Дорога казалась бесконечно долгой. Сколько раз приходилось Ветлицкому проезжать по ней раньше, думал ли, что будет вот так, в наручниках, трястись по её никудышнему асфальту и вспоминать, некогда сказанное бабушкой: «Человек предполагает, а Бог располагает». И ещё одно утверждение, что Бог испытывает того, кого любит. На что жена недавно воскликнула с горечью: «Уж лучше бы он тебя меньше любил