохой, но любит позудеть по всякому пустяку. А тут старуху мать напоил! Никуда не денешься, придется слушать да терпеть.

Так оно и случилось. Не успел Демид выгнать машину из гаража, как во дворе появился Андосов, видно, караулил. Тут бы дать по газам, да не бросишь гараж раскрытым – пацанва весь инструмент растащит. Демид выругался и, будто не замечая мастера, уткнулся в багажник, копаясь в ветоши.

Андосов подошел, посопел за его спиной и, не дождавшись, когда Демид повернется, обрушился без лишних предисловий:

– Ты чего ж это позоришь мою старую голову, шельмец!

Демид обернулся и разыграл удивление:

– А-а, Петр Матвеевич, доброе утро. Тороплюсь вот, Челышев в Гомель посылает.

– Торопится он… Успеешь!

– А что такое? – Что такое? – взвился Андосов, наливаясь краской.

– Глаза твои бесстыжие! Ты зачем вчера мою старуху напоил?

– Да ну? Марфу Егоровну?! Вот черт, надо же. Это я значит, вдрызг был. Перебрал, Матвеевич, не серчай, если что. А как она?

– Никак! – взорвался пуще прежнего Андосов. – Ты еще будешь передо мной коника ломать!

И понес, и понес мастер перемалывать Демидовы косточки, красный весь от негодования и от того, видно, что не может ни выговора влепить, ни наказать иначе, нежели словами. Демид слушал его равнодушно, с напускным покорством, украдкой поглядывая на крыльцо Левенкова, – не хватало еще, чтобы и он подключился к Андосову. Посчитает нужным, пускай наедине упрекнет.

Остановила Андосова сама Марфушка. Она подошла незаметно и спокойно оборвала сына:

– Ну, будя человека мочалить. В рот мне силком не наливал.

А когда тот ушел, пригрозив напоследок пальцем, она посмотрела Демиду в глаза и, сокрушенно покачивая головой, заключила:

– Э-эх, па-аскудник ты!

Демид вынужден был все это молча проглотить.