В больничку Андрея водили тридцатого декабря, а тридцать первого в «хату» дежурный передал пихтовую веточку, таким образом тюремная администрация позаботилась об арестантах. Ледогор сразу организовал ёлку: ветку поставили в какую-то посудину, нашлась вата, разноцветную мочалку раздёргали на нечто, отдалённо напоминающее ёлочный дождь… Работа шла полным ходом, когда Ледогора выдернули «на продол». Вернулся он растерянным (играл, как я понял позже) и объявил, что его зачем-то забирают на ИВС. Кто бы это на выходные из тюрем забирал в городской изолятор, да за праздники туда столько набьётся нарушителей и алкашей, что хоть впору ещё в тюрьму отполовинивать… Просто Ледогора, как не справившегося с основной задачей, переводили в соседнюю камеру, Ветлицкий в ней ещё побывает, но это будет нескоро, а пока Васёк лихорадочно собирает шмотки и уходит.

Елка наряжена, отобедав, Андрей облегчённо вздыхает, теперь-то опасность, по крайней мере на выходные новогодние дни, несколько отодвинулась в сторону. «Шестёрки» его «прессовать» не будут, а там посмотрим. Плохо же он знал тех, кто вёл следствие.

Послеобеденный сон был прерван появлением в камере нового человека. Ветлицкий открывает глаза и видит, что «новенький» оказался его старым знакомым – это был Игорь, тот самый, с которым он уже имел счастье видеться в городском ИВС, друг Серёги Котова. Червячок сомнения лениво зашевелился где-то в самой глубине души, однако надежда на лучшее не оставляла: разве не Игорь обещал помочь, возможно, Андрей был не совсем прав, когда видел в нём одного из участников милицейского сговора. Мало ли в какой роли выступал Игорь там, в изоляторе, но Андрей хорошо помнил, как разговаривая с Серёгой, Игорь осуждал Ледогора за скаредность, обещая разбить ему морду. Пожалуй, наш оперативник был в курсе их взаимоотношений, то-то так волновался перед отбывкой Васёк, за тем, как подобострастно суетятся «шестёрки» перед заехавшим в «хату» смотрящим, Ветлицкий тоже решил не ударить лицом в грязь и, не слезая со «шконки», радостно поприветствовал Игоря. Тот снисходительно усмехнулся:

– Здорово, Андрюха.

«Вот как, меня ваш смотрящий тоже знает».

Игорь по-хозяйски оглядел камеру, заметив хвойную веточку, наряженную под новогоднюю ёлку, подозвал Петровну и отдал ему команду освежить к празднику кое-что из вещей, то есть, попросту говоря, постирать грязное бельё. Пьяный суетливо доставал из сумки свежие простыни и, то угодливо заглядывая Игорю в глаза, то сердито прикрикивая на помощников, приступил к заправке хозяйской постели. Вообще-то слово «хозяйской» здесь употреблено не совсем точно. В тюрьме хозяин один – её начальник. Игорь же, разгрузив одну из привезённых с собой сумок, выставил на батарею пару блоков «Золотой Явы» и «Петра», он их будет курить сам, изредка оделяя своих помощников, но если случится, что кто-то из сокамерников, видя шефа в хорошем расположении духа, попросит:

– Игорь, угости «америкой», то он не откажет. Привёз «смотрящий за хатой» и чаю.

– Игорь уже второй год «хату греет», – уважительно ввёл Андрея в их тюремную действительность Сашка Дворяк.

После того как ажиотаж первых минут встречи несколько стих, Игорь, включив погромче магнитофон, занимает своё место на «шконке», и к нему на совет по одному подсаживаются приближённые. О чём они разговаривают, не ведомо, но то, что разговор был и об его персоне, становится совершенно ясно.

– Андрюха! – подманивает Ветлицкого пальцем «смотрящий». – Присаживайся.

Кажется, времени у моих опекунов на то, чтобы меня заставить заново себя оговорить, становится всё меньше и меньше, поэтому разговор идёт напрямую.

– Ты сделал, что тебя просили?

– А что я должен был сделать? – Всё в душе упрямца обрывается, последние надежды на заступничество «друга» рушатся, и в душе поселяется знакомое чувство безысходности и наплевательского отношения к жизни…

– Не виляй, помнишь наш разговор в изоляторе?

– Помню.

– Так вот, я тебе помогу, и мы станем вертеть операми как захотим, но для этого нужно их успокоить, сунуть им эти «явки», как собакам кость: «Гложите!», и пока они с написанным разбираются, мы – жалобы: одну, другую… Ты же видел, сколько у меня адресов, пусть потом трясут своими бумажками… Или ты мне не веришь? – Игорь нехорошо прищурился. – Я тебе не мальчик и не дай-то бог со мной играть в прятки. Ледогор-то как себя вёл?

