На следующий день Ветлицкого уводят на больничку судебно-психиатрической экспертизы. Конвоир опять представляется Вергилием, так долго плутают они по тюремным коридорам, изредка подходя к какой-нибудь из камер, и тогда эта компания пополняется сначала мальчишкой-цыганёнком, потом парнем-таджиком и наконец худощавым брюнетом лет сорока. По его экипировке видно, что эта птица высокого полёта, и действительно, позднее оказывается, что это залётный киллер, которому врач посочувствовал:

– Ты и до суда не доедешь, Аркан, уберут свои, не боишься?

– Раньше надо было бояться, а теперь поздно.

– Хотелось бы? – допытывается врач, но киллер только улыбнётся хищно, интеллигентно, и тогда становится жаль этого пропащего человека, который, разменивая чужие жизни на звонкую монету, прекрасно понимал, что так же он поступил и со своей.

– Этого, – кивнул конвоир на Аркана шедшему сзади с огромным волкодавом омоновцу, – держи рядом с собой…

Так и оказывается вся тёпленькая компания в больничных апартаментах, словно в преисподнюю спускается, но страхи Ветлицкого оказываются напрасными. Сан Саныч, посмотрев на шкалу прибора, измеряющего давление, хмыкнул:

– Двести на сто десять, да не боись, здесь «прессовать» вас никто не будет…

Новеньких поместили в одну «палату», где уже жили такие же бедолаги, двоих Андрей знал, их спустили сюда из «транзитки» на неделю раньше: Ваня – наркоман тот самый, который повытаскал всё из дома, и Серёга, попавший в тюрьму за убийство. Ещё с двумя познакомились тут же: горе-дезертир «бээсник» Саня, если его не признают «психом», пойдёт под трибунал, и Мишка-тувинец, загремевший за решётку по глупости, послушался друга, побаловаться с девчонками, который в случае пролёта обещал заступничество дяди, высокопоставленного кызыльского чиновника, и дядя действительно заступился, лишь за племянника. Вот и пришлось теперь любителю развлечений «косить» под Водяного, развивая перед Сан Санычем теорию водного дисбаланса в человеческом организме на грани двух тысячелетий: второго и третьего. Впрочем, коварство друга оказалось столь неожиданным, что возможно, у Мишки и вправду «поехала крыша».

Ваня и Серёга обрадовались появлению Ветлицкого, словно родного встретили, с остальными тоже все быстро перезнакомились. За неделю пребывания «на криминале» Серёга успел изготовить из хлебного мякиша (благо хлеба хватало) шашки и шахматы, нарды и ещё какую-то несерьёзную игру, а в унитаз, который постаментом возвышался в красном углу, сделали «тычку», а то все испарения сверху растекались тончайшими ароматами по средних размеров комнатёнке, в которой кроме четырёх двухъярусных кроватей ещё располагались длинный железный стол и лавка, так что для прогулок оставался лишь пятачок размером метр на полтора перед огромной дверью, с всё той же пресловутой «пикой» и традиционной «кормушкой», и ещё, в отличие от тюремных камер, где в каждой было всего лишь по одному окну, здесь их имелось два – одним словом, больничка!

Старожилы ввели новеньких в курс дела, или, вернее сказать, в курс жизни этого лечебного заведения.

– Кормят здесь, пацаны, неплохо. Даже мясо и масло дают, – доложил Ваня, тот самый, из-за прожорливости которого «смотрящий» приказал хлебную пайку каждого хранить не в общем кошеле, а в своих «майданах», так как за ночь этот великовозрастный балбес ухитрялся объедать всю шестнадцатиголовую «хату»…

– Кормят хорошо, только чай холодный, – подтвердил Серёга. Про это мы знали и раньше от Антоновича. Старик утверждал, что туда подмешивают снотворное, чтобы «психи» не буйствовали, но это была очередная «шняга», выжившего из ума диссидента. Никаких средств не хватило бы у медиков, чтобы блюсти такие меры безопасности. А ещё испытуемым не полагались бритвенные принадлежности, и «психи» выходили из больнички, как космонавты из сурдокамеры, с бородами. Глядя на эти бороды, Аркан сделал вывод, мол, у людей умственно ущербных растительность на лице либо почти отсутствует, либо растёт не так, как у всех нормальных бородачей. Справедливости ради нужно сказать, что изложил киллер свою теорию после того, как потрогал крохотный кустик своей щетины, весь уместившийся на подбородке. Зеркал, верёвок, не говоря уже о колюще-режущих инструментах, больничка не терпела тоже. Мочалку и зубную щётку с пастой следовало хранить «на коридоре» и получать по мере надобности у дежурной нянечки или сестры-хозяйки. Не положена была и ширма перед «алёнкой», и поэтому всякий справляющий нужду возвышался над сокамерниками, подобно раскорячившемуся монументу. «Пойду покормлю крокодила», – говорил хотя бы тот же Серёга, и самые деликатные «психи» отворачивались на своих койках к стеночкам…

