Впрочем, идиллия первых знакомств и узнаваний скоро кончилась. «Тихий час» в тюрьме, как и везде, приходится на послеобеденное время, когда могут «выдернуть» из камеры разве что на этап, в больничку, но это касается единиц, все остальные, кому хватало места, придрёмывали, а кому не хватало, те либо играли в нарды, либо в шахматы, либо гадали на домино или его же костяшками играли в различные «карточные» игры – премудрость, которую Ветлицкий так и не освоил. Постоянное ожидание чего-то нехорошего, подстерегающего на каждом шагу, заставляло ко всем азартным играм относиться настороженно, ко всему новому – с предубеждением.

Воспользоваться послеобеденной передышкой Андрею не пришлось, то с одним поговорил, то с другим, позднее ему стало понятно, что это был хитрый ход, чтобы ни в коем случае не давать передохнуть, там подоспело время ужина, потом вечерней проверки, где по именам не выкликали, просто обитатели камеры выстраивались в две шеренги, и дежурный докладывал, сколько человек присутствует. Всех пересчитали, приняли письменные заявления на предмет того, кому что нужно и… до утра, времени целых двенадцать часов. Вот почти все двенадцать и продолжались мытарства несговорчивого новичка.

Сразу после проверки Ледогор приступил со своими «железными» доводами, что если Ветлицкий напишет «явку», то Иванович успокоится, а иначе – перекроет им все каналы, по которым в «хату» заходит чай, курево, кроме того, лишит магнитофона. Везде ли есть такая роскошь, но под музыкалку очень легко беседовать так, чтобы другие не слышали, кроме того, в камерах магинской тюрьмы не было проводного радио, изредка приносили газеты и могли за какие-то заслуги на недельку-другую разрешить смотреть телевизор. Стоит предположить, таковой находился и в этой «хате», потому что все, кто уговаривали Андрея не ломаться, а написать «чистосердечное признание», утверждали, после этого Ледогору разрешат съездить в город, он напишет с ИВС своей жене. Тогда у нас будет чай, курево и телевизор.

– Я не знаю, чего ты делал, чего не делал, – сказал ему кто-то из приблатнённых, – хочу жить по-человечески, «чифирить», курить и смотреть ящик. – Магнитофон глушил слова всех опекунов и «доброжелателей», но Ветлицкий твёрдо стоял на своём, один раз уже поплатившись за то, что расслабился, когда его «уговаривали» оперативники. Эти же, меняя друг дружку, так и не позволили прикемарить, и странное дело, когда на ИВС можно было спать сколько хочешь, сна не было ни в одном глазу, теперь же голова падала, почти терялось сознание… Однажды из коридора дежурный заметил в глазок, возможно, его привлекла чересчур громкая музыка магнитофона, но «кормушка» открылась, и раздался повелительный окрик:

– Вы чего там вскружили этого?!

«Этого» – значит, Ветлицкого.

– Всё в порядке, командир.

– Я вижу.

– Да кому он нужен, – отодвинулись в сторону Кислый и Мразь.

– Ну, то-то же, и магнитофон вырубайте, отбой!

– Мы тихонечко, только самую малость, – подскочил к двери Пьяный и, обернувшись, махнул рукой: – Сделайте тише звук!

Громкость убавили, кормушка захлопнулась, и всё началось сначала…

Так прошла ещё одна ночь, в течение которой Андрей успел достаточно получить тычков по спине и голове. Спасало ещё то, что на животе у прессуемого розовели только что затянувшиеся швы после удара ножницами и операции. Под дых не били, зато обозлённый Ледогор однажды не рассчитал точность удара и заехал Ветлицкому своим тяжёлым кулаком прямо в глаз. Боль была вполне терпимой, но синяк появился.

– Заметно, заметно, – забегали вокруг «шестёрки». – Ну, что теперь будет от Ивановича?

Видимо, оставлять следы на физиономии Ветлицкого, как, впрочем, и на теле, было запрещено. После стало понятно, почему – тот ещё не прошёл медосмотр.

– Иди, извёсткой затри, – посоветовал кто-то.

– Да что извёсткой, зубной пастой надо, – огрызнулся Ледогор. – У тебя есть паста?

– Он морду-то нарочно подвернул под твой удар, я заметил, – не то шутя, не то на полном серьёзе подсуетился Кислый.

Ледогор только ухмыльнулся… Голова у Андрея гудела, что он делал, чем мазался – соображал слабо, но синяк, как его ни замазывай, всё-таки просматривался.

