Встречала Ксюшу ее двоюродная сестра Наталья – единственный близкий человек на заводе. Она стояла у крыльца приземистого кирпичного дома и размахивала руками, указывая шоферу, куда подъезжать. Раскрасневшаяся, радостная, Наталья топталась на одном месте, как наседка, подзывающая своих цыплят.

Не успела Ксюша слезть с машины, как сестра уже обняла ее, расцеловала и по бабьему обыкновению всплакнула, будто не виделись они по меньшей мере десяток лет.

– Наконец-то, глаза проглядела… С приездом, Ксюшенька! Не отпускал Яков, да? Ну, вестимо… Слазь, Артемка, слазь, пошли в новую хату, – перескакивала она с одного на другое и тянула Ксюшу в дом, поправляя на ходу косынку, старательно заталкивая под нее начисто седые пряди волос – нестираемый след немецкой расправы в Метелице.

Они вошли в дом, огляделись. Новое жилье, конечно, ни в какое сравнение не шло с Ксюшиной хатой в деревне, но все же мириться можно было. По нынешнему послевоенному времени совсем неплохо. Как и в деревенских хатах, с крыльца – вход в сенцы, оттуда – в прихожую-кухню с добротной русской печкой, из кухни белая двухстворчатая дверь вела в небольшую квадратную комнатку с единственным окном во двор. Тыльная сторона, обращенная к подступающему вплотную высокому сосновому лесу, – сплошь глухая, и дом выглядел как-то однобоко, повернувшись «лицом» ко двору. Дом был трехквартирный, узкий и длинный. По соседству, за стенкой, жила Наталья с Левенковым, третью квартиру занимало семейство заводского мастера.

– Ну как? – спросила Наталья.

– А что мне одной надо. В самый раз, пока Артемка подрастет.

– Тю-ю, Ксюшенька… Никак, в вековухи записалась? Мне бы твои годы да красоту! – Наталья лукаво подмигнула и заулыбалась весело и задорно.

– Перестань, не смей об этом! – нахмурилась Ксюша.

– Так уж и не смей…

– Дурости, Наталья. Прекрати. – Она еще раз окинула взглядом комнату, разгладила ладонью лоб и вдруг спросила: – А вы как с Сергеем Николаевичем, не записались?

Наталья присмирела на минутку, потом снова заулыбалась и с показной, как почудилось Ксюше, беззаботностью ответила:

– А к чему? Моя фамилия Левакова, его – Левенков, какая надобность буквы исправлять!

– Веселая ты… Дай-то бог.

– Ничего, Ксюша, ничего. Все хорошо… пока, – сказала она уже серьезно. – Пошли разгружаться, а то Николу задерживаем.

Шофер – еще совсем молодой хлопец – не дожидаясь женщин, разгружал машину, ему помогал Артемка, серьезный и сосредоточенный, как взаправдашний хозяин.

– Где вы там запропастились! – сказал он ворчливо. – Мы тут с дядькой Николой одни должны, али как?

Наталья толкнула локтем Ксюшу, всплеснула руками и расхохоталась.

– Ну чистый дед Антип! Скажи ты… Сичас, Артемка, сичас, мы мигом. Бабы – чего с нас взять?

Они все вместе занялись разгрузкой пожитков. Между делом Ксюша поглядывала вокруг, примечая новое место, где ей предстояло жить. Никого из любопытных не было, видно, все находились на работе, только двое хлопцев, Артемкиных годков, худых, загорелых до черноты, стояли шагах в пятнадцати от машины и в упор разглядывали приезжих. Артемка относил в дом что полегче, настороженно косился на них и сурово хмурился. Ксюша заметила это и тяжело вздохнула. Ведь и ему, Артемке, жить теперь среди чужих людей, обзаводиться новыми друзьями, привыкать к незнакомым местам.

«Ничего, у детей это легко, – подумала она. – У детей-то да, а вот у взрослых…» И только сейчас у нее впервые шевельнулась мысль: а не поторопилась ли с решением уехать из Метелицы?