Так начался двадцативосьмидневный период пребывания Ветлицкого «на криминале» у Сан Саныча – царя и бога на весь этот длинный и между тем самый спокойный период тюремной жизни.

Знакомство с доктором происходило у каждого из пациентов одинаково. До этого, как Андрей правильно понял, пока клиенты прозябали в «транзитке», Сан Саныч времени зря не терял, изучая дело каждого в отдельности, а их было немало, вот почему он выказал явное неудовольствие Хельгой Степановной, которая ухитрилась засунуть в бумаги кроме бредовых «ментовских» изысков и результатов подтасованных «опознаний» ещё и злосчастную книгу рассказов. Старик скрепя сердце прочитал её, но не высказал никаких суждений по поводу литературных способностей автора, лишь заметил, что его друг, красногорский психиатр Николай Ермолин, тоже пишет стихи и даже является членом Союза писателей, впрочем, в Красногорске половина писателей – врачи, а из врачей половина – психиатры. Не знаю, чем объяснить такой феномен, но на память пришёл старый анекдот, когда главный врач, докладывая проверяющим о делах клиники, говорит:

– Всё у нас хорошо, только мой заместитель с небольшим заскоком.

– В чём же он выражается? – интересуются члены комиссии.

– Называет себя Наполеоном!

– И что?

– Но ведь Наполеон здесь я!

Хотя к местным писателям такое не относится – неплохие ребята, когда Андрей загремел за решётку, все поднялись защищать коллегу: писали звонили… «Достали», как говорится, едва ли не всех сильных мира сего в республике и выше. Дай им бог долгого, и в первую очередь психического, здоровья.

– Так говоришь – книги пишешь?

– Пишу.

– А женщин зачем обижал? – Саныч смотрит на своего пацинта с иронией. Перед этим он уже высказался по поводу правления нынешних «демократов», посетовал на невнимание федеральных властей к нуждам его больницы, где даже ангелы-хранители, то есть милиционеры, относились к группе малоимущих. Причём врач чуть ли не ежеминутно употреблял фразу: «Ваш Ельцин…» – почему он был их, остаётся самой большой загадкой среди всего таинственного, что окружало Андрея на «криминале», вот хотя бы пепельницы железнодорожные, в служебных помещениях откуда? Сашок «бээсник» объяснил:

– «Менты»-то, железнодорожники, они тюремной администрации не подчиняются, отсюда и эти дюралевые «окурницы». Именно этих «железнодорожников» тот же Сашок выбрал объектом для своих ежедневных тренировок, призванных подтвердить его недееспособность. Вместе с Ваней и примкнувшим к ним четырнадцатилетним цыганёнком Гуськовым, втроём устраивали небольшие концерты перед работниками охраны, а всё начиналось с якобы безобидного вопроса симулянта-«бээсника» к одному из дежурных:

– Какая погода на Марсе? – И так при каждом удобном случае. – Какая погода на Марсе?

Даже после того, как самый крепкий из железнодорожных охранников, Игорь, пообещал забросить туда любознательного подследственного, Саня не успокоился: «Какая погода на Марсе?»

Вообще-то формы заработать себе «психушку» были самые разнообразные. Цыганёнок постоянно переспрашивал у всех, в том числе и у медиков, как его зовут (то есть самого Гуськова), с какого он года рождения, если в данный момент пацану исполнилось уже четырнадцать лет, Ваня, тот упросил Серёгу слепить ему из хлебного мякиша наручные часы, что и было исполнено последним с достойной восхищения аккуратностью, и всё время интересовался временем у тех, кто обращал на него внимание, но всех «умней» (а может, здесь и кавычки не требуются) оказался Мишка-тувинец, со своей теорией дурной воды в человеческом организме. К его научным изыскам прислушивался даже Сан Саныч.