Перед построением пострадавшего затолкали во второй ряд, за спину высокого парня, все его звали Прапором. Ветлицкий сначала думал, что это просто взятая с ветру «кликуха», но оказалось, что на воле он действительно служил в чине прапорщика в какой-то вневедомственной охране. Про себя сказал коротко, кажется, Майору:

– Раз провернули дело – понравилось, а во второй – залетели, хотя там и садить-то было не за что, больше языками трепались где не надо. Ничего, вот все говорят «красные», а я давно уже «красный». В зоне на вышку охранником попрошусь! – «Шестёрки» Прапора не любили и заставляли его прислуживать им, накрывать на стол, подавать еду. Пока у них были продукты, которые Прапор получил в передаче, он ел в «первой семейке», а когда продукты кончились, его живо от стола отвадили, и свою чашку баланды он уже пристраивал на доске для игры в нарды…

В восемь часов утра, как только умолкла сирена, двери в камеру открыли, и вошедший в сопровождении дежурного старший лейтенант в меховой безрукавке, который сажал Ветлицкого в карцер в первый день пребывания в тюрьме, спросил:

– Как дела, анархисты-утописты? Вопросы, жалобы есть?

– Нет, – в тон ему ответил неунывающий «совёнок».

– У тебя-то какие могут быть жалобы, Пьяный? – Старшой смотрел в сторону Андрея. – Та-а-к, – произнёс он раздумчиво и вышел, при этом у двери снова оглянулся. – Понятненько…

– Он увидел, увидел! – Как только захлопнулась дверь за «кумом», бросились к Ледогору «шестёрки».

– Да я усёк.

– Андрюха сам повернулся харей, вот и заметно стало, что синяк под глазом…

– Никуда я не думал поворачиваться, – стал оправдываться Ветлицкий.

– Не думал?

Стукнула дверца «кормушки».

– Ледогоров, на выход!

– Всё, Васёк, «выцепил» тебя Иванович, теперь ранетки поотшибает… Аккуратней надо было.

Ледогор поспешил к двери. Походка его была какой-то виноватой, ёжась, словно бы отмахиваясь от мух, выскочил «на коридор». В камере стало тихо, даже музыку выключили. Все сидели, насторожившись. Наконец загремели запоры, и главный заводила ночных «концертов» опять возник перед нами.

– Ну чего, Васёк?

Тот отшутился:

– Ништяк!

В сторону побитого даже не глянул. Дверь опять загремела, теперь Иванович поманил пальцем Ветлицкого. На «продоле» подтолкнул к одному из охранников:

– Двигай.

Идти оказалось совсем недолго. В комнатке с открытой дверью, что было так необычно для тюрьмы, стоял столик, стул и зеркало приличных размеров красовалось на боковой стенке.

– Руки, – приказал хозяин кабинета. Все, кроме Ивановича да ещё двух-трёх человек, казались Андрею на одно лицо, одним словом – обслуга. Тогда-то он и увидел на столе штемпельную подушку с краской и казённые бланки, расчерченные по определённой схеме, увидел и понял – будут снимать отпечатки пальцев и даже всей ладони. Здесь тоже решили запечатлеть на память в одном из мест «не столь отдалённых», хотя не понятно, почему раньше так говорили, это теперь зэков далеко не возят. Только вокруг республиканского центра колонии три или четыре? Ну что ж, по крайней мере для родственников тех, кто сидит «за колючкой», не приходится тратить много денег на дорогу, отправляясь повидать близкого…

После того как все мыслимые и немыслимые отпечатки сняли, осталось только сфотографироваться. Ветлицкий сел на указанное место, раздался щелчок и… бывай!

В камеру заявился весь перемазанный чёрной краской. Оказалось, что это тушь, она легко смывается, а вот насчёт того, что фигуранта щёлкнули только единожды (где же профиль?). Кто-то из бывалых, пояснил:

– Не боись, там зеркало сбоку, так что всё на мази…

Позднее, когда Андрея при освобождении выписывали из тюремной картотеки, он видел эти фотографии – качество ужасное. Неведомо, коснись кого-нибудь искать по такого рода снимкам, вряд ли найдут и вполне могут схватить очень даже… другого.

Ветлицкий не спит уже третьи сутки в отместку за отказ написать хотя бы одну, ту самую первую, «явочку», приговаривал очередной агитатор: «Бумага никуда не пойдёт, останется в столе у Ивановича для его подстраховки», при этом Андрея били, но уже стараясь избегать оставлять следы и привлекая к агитации почти всех содержащихся в тюремной камере заключённых. Правда, такие, как Иванов, будто принудку отбывали, сказав пару бесцветных неубедительных фраз, самоустранялись. Водяной и Петровна вообще не принимали участия в общем шабаше, у них свой круг обязанностей: стирка, уборка, прислуживание «первой семейке», то есть поставить «чифир» или «купчик» (менее крепкий чай), но запасы продуктов и чая с воли заканчивались, и братва становилась злее.

В один из вечеров Ледогор, доведённый до белого каления упорством уговариваемого написать «явку», схватил зимний ботинок за голенище и стал им охаживать упрямца по бокам и по спине. Было и больно, и впечатляюще, на окружающих подобные сцены производили гнетущее ощущение пытаемого, да и их безвыходности… «Шестёрки» не могли этого не заметить, и беседы стали переноситься на более позднее время.

На четвёртые сутки, когда кроме того времени, что приходилось на приём пищи, Ветлицкому не только не позволялось спать, но и садиться, он стал задрёмывать стоя, но, как только сознание затухало и организм расслаблялся, ноги подкашивались и… опять эта душная, провонявшая табачным дымом, и запахом «параши» камера, опять эти «шконки» перед глазами, и одна радость – прогулка.