Наталья помогла перетащить в дом все пожитки и заторопилась к себе, наказав Ксюше приходить обедать.

– Не задерживайся, потом разберешься, расставишься, – сказала она. – Зараз и Николаевич явится. С утра в переездах, проголодались небось. Артемка, есть хочешь?

– Да не то чтобы…

– Во-во. Ну, пошла я.

С шести утра Ксюша суетилась с отъездом, и с той поры во рту крошки не было. Проголодалась и устала изрядно. Она присела возле печки на табуретку и безвольно свесила между колен горящие от веревок и узлов руки. Артемка копошился в комнате, расставляя на этажерке свои учебники и отцовские старые книги. До всего остального ему и дела не было.

«И славу богу», – подумала она, окинула взглядом в беспорядке сваленные вещи вокруг себя, голые в желтых потечных пятнах стены, засиженное мухами, пыльное окно и почувствовала на своих щеках невольные слезы.

Она ни в чем не раскаивалась, ни о чем не сожалела – все правильно, так и должно быть. Просто ей стало щемяще тоскливо и немного боязно. Только сейчас она совершенно ясно поняла, ощутила всем своим существом, что какая-то часть ее жизни безвозвратно осталась позади, начинается новая. Порывать со старой было жаль, новая привлекала, манила и пугала. Как на перепутье. Эта раздвоенность пробуждала растерянность и тревогу. Останься Ксюша в Метелице – прежняя ее жизнь катилась бы своим чередом, в мелких радостях и огорчениях, в хлопотах и суете, но все же – плавно и монотонно, как заведенные часы, без каких бы то ни было резких перепадов. Именно эта монотонность, заранее известное и определенное на будущее существование и тяготили ее.

Ксюша сидела напротив окна, и мощный сноп полуденного солнца падал ей на колени, на руки, нагоняя вялость. Сонмы крохотных пылинок плавали в воздухе, серебрясь и тускнея на свету. Пахло чем-то незнакомым, нежилым. Она заметила, что вся потная и растрепанная.

– Расселась, – произнесла вслух и поднялась, чтобы сбегать по воду. Надо было ополоснуться и привести себя в порядок. Наталья, видно, уже на стол собирает.

В Сосновке работал водопровод. Посередине двора, шагах в пятидесяти от крыльца, стояла чугунная колонка с кривым коротким носом и отполированной до зеркального блеска рукояткой. Туда и направилась Ксюша с двумя порожними ведрами.

Улиц и дворов в обычном понимании здесь не было. Весь поселок делил надвое пыльный изъезженный шлях, соединяющий Сосновку, Зябровку, Метелицу, Липовку и другие деревни с Гомелем. Одну часть поселка заводчане называли Большим двором, другую – Малым. Большой двор составляли четыре двухсекционных дощатых барака, кирпичная баня, школа и заводская контора; в двухстах метрах за ним проходила железная дорога, у которой одиноко ютилась крохотная станция. На Малом дворе стоял жилой дом, куда и поселили Ксюшу, рядом с ним – гараж, вдоль шляха вытянулась конюшня и складские помещения, напротив через двор – столярка со штабелями свежих досок и грудами бревен, а за ней, чуть поодаль, выстроились в ряд узкие и длинные стеллажные сараи и размещался главный корпус – гохмонская печь самого завода. И над всем этим величаво и неприступно возносилась к облакам курящаяся белым дымком кирпичная громада заводской трубы. Она виделась отовсюду и видела все и всех, она властно господствовала над поселком, над всей округой, и даже мачтовые сосны, шумящие за домом, казались в сравнении с ней коротышками.

* * *

Левенков чуть припозднился. Пришел, когда Наталья с Ксюшей и Артемкой уселись за стол.

– Без меня, значит, – заговорил он весело с порога, шагнул к столу и поздоровался с Ксюшей за руку. – С приездом, Ксения Антиповна. Извините, задержался, не помог с разгрузкой.