– Среди всех вас, – сказал он как-то Аркану на собеседовании, – один Чедамба настоящий псих, остальные – симулянты. Под остальными он имел в виду тех, кто проявлял склонность к притворству. Аркан, Юрка-таджик, Андрей и Серёга не делали никаких попыток, чтобы хоть каким-то образом подтолкнуть врача к признанию их сумасшедшими. Юрка, что и характерно для восточного человека, надеялся, что его вызволят из тюрьмы богатые родственники, Аркан – на своих друзей, уж не на тех ли, про которых Сан Саныч намекнул киллеру при первом знакомстве? Серёга вообще не питал никаких надежд на снисхождение, а Ветлицкий целиком положился на порядочность доктора, помня его утверждение о том, что он две статьи подписывал: за неразглашение и правильность диагноза, тем более свою компетентность Сан Саныч подтвердил ссылкой на пятнадцатилетнюю работу в институте Сербского.

– В Москве Сан Саныча ещё не забыли, – говорил он о себе в третьем лице, и мои диагнозы оспаривать бесполезно.

Здесь нужно сразу сказать, что известный доктор душою не покривил и всех признал нормальными, кроме бедолаги Чедамбы, которого сразу же после экспертизы отправили в камеру к душевнобольным, а это для него был прямой путь в психиатрическую больницу.

Вместе с Сан Санычем в «психушке» работали ещё несколько сотрудников, молодых людей, по натуре прикольных, не без чувства юмора. Когда из очередного собеседования с одним из них вернулся в палату наш Гуськов-цыганёнок и стал рассказывать, как его спрашивали об отличии куклы от девочки или самолёта от птицы, все только посмеялись, но когда эти же вопросы стали задавать и остальным, то стало понятно, врачи развлекаются.

– А я всё ждал, когда ты задашь свой коронный вопрос, – заметил Саныч коллеге, – и дождался.

Оба расхохотались, улыбнулся и Андрей, но осторожно, ибо думал, что всё здесь может быть истолковано не то чтобы превратно, а с неожиданной стороны. Действительно, кошмар какой-то.

– Главное – не суетиться, – поучал Аркан, – если не хотите попасть на крючок, – самому же Олегу оставалось надеяться лишь на Господа, потому что попал он в ту самую яму, которую сам себе вырыл:

– У меня в Октябрьском районе два «трупишки», – равнодушно прикидывал киллер, в Антоновском – тоже два, но кем это доказано? Никем…

– Как же ты клиентов подкарауливал? – интересовался простак Ванюша.

– Очень просто, засяду с вечера в кусты и жду… Искомое лицо появилось, а я стреляю на звук – дело сделано!

Однажды, уже под конец отсидки, один из охранников, крепко выпив или сделав вид, что пьян, стал «доставать» киллера из-за двери:

– Аркан, а Аркан, ты зачем товарищей так подвёл?

– Пошёл ты! – огрызался со своей кровати Олег.

– Нет, ты скажи, зачем? Может, думаешь этим самым участь свою облегчить?

Нервный «штамповщик трупишек» соскакивал на пол:

– Я сказал – пошёл!

Милиционер уходил, но потом, выключив свет в коридоре, невидимкой подкрадывался к глазку двери:

– Аркан, а Аркан, так ты знаешь, что жить тебе остаётся «с гулькин хер»?

И так весь вечер, пока дело не дошло до того, что потерявший бдительность «мент», оставил «кормушку» открытой и прыгнувший к двери Аркан, чуть не поймал пьяненького дежурного за грудки, но всё-таки тот успел отскочить, а киллеру осталось только пообещать «выцепить» обидчика при выписке из больницы…

– Во вторник как раз твоя смена, вот тогда и поговорим! – угрожающе выкрикнул в черноту больничного коридора Олег, впрочем, в день выписки милиционер, не желая обострять отношений с пациентом Сан Саныча, кажется, подменился, но вернёмся к беседам доктора со своими «больными». Читая дело Ветлицкого, он внимательно, чуть ли не миллиметр за миллиметром, обшаривал взглядом лицо собеседника:

– Выходит, что женщин ты не обижал?

– Нет.

– Допустим, а откуда здесь эти «явки»?

– Они сами мне диктовали…

– Кто, женщины?

– Оперативники.

– Согласен, расхождения тогда откуда?