Сразу после утренней проверки в дверь ударяли чем-то тяжёлым, возможно, сапогом пинали:

– Такая-то камера, на прогулку готовсь!

Те, кто ночью провозился с Андреем, недовольно ворчали: «Идите без нас». Но в магинской тюрьме, в отличие от красногорской (об этом он позже узнал), кроме субботы и воскресенья, на прогулку обязаны были ходить все, потому что в это время в камере производился досмотр, или, проще говоря, «шмон». Зэки выстраивались по двое в коридоре, руки за спину, и вперёд… На каждом свороте – постовой с собакой, не обязательно чтоб была овчарка, лишь бы приличных размеров и злости хватало… Однажды, когда шли строем в баню, последним ковылял Костя, ленивый и добродушный паренёк. Вот этот Костя, успокоенный обманчивым видом сопровождающей нас псины, заметил охраннику:

– Ходишь с каким-то телёнком.

Не успел остряк-самоучка закончить фразу, как собаковод только шевельнул поводком, и «телёнок» бросился на толпу. Костя с перепугу даже тапочки потерял.

Путь до прогулочного дворика не занимал много времени.

Ветлицкий с тоской посматривая на небо, примерно ориентировался, в какой стороне находится дом его детства, припоминая грустную тюремную шутку: «Когда я был маленьким, то из окон своего дома видел тюрьму, теперь же – наоборот: из тюрьмы смотрю на окна нашего дома…» Кстати, в Красногорске, «на криминале», один из сокамерников говорил:

– Если меня признают сумасшедшим, то отправят в ачинскую психушку, а она как раз находится через дорогу от моего дома…

Андрей отнюдь не собирался симулировать сумасшествие, да и окон, даже чужих, домов, из прогулочного дворика не видно: четыре трёхметровых стены, крупная сетка поверху, дверь с извечным «волчком» и крохотная железная лавочка у входа, вделанная ножками в бетонный пол и поставленная, скорее всего, из сострадания к какому-нибудь обезноженному заключённому. Отсюда видно только небо, и ещё где-то вдалеке, скорее всего, за тюремной оградой, в частном секторе, тополя, вернее, их верхушки, да ещё шест (возможно, бывший некогда флагштоком).

В прогулочном дворике, на свежем воздухе, все начинают судорожно курить, это называется – дышать кислородом, хотя в Красногорске ребята брали с собой тряпичный мяч и играли в футбол, здесь же дежурные захватывают те самые байковые одеяла с полу и хорошенько их протрясают, избавляясь от пыли. Было и ещё одно отступление от устава. Однажды, кажется, во время сильного мороза, когда прогуливаться не водили, «шмон» всё равно был и всем лежащим на «шконках», необходимо спрыгивать на пол, но один из проверяющих, детина двухметрового роста, рыкнул: «Можете оставаться на своих местах!» – Андрей не разобрал и сиганул сломя голову с полутораметровой высоты на бетонный пол. Надзиратель посмотрел на него с сожалением и покачал головой:

– Я же сказал, что можно сидеть на месте… – При этом он весьма формально постучал сбоку по настилу «кровати», деревянной киянкой на длинной ручке. Вообще-то, когда такой штукой стучат сильнее, то всё, что заткнуто в щели, вылетает веером на пол, а это могут быть иголки, булавки, лезвия безопасных с бритв, так называемые «мойки» и даже ножички, изготавливаемые заключёнными из чего угодно, от настоящего ножовочного полотна до ручек мельхиоровых ложек и даже всевозможных жестянок. В красногорском подвале психиатрической больницы зэки, получив в «палату» баночку майонеза, успели заначить маленькую металлическую крышечку. Пока сестра-хозяйка поняла, что её надули, и подняла шум, эти умельцы уже успели её разогнуть и заточить один край…

– Ребята, отдайте по-хорошему, – уговаривала покладистая в общем-то женщина рукастых лоботрясов. Те не отдавали, а делали вид, что знать не знают, о чём речь. – Сейчас позову охрану, будем делать обыск!

Эта угроза возымела своё действие, и, пока одни ещё перепирались, заговаривая зубы сестре-хозяйке, другие, делая вид, что ищут крышку в мусорном ведре, лихорадочно приводили «изделие» в первоначальный вид…

Итак, прогулка, в зависимости от погоды, продолжалась минут десять – двадцать, и опять нужно было идти в камеру. Ветлицкий с тоской смотрел на то самое небо, под которым прошли его лучшие года, и вспоминал свой рассказ о той далёкой, счастливой поре – «Высокие облака детства», а ещё то, что одна из радиопередач о правах заключённых тоже называлась «Облака»… Действительно – только облака для всех общие, только эти белые облака, что плывут над тюремным двориком куда-то далеко-далеко и, как пел Галич: «В них ни горечи, ни забот…» – а здесь… плакать хочется.