– А что Ледогор? – Андрей уже не позволяет опять провести себя вокруг пальца, начиная догадываться, что всё это одна компания. – Ледогор тоже просил написать про то, что узнал от оперативников или на опознаниях…

– Оно и хорошо, больше и не надо, напишешь. – Иванович отстанет, а на него начальство давить не будет…

Ветлицкий молчал. Мотать головой, как прежде, боялся, но и согласиться на то, отчего уже раз нашёл в себе силы отказаться, тоже не мог. Пока он мучительно искал выход из создавшегося положения, кормушка открылась и дежурный выкрикнул его фамилию.

– Дачка, Андрюха, это «дачка заехала»! – радостно бросились навстречу сокамерники. Ветлицкий подошёл к двери и согнулся над окошечком.

– Фамилия, имя, отчество. Так! От кого передача?

«От кого же может быть: возможно, из дому или от тёти Лены?» – наугад назвал фамилию тётушки.

– Нет!

Теряясь в догадках, вспомнил – может, от её дочери, Ольги?

– От Свиридовой?

– Правильно! Адрес…

Называется улица и номер дома. Дежурный удовлетворённо кивает головой и предлагает, сравнив содержимое посылки с описью, поставить внизу свою подпись…

Посылка оказалась большой, и ребята с готовностью стали сносить продукты на стол, что, конечно же, являлось со стороны получателя промашкой. По такому случаю нужно было достать свой баул и всё сгружать туда, потом уже оделяя других и не ущемлять себя, а так… Впрочем, вскоре Андрею пришлось забыть не только о передаче, но и вообще обо всём на свете.

Последним из коридора подали большой пакет с яблоками и апельсинами, разрезанными на дольки, и Ветлицкий протянул его тем, кто был поблизости.

– Угощаешь? – переспросил Кислый.

– Конечно.

Фрукты мгновенно улетучились со стола, причём, пока Андрей носил сколько-то спящему Серёге Иванову, ему самому ничего не досталось. Тогда Пьяный, тот самый приближённый к Ледогору парень с пушком вместо волос на голове, пошёл туда, где на «шконке» сидел Дворяк, и вернулся с половиной яблока и апельсином.

– Ешь, Андрюха, а то здесь не успеешь глазом сморгнуть, как без штанов оставят…

Ветлицкий удивился порядочности «шестёрки», но фрукты взял. Желая быть до конца великодушным, а с другой стороны, хоть этим задобрить «первую семейку», предложил:

– Возьмите себе сколько надо.

– А зачем? – удивился Игорь. – Пусть всё здесь лежит, и ты сам будешь с нами шамать.

Понимая, что каждый раз подходить к столу, возле которого находились «шконки» Игоря и Ледогора, распорядителю «дачки» будет не с руки, тем не менее – ничего не поделаешь, пришлось все продукты оставить у его попечителей. Чувствовалось приближение Нового года, до ужина осталось часа полтора, может, меньше, когда Андрей подозвал меня к Игорю.

– Так что, Андрюха, надумал?

Поняв, что дело упирается всё в те же пресловутые «явки», но не рассчитывая, что допрос продолжится сразу же после того, как братва подзаправилась присланными пряниками и конфетами, Ветлицкий растерялся:

– Ребята, понимаете…

– Понимаем. Он, Игорь, не врубился…

– Ладно, идите отсюда, – грубо оборвал «смотрящий за хатой» своего подручного. – Я немного посплю, что-то голова разболелась.

С этими словами Игорь откинулся на подушке и, скорее всего, сделал вид, что его тотчас сморил сон, а Андрей, этот маленький крепыш с совиным личиком, кивнул мне:

– Пошли!

– Куда?

– В спортзал, если по-хорошему не понимаешь.

«Спортзалом» оказалось пространство всего в трёх шагах от стола, возле «шконки», где стояла наша посуда.

– Стой здесь и думай, – приказал мне Андрей, а сам отошёл к столу пошептаться о чём-то с Мразью и Кислым. Вернулся он быстро, и неожиданно Ветлицкий получает довольно-таки ощутимый удар по позвоночнику, потом ещё и ещё. Заныла спина и если бы он одной рукой не держался за металлическую стойку, то, скорее всего, упал бы.