– Я же не мог всё в точности запомнить, ведь кое-что заставляли записывать в подвале следственного изолятора на черновик, но чтоб дознавателю докладывал без бумажки…

Врач усмехнулся, кажется, он всё прекрасно понимал, и полутора месяцев пребывания «на криминале» для Сан Саныча вовсе не требовалось, но…

– Раньше здесь по неделе всего сидели, – заметил однажды всезнающий Аркановский, – потом люди возмущаться стали, что не досконально изучается личность. Вот и сделали двадцать восемь дней, а если суд направляет, то и все тридцать пять…

Санёк-«бээсник» исправно отстрадал пять недель в криминальной палате и вышел с определением – симулянт! Вот тебе и «Какая погода на Марсе?»! Хорошая погода, если не считать пыльных бурь и размеров вечно меняющихся марсианских шапок, то жить можно, хотя влияние последних на климат «красной планеты» не имело отношения к нашей действительности… с чем бы, пожалуй, согласился даже Сан Саныч, но дискуссировать на эту тему он не стал.

С гораздо большей охотой доктор любил проводить обходы своей лечебницы, причём это был некий симбиоз традиционного врачебного досмотра не только больных, но и их вещей, а также своеобразный диспут между людьми в белых и серых халатах, хотя упоминание о халатах подследственных несколько преувеличено в силу бедности судебной медицины…

Обход начинался с того, что всех загоняли на свободное пространство около входной двери и младший обслуживающий персонал начинал «шмон». Прощупывалось всё, вплоть до матрасов и подушек, причём с особым тщанием велись поиски средств связи через канализацию, а попросту говоря, поиски «коней», хотя сестра-хозяйка за нашу палату заступалась, говоря:

– Эти ведут себя тихо…

Пока женщины усердно рылись в личных вещах «больных», доктор искоса посматривал на толпу, провоцируя малодушных.

– Ну как, Аркан-таракан, всё ещё ползаешь, откладывая свои яички во все щели, или уже смирился с тем, что получишь?

– Уповаю на милость Божью, то есть на вашу, – смиренно отвечал задиристый в общем-то Олег.

– Ну, уповай, уповай… а ты, Гуськов, в четырнадцать лет – и уже ребятишек на рынке грабишь? Каково тебе будет в колонии, небось «на малолетке»-то доставалось?

– Я, Александр Александрович, думаю письмо домой написать, мамке!

– Письмо можно. Каждому разрешается по одному накалякать, пусть передачи организуют. Только без криминала…

– Он же писать не умеет и читать, какое ему письмо, – ставил в известность доктора Ваня.

– А ты умеешь? Который час? – Саныч показывал на часы из хлебного мякиша на руке оболтуса.

– Я сам только что хотел об этом у Игоря спросить, то есть у милиционера, стоящего у порога открытой двери.

– Что, остановились твои золотые? Надо было домашнее барахло по дешёвке не растранжиривать. Всё из квартиры вытащил?

– Всё… – вздыхал Ваня.

– Ну и дурак, люди в дом несут, а ты из дома. Дурак он, писатель, – обращался ко мне Сан Саныч. – Учись у простого народа жизни, это тебе не баб колошматить…

После того как обход заканчивался и команда проверяющих уходила, начиналось обсуждение только что услышанного.

– Ты, Гусь, не лезь со своим идиотским письмом. Чего можно у твоей мамки выпросить, разве только е… ть? – презрительно спрашивал «бээсник» у цыганёнка.

– А я видел, как папка мамку трахал, – ничуть не смущался пацан. – Он ей ноги… вот так… – И Гуськов заваливаясь на нижнюю койку, раскорячивал свои ножки…

– У них мода такая, – вставлял своё веское слово киллер и отворачивался к стене.

– А тебя, Андреевич (с лёгкой чьей-то руки здесь Ветлицкого величали по отчеству), Саныч почему-то писателем обозвал…

– Да он рассказывал о своём дружке, который стихи пишет, а я сознался, что тоже в детстве марал бумагу, вот он и сострил: «Буду тебя писателем звать». – Сокамерники удовлетворились таким объяснением и больше к этой щекотливой теме не возвращались, про баб и вообще пропустили замечание психиатра мимо ушей, но с тех пор Ветлицкий ухо с доктором держал востро, стараясь не провоцировать Саныча на подобного рода уколы, зато в письме отсюда ни разу не упомянул таких слов, как «тюрьма» или «камера»…

– У нас больница, понимаете? – разорялся он на идиотов, которые расписывали своё положение «на криминале», приукрашивая в худшую сторону быт здешней «психушки». Конечно, это была больница, не принимая во внимание некоторых нюансов, таких, к примеру, как приём лекарств, которые полагались не всем, а только из чисто терапевтических соображений. Принимать их приходилось весьма своеобразно: в двери открывалась «кормушка», и больной усаживался перед ней на корточки, обязательно с полиэтиленовым стаканом с водой в руке для запивания таблеток, причём располагаться нужно было так, чтобы медсестра хорошо видела рот того, кто сидит за дверью.

В протянутую руку клались пилюли и затем тут же отправлялись по назначению. Чтобы убедиться, что лекарство не осталось за щекой, медичка требовала широко разевать пациенту пасть, а в самых сомнительных случаях предлагалось произнести загадочную фразу «тридцать три».

– Тридцать три! – радостно повторял «псих», и наступала очередь следующего.

Почти месячное пребывание в строго изолированном пространстве, в обществе из восьми человек, накладывало известный отпечаток на взаимоотношения, а заодно и позволяло проявиться некоторым чертам характера у «подопытных кроликов». Так, первым не выдержал Аркановский. Когда медичка дала ему таблетку, киллеру показалось, что от лекарства ему вдруг стало хуже, а может, совпало так, с каким ни на есть поветрием, но на следующее утро он не встал, а женщина ещё и поинтересовалась: мол, как дела?

– Совсем заскучал, – вылез вперёд Гуськов.

– Разве ещё живой? – неудачно сострила медработница.

Ошарашенный таким вопросом Олег запаниковал, поднял крик, но медичка захлопнула дверцу «кормушки» и удалилась. В камере началось движение.

– Все они заодно, на тот свет стремятся меня отправить, – жаловался пострадавший киллер сыну тувинских гор, и Мишка покорно кивал головой:

– Правильно говоришь, Аркаша. Во всех нас чёрная вода кругами ходит, поднимая со дна различную муть…

– И когда эта муть доходит до «репы», – подхватывал слова кызыльца Серёга, – тогда человек испытывает величайшее наслаждение… Расскажи нам лучше, Чедамба, зачем ты с девками экспериментами занимался, и нужно было им под подолы заглядывать?

– Они сами просили, – ничуть не смущаясь отвечал Мишка. – У меня дома свой «мерс».

– Случайно не «шестисотый»?

– Двести. Внутри настоящей кожей обтянут, вот мы и катались с другом… – Далее следовало повествование о коварстве дружка, который подставил бедного Чедамбу, и теперь вся надежда только на Сан Саныча…

– Тот уже заявил, что из всех нас только ты достоин носить звание придурка.

– Как суд определит, а то может вынести решение – до излечения, а там – в колонию, и мотай срок. Сколько тебе причитается? – Аркан поднял голову от подушки.

– Я не знаю – года три.

– Не знаешь, тогда читай УК и УПК. Нужно знать свои права и обязанности. Даже заключение медицинской экспертизы твой следак обязан вручить адвокатам по первому требованию.

Мишка соглашался и при этом он почему-то всё время как бы приплясывал, часто переступая ногами. Ветлицкий сначала думал, что он таким образом разминается, но Юрка-таджик пояснил:

– Эта пляска от лекарств у него, может, галоперидол ставили, чтобы фокусы не выкидывал.

То, что «психи» могут изредка откалывать номера, Андрей имел возможность убедиться ещё в «транзитке». По мере приближения срока ухода в больничку Женька-Одеколон стал терять человеческий облик, частенько задумывался, оброс и однажды, сидя на верхней «шконке», подобрав под себя ноги по-турецки, голосом одичавшего янычара вдруг закричал:

– Десятый батальон, за мной! – Но весь «десятый батальон» транзитки и ухом не повёл, застрельщик же засмущался. – Отбой!

– Что, Жеха, крыша едет или гайку сорвало? – спросил «старшой».

– Гусь улетел с горя, – поддакнул «шефу» Юрка-наркоман.

– Смотри мне, «косить» будешь у Саныча, а здесь лучше помалкивай.

– У Саныча тоже не почудишь, – со знанием дела резюмировал Антонович. – Закрутит в смирительную рубашку и стукнет электрошоком!

– Пропал наш Одеколон. Сидеть-то не хочется?

Женька, не вступая в полемику, завалился на постель.