– Что вы, Сергей Николаевич, сами управились. Было бы чего…

Ксюша пожала интеллигентски узкую и худую, но довольно загрубевшую ладонь и отметила про себя, что здоровье Левенкова поправилось. Об этом говорил и легкий загар на лице, и вся ладно скроенная, не по-деревенски тонкая фигура. Это было заметно еще в начале лета, а теперь и вовсе не вызывало сомнений. Значит, от туберкулеза, заработанного в немецком лагере, и следа не осталось.

– Вы не стесняйтесь, если мужские руки потребуются, – забить там чего, наладить. Я и столяра пришлю полки-шкафчики смастерить.

– Да я еще не распаковывалась, – смутилась Ксюша при мысли, что мелкие хозяйские дела по дому станет делать посторонний человек. Это было ей в новинку и лишний раз напоминало о вдовстве. Что ж, видно, надо привыкать.

– Прикиньте, что нужно, – столярка здесь под боком. Ну, что же это я с вами о шкафчиках! – улыбнулся Левенков. – Одну минутку, руки ополосну. Наталья, надо бы по такому случаю…

– А как же! Припасено. Умывайся, Николаевич, борщ стынет.

Левенков вышел во двор, пофыркал под умывальником, приколоченным к балясине крыльца, и вернулся к столу. Наталья выставила приготовленную заранее бутылку вишневой настойки. Хозяйничала она степенно, с удовольствием. Было видно, что ей нравится принимать и потчевать гостей. Это и понятно. Ксюше ли не знать, сколько перенесла Наталья после смерти мужа, как истосковалась за годы одиночества без родных, без семьи – этого привычного извеку окружения людей, без которых для деревенского человека и жизнь немыслима. И вдруг неожиданное счастье, удивлявшее и по сей день всех метелицких: вызволенный Натальей из немецкого лагеря Левенков остался с ней. Культурный, образованный человек, москвич, инженер и забитая деревенская баба, уже не молодая, не красивая… Никто не верил, что у них наладится жизнь. Да и наладилась ли она по-настоящему? Ксюша еще ни разу не слышала, чтобы Наталья назвала его Сергеем, только – по отчеству.

– Сегодня, Ксения Антиповна, располагайтесь, а завтра с утра – в контору, принимать дела. Наш Прокофий едва ноги волочит, совсем сдал старик. Директор уже спрашивал о вас. Вы с ним еще не знакомы? Ну да, он тогда был в отъезде, – говорил Левенков, разливая по стаканам настойку. – Значит, за новоселье?

– Нет, Сергей Николаевич, новоселье мы вечером отметим, как и заведено, в новой хате. – Ксюша запнулась и рассмеялась смущенно. – В квартире, вернее. Непривычно: квартира…

– Ничего, привыкнете.

– Придется, – вздохнула она. – А начальник, он что? Наслышана я о нем.

– Челышев? Хм… – Левенков повел бровью, сощурился. – Сложный человек начальник наш. Мм-да, своеобразный. Я его, откровенно говоря, еще и не распознал до конца.

– Хозяин, – заметила Наталья с уважением.

– Верно, хозяин. Даже слишком. Ну, с приездом, Ксения Антиповна, за все хорошее, за работу новую!

– И за жизнь, Николаевич, – добавила Наталья.

– И за жизнь, – согласилась Ксюша, а про себя подумала: куда деваться, не от добра ведь эта новая жизнь. Ей бы старую, да при Савелии…

Они выпили и принялись за еду. Артемка уже приканчивал свою тарелку борща и поглядывал на взрослых, видно, не понимая, как это можно лясы точить, когда на столе такая вкуснятина?