Андрей, кличка у него была Пьяный, заглянул снизу вверх:

– Я ведь могу так ударить, что у тебя враз ноги отнимутся…

Вспомнились слова одного из оперативников: «Будешь упрямиться, в суд принесут на носилках…» Кажется, слова сыщика начинают сбываться, а чего бы ещё ожидать? Окинув глазами камеру, Ветлицкий лишний раз убедился, что всё давно отрепетировано: многие лежали, делая вид, что дремлют, кое-кто даже укрывшись с головой. Возле допрашиваемого оказался тот самый бурят – Майор, который изводил всех своими теориями и объяснениями в невиновности, а также Дворяк, и обидчик – Пьяный. Причём Ветлицкий услышал, как Серёга Иванов со своей верхотуры успел зло прошипеть Дворяку: «Около его кормишься – и на него же хвост поднимаешь, сучонок…» Сашка крутился рядом, скорее всего, из любопытства, но слова Серёги его «достали» и больше во время расправы Ветлицкий его не видел. Остались только Пьяный и Майор…

– Ну, так ты надумал, будешь писать?

Андрей промолчал, и тогда началось то, что и должно было в конце концов начаться: его стали методически избивать, причём Пьяный, скорее всего, получил подробную установку, куда бить и как. За всё время он ни разу не ударил свою жертву в живот, ибо там были швы, они хотя уже и заросли, но от хорошего удара «под дых» мало ли что могло разойтись внутри. Пьяный бил в основном по груди и спине, стараясь попасть в одно и то же место несколько раз подряд, причём раза три Ветлицкий падал на пол, но «боксёр» набирал в рот воды и обрызгивал упавшему лицо, а Майор, присев на корточки, делал уточнение:

– Сознание ещё не теряет…

Майор был тем самым уголовником в одном большом деле, про которого Андрей недавно прочитал в газете, что ему дали, учтя чистосердечные раскаяния, два года тюрьмы. То есть, учитывая срок, уже им отсиженный, сокамерник, скорее всего, сразу из зала суда вышел на свободу. Вот натерпелся же Ветлицкий от Майора, но вспоминая, как почти на каждой проверке Иванович ему говорил: «Кактусев, не расслабляйся! Скоро опять пойдёшь в карцер…»

Неведомо, для чего его там держали, но, вернувшись в очередной раз из городского изолятора, Андрей увидел, что Майора в камере нет, а на вопрос о нём Дворяк ответил: «Пойдём на прогулку, посмотришь, выглядывает, как собака из „кормушки“ двенадцатой „хаты“ той самой „камеры смертников“, в которой успел побывать и Андрей, в день своего первого сюда заезд».

Экзекуцию прервал шум «на коридоре».

– Ужин, – зашевелились зэки, лениво поднимаясь с постелей. Пьяный оставил на время своё занятие и усадил Ветлицкогона на койку к Прапору. Все принялись за еду, избитому же Андрею было не до этого, он тупо смотрел в пол и понимал, что просто так на этот раз ему не отделаться.

– Ешь! – Ложка с кашей ткнулась в губы. Это «боксёр», присев напротив на корточки, решил таким образом «продлить удовольствие». – Ешь, говорю, а то снова в «спортзал» пойдём.

Ветлицкий стал послушно глотать вязкую массу. Удивительно, несмотря на переполняющую его обиду, плакать не хотелось, хотя Хельга, обосновывая потом отправку подследственного на судебно-психиатрическую экспертизу, привела как один из доводов то, что у того появилась слезливость и уже в Красногорске тамошний врач, спрашивая, не страдает ли Ветлицкий вспыльчивостью, опять сослался на Хельгу.

– Нет, не страдаю.

– А здесь утверждают… – ткнул пальцем в бумагу эскулап, – им кажется…

– Может, кому и кажется, но я в своём характере такой черты не замечал.

После ужина, подождав, пока баландёры заберут назад чашки, Пьяный спросил:

– Надумал писать объяснительные или продолжим?

Андрей промолчал, и всё началось сначала.

– Руки, руки убери! – горячился, покачиваясь в боксёрской стойке около Ветлицкого, «совёнок». – Не дай бог, я пальцы свои сломаю… – И удары снова обрушивались на «боксёрскую грушу».

Во время одной из коротких передышек, когда Ветлицкий, покачиваясь, сидел на краешке «шконки», его талисман (изображение Богородицы с ребёнком, вделанное в плексигласовый кулончик) свесился на шнурке, выпав из разреза рубашки, Пьяный чуть не упал, увидев его:

– А ты почему мне ничего не сказал про эту штучку?