Оставалась неделя сроку, когда в понедельник ушли те, кто заехал раньше: Чедамба, Серёга и Ваня-наркоман. Чаще других этот безобидный увалень, словно жалея соседа по палате, предлагал:

– Андреевич, партеечку… – И Ветлицкий играл с ним в шахматы, хотя Ваня, как правило, проигрывал. Юрка-таджик, или проще говоря, Юнус, не отказывался сыграть раз-другой в «нардишки». Аркан любил наблюдать за теми, кто играл, и давать в самый неподходящей момент советы типа: «Лошадью ходи…»

На смену выбывшей троице к Сан Санычу заслали двух старичков, которые только ели и спали, зато третий, молодой парень из-под Магинска, Васька Поздняков, был на редкость активным и жестоко-весёлым субъектом. У него пропала подружка (куда исчезла – никто не знал), а Ваську заподозрили в убийстве девушки, посему и катали девятый месяц по тюрьмам, пока не оказался он в здешней больнице.

– Я недавно в «пресс-хате» побывал, – хищно улыбаясь, поведал он безо всякой опаски. – Заводят меня в камеру, а там уже трое сидят. Один, самый прыткий, встаёт и, поигрывая удавкой, идёт навстречу:

– Ну что, сразу расколешься, или поиграем?

– Тогда я ему с правой в челюсть, потом с левой по «репе», он в аут, второй тоже чуть ласты не закусил, а третий здоровый попался, пришлось повозиться, «дубаки» слышат, что у них не всё по задуманному выходит, и сразу убирают меня оттуда.

– Слушай, Васька, а ты и вправду можешь человека прикончить? – запанибрата приступал к новенькому цыганёнок.

– Свободно, вот смотри: первый способ – бьёшь в переносицу и завозишь «рубильник» в мозги – всё, считай, труп, или делаешь вот так. – Поздняков слегка замахивается с левой. – Противник, отшатнувшись, вдыхает в себя воздух, и тогда наносится удар в сердце. Тоже аут, сразу надвинет боты…

– Ловко, – восхищается Гуськов и тут же предлагает чем-нибудь поменяться.

– Да у тебя ничего нет.

– Он здесь половину камеры обобрал, – смеётся со своей кровати Олег. – Даже в письме к матери только разговоров – о шмотках…

– А ну-ка, покажи бумагу. – Васька подталкивает цыгана.

Тот приносит читанное-перечитанное письмо.

– Обрати внимание, – продолжает Аркановский, – он в «хате» натрепался, что хорошо жил, ещё бы, мать либо спиртом, либо ханкой торгует, вот пацанва на «малолетке» и составила это послание, чтобы мать сюда телевизор подогнала, спортивный костюм большого размера… Зачем тебе такой-то, придурок?

– Носить буду, – гордо посматривал на окружающих Гуськов.

– Сразу отберут, под себя и писали… «большого размера», – передразнивает его Аркан.

– Ты, маленький идиот, – хватает Васька за горло мальчишку, и глаза его становятся злыми-злыми. – Ты хоть понимаешь, что такое мать? Телевизор он требует…

– Понимает. – Сашка-«бээсник» приподнимается на локте с постели. – Он за ней подсматривал, когда та с мужем трахалась.

– Подсматривал, негодяй? – Васька делает страшные глаза, но Гуськов соображает, что это всего лишь игра, и радостно кивает головой. – Ну и как?

– Отпусти, покажу.

Поздняков разжимает руки и цыганёнок лихо опрокидывается на кровать:

– Смотри, вот так… а-а-а!

– Прямо так шприцевалась и стонала, что ли?

– Ещё почище…

– Ну, ты и гад! – Васька опять хватает цыганёнка за горло. Заканчивается представление тем, что новенький дарит Гуськову добротные шорты с каким-то абстрактным рисунком, и тот сразу же облачается в них, ничуть не смущаясь, что для мальчишки они всё же великоваты…

В соседней камере тоже перемены, в стену три раза стукнули, и Гуськов бросается на «алёнку».

– Ауё, третья!

– Чего орёшь, рядом же «хата», базарь нормально, – одёргивает Юнус оглашенного. – Лучше отойди, пусть Василь поговорит.

– Туда Юрик должен заехать, – говорит Поздняков и отодвигает Гуськова в сторону. – Ауё!

– Четвёртая, от вас кто ушёл?

– Я не знаю.

– Пусти, – ломится к зеву унитаза цыганёнок. – Юрик, это ты? – обращается к заехавшему из «транзитки» Юрке-наркоману он так, словно бы сто лет знакомы.