Ксюша ждала разговора об отце, о Тимофее. Не то чтобы она хотела его, но знала, что без этого не обойтись. А раз так, то чего уж тянуть. Но Левенков говорил о ее новой работе, о заводских делах, людях, о начальнике Онисиме Ефимовиче Челышеве, прозванном заводчанами Каторжанином. Для этого были все основания: Челышев любил повторить лишний раз о своей каторге, которую заработал еще при царе за революционную деятельность. Левенков о начальнике плохо не отзывался, но чувствовалось, что между ними не все ладно: хорошего тоже не говорил, а на похвалы Натальи Челышеву отмалчивался. Ксюшу даже обидело невнимание к деду Антипу, к Тимофею, с которыми Левенков некоторое время вел дружбу. Но она поторопилась со своей обидой. Левенков их помнил, а не заводил поначалу этого разговора, как она после поняла, чтобы не омрачать хорошего настроения за столом. Какое уж веселье – говорить о покойнике и о заключенном!

Они пообедали и пересели на сработанный местным столяром диван. Артемка отправился в свою новую квартиру «поглядеть, что к чему», как он сообщил, – можно было говорить откровеннее.

– Ты останешься, Николаевич? – спросила Наталья.

– Нет, нет, надо идти. Но полчасика у меня есть.

– Веришь, Ксюш, ни днем ни ночью покоя не дают, – пожаловалась она, но в голосе слышалось довольство, мол, без ее мужа и завод – не завод. – Зовут и зовут. Измотали человека.

– Это временно, Наталья. Вот наладим все, как полагается, буду отсыпаться, по грибки ходить. Грибов здесь, Ксения Антиповна, у-у… белые! А сейчас пока что не до них. Завод – в три смены, и все на честном слове держится. Оборудование еще довоенное, так что… – Левенков развел руками, помолчал и вдруг спросил: – От Тимофея ничего нового?

– На прошлой неделе прислал письмо, – сказала Ксюша задумчиво, с расстановкой. – Жив, здоров, у них уже холода начинаются – и ни слова больше.

– Ну да, конечно… Разберутся-таки, поверьте. Без ошибок не бывает даже в самом малом деле. А тут!.. После этого… Захара Довбни должны разобраться. Кстати, Наталья говорила, что его сын у Тимофеевой жены?

– Да, Максик у нее остался.

– Странно жизнь оборачивается, – покачал головой Левенков.

– Он же, никак, племянник ей. Куда ему?

– Да нет, я не о том. Что вы! Просто сама ситуация необычная и, знаете, поучительная. Вдумайтесь только: Захар оклеветал Тимофея, жестоко оклеветал, подло. Враг семье. И эта самая семья кормит и воспитывает его сына – разве не поучительно?

– Тут, Сергей Николаевич, не до поучений. – Ксюша улыбнулась. – Хочешь – не хочешь, а жить надо и за живыми глядеть. Кто ее раскусит, жизнь эту.

– Верно, верно. Жалко, Антип Никанорович не дожил.

– Не дожил… – Она пожала плечами. – Нежданно-негаданно… Не болел, с утра бойким был, поворотливым…

– Устал жить, видимо.

– Как вы сказали? – встрепенулась Ксюша.

– Жить устал, говорю. Со стариками такое случается: организм еще крепкий, на десяток лет хватит, а вот ложатся и умирают. Почему так, не знаю – это дело психиатров. Обычно же в таких случаях говорят: устал жить.

Ксюша задумалась над словами Левенкова. То, что он говорил, походило на правду, только все равно не верилось. Дед Антип – и устал жить! Как-то не увязывалось, не подходило к нему. Она заметила, что уже может совершенно спокойно рассуждать о смерти отца, и с грустью подумала, что все-таки быстро уходит горе, успокаивается боль. Слишком быстро!

– Однако же беспричинно не устают, – произнесла она тихо, как бы про себя.

Они посидели еще маленько, и Левенков засобирался на работу. Ксюша пригласила их «обмывать углы новой хаты» вечером и также заторопилась к себе. Наталья вызвалась ей помочь расставиться, распаковаться. Дела торопили – на раздумья и разговоры не оставалось времени.