Скорей всего, он опасался, что повредит казанки кулака, или нечаянно вобьёт его в грудь избиваемого, что оставит серьёзный след, хотя таковых он набил столько, что, когда Ветлицкий через пять дней пошёл на встречу с адвокатом, любезнейший Александр Григорьевич, который сам повидал немало, потом сознался: «Я всю ночь не мог уснуть, вспоминая твои синяки». – И позже, на встрече с прокурором, когда заступники Андрея спросили того:

– Почему Ветлицкого бьёте?

– Никто его не бьёт, – ответил советник юстиции.

– Ну как же не бьют, если он весь синий?

– Не весь, – ничтоже сумняшеся ответил прокурор, – просто у него обширный синяк с левой стороны груди…

Значит, никто не бьёт, а просто обширный синяк, хотя всех здесь переплюнула Хельга Степановна, когда на допросе она попросила Андрея показать следы побоев и, увидев их, сразу поспешила к оперативнику, тому самому Ивановичу, скорее всего, наказать, чтобы в таком виде не вздумал своего подопечного выпускать из тюрьмы по любому требованию, а Ветлицкому сказала, что она сильно поругалась с опером из-за того, что он допускает такие методы в обращении с заключёнными.

– Кто тебя бил? – глухо спросил Иванович, сопровождая от следовательницы в камеру. – Ты же ходил по «хате» и падал, падал, а потом сам себя пощипывал… Понял? – Ветлицкий кивнул головой. – То-то же, а то брошу тебя в общую камеру, а что они там придумают, это меня не касается…

Но самое удивительное было не это, а то, что, когда Андрей выбрался на свободу, то в одном из интервью Хельги Степановны прочёл, что в камере к нему относились наилучшим образом, несмотря на то что он сам себя изредка «пощипывал». Выходит, как у той унтер-офицерской вдовы, которая сама себя высекла…

Сняв кулончик, Пьяный заставил его убрать, и Ветлицкий положил талисман в свой мешок… Больше той заветной вещицы, того оберега, он не видел. Куда тот исчез, неизвестно. Стоит заметить ещё одну особенность: воровство в «хате» не поощрялось, даже «посещение» без разрешения владельца его «майдана». Если что нужно – спроси, иначе автоматически перейдёшь в разряд «крыс».

Избитого Ветлицкого Мразь и Пьяный потащили к себе в угол и усадив на «шконку», стали угрожать.

– Ну, хоть первую «явку с повинной», ты же всё равно её уже накатал, а здесь… Сам видишь, камера, сидит на голох… евке, твоей «дачки» на раз куснуть, Игорь тоже не будет всех снабжать чаем и куревом, ребята ждут.

Ветлицкий сидел, опустив голову, и соображал, как бы ему вырваться от своих мучителей и врезаться лбом в железную дверь. И вдруг того осенило. Зачем в дверь? Край бетонной «чистюли», то есть раковины под водопроводным краном, острый… Сейчас пойти якобы сполоснуть лицо и… Хитреца отпустили:

– Сходи.

«Всё, биться – так биться, иначе замордуют». – Ветлицкий успел удариться два раза, при этом он никогда бы не подумал, что лобная кость может оказаться столь прочной. После один из адвокатов на такое объяснение безрассудного поступка показал шрам у себя над бровью.

– Я тоже, когда в аварию попал, думал, хана, но доктор пошутил: «Кость ото лба до затылка…» – И рукой показал: откуда до куда.

Голову Ветлицкий себе возле «чистюли» не повредил, но кожу рассёк, и кровь залила лицо, причём немного оглоушив себя таким ударом. Испугавшиеся «прессовщики», подскочили к Андрею, стали прижимать к ране полотенце и, подождав, пока кровь немного остановится, уложили на нижнюю койку. Ветлицкий лежал и бредил, но изредка, когда ему становилось лучше, улавливал, что все обитатели камеры собрались к праздничному столу встречать Новый год с теми самыми продуктами, которые по наивности своей передали Андрею родственники.

– Нам сказали, – поделилась на сей счёт своими соображениями тётушка, когда Ветлицкий приехал к ней после освобождения, – что чем лучше передача, в тюрьму, тем добрее к получателю отношение… – Андрей только усмехнулся:

– Конечно, если тем, кто занимался его раскруткой, обещали послабление в режиме, «свиданку» с близкими, а то и возможность уйти под расписку…

Ветлицкий слышал такое от Серёги Котова, хотя надеялся на благородство оперов он зря, его, как и Игоря, мастера сыска просто обманули. Не в их власти отпускать таких на свободу, а вот «в космос» запустить они могли, и тем, у кого рыльце в пушку, такое путешествие из камеры в камеру смерти подобно… Вот вам и «хорошие передачи».