– Я, а ты что за фрукт?

– Он тоже цыган, – говорит Ветлицкий Гуськову.

– Юрик, ты и вправду цыган? А у вас малолетки есть?

– Есть, так кто до тебя подходил, Васька, что ли?

– Юра, ты? – Поздняков опять склоняется над парашей.

В это время дверца «кормушки» лязгает, и охранник из коридора интересуется:

– Долго будете вякать «на алёнке»?

– Всё, Юрик, пойдём, расход! – бьёт в стену кулаком цыганёнок и тут же подбегает к двери. – Который час, Игорь?

– Пошёл ты, знаешь куда? – захлопывает дверцу милиционер.

– Знаю, – кривляется пацанёнок, и Васька, подкравшись сзади, сдёргивает с него подаренные шорты. – Опля! – Все хохочут, а Гуськов ныряет на свою постель, хотя это вовсе не означает того, что он обиделся. Многодневное сидение одних и тех же людей в замкнутом пространстве психиатрической больнички влияет и на него. Когда мальчишке что-то не по нутру, он начинает усердно маршировать по свободному пространству перед входной дверью: туда-сюда, четыре небольших шага по диагонали. Аркан молча наблюдает за демаршем раздосадованного представителя свободного племени и наконец не выдерживает:

– Цыган, кончай портить нервы! – Но Юрка продолжает усердно мерять шагами прогулочный пятачок. – Подойди ко мне! – командует киллер. Цыганёнок круто разворачивается и молча останавливается у кровати Олега. – Зря бесишься, – начинает тот, – на мать свою обижаешься, а она умная женщина. За что тебя, сучонка, сюда отправила? Не знаешь, а у неё правильная задумка, если тебя сейчас психом не признают, всё равно через несколько лет, когда ты сядешь уже по-крупному, это пребывание «на криминале», может стать для тебя лишним козырем. Иметь такую карту в кармане дорогого стоит, пацан. Понял?

Цыганёнок всё так же молча кивает головой.

– Да ничего этот баран не усёк, – влезает в разговор «бээсник», – и зря ты перед ним, Олег, распинался. Вот вернётся на свою «малолетку», тогда с него спросят, почему он письмо не отправил…

– А конверт где? Олег, дай конверт!

Но Аркановский конверта цыгану не даёт, зато Ветлицкому, когда он ещё в самом начале этого «сидения» попросил его об этом же, дал без слов.

– Найдём мы для тебя конвертик, – сказал при очередном обходе главврач, хотя до конца срока остались считанные дни. Мартовское солнце не проникало в нашу полуподвальную палату, но уже чувствовался приход весны. Размалёванные предшественниками щиты из тонкой деревоплиты, стали чаще сниматься с зарешёченных окон, и имелась возможность изредка наблюдать за парой-другой проходящих мимо людей из хозяйственной команды, слышать их голоса и скулить, отвернувшись к стене, сожалея лишь об одном, что привелось дожить до такого времени. Даже сейчас невыносимо трудно пытаться анализировать его тогдашнее состояние жалкого, тщедушного существа (по крайней мере сам он себе таким казался), безмерно униженного, безмерно запуганного, подавленного и почти уничтоженного осознанием своей беспомощности и всё-таки всё ещё на что-то надеющегося, хотя бы на получение письма от жены, первого за четыре месяца, правда, уже после того, как Ветлицкого подняли из больнички в «транзитную» камеру.

– Что, Андрюха, дома не всё в порядке? – спросил кто-то из ребят.

– Нет, всё нормально, – только и нашёл он в себе силы ответить сочувствующему и заплакал, перечитывая строчки, написанные ровным, красивым почерком. После, уже по прибытии в Магинский централ, у Андрея это письмо изъяли при «шмоне». Оказывается, так положено по инструкции.

«Получила „Известия“, сейчас пойду за другой, красногорской теперь уже, газетой», – писала жена, но эти строчки ему ни о чём не говорили и только позднее Ветлицкий узнал, что в них вышли статьи в его защиту… «Писателю грозит самоубийство…» – утверждала в своей корреспонденции одна из заступниц. Эта-то статья и заставила городских сыщиков отказаться от стремления уничтожить разрабатываемого «маньяка» любой ценой и даже больше, с момента выхода материала следить теперь уже, чтобы, не дай бог, не спровоцировать арестанта на суицид… но это будет позднее, а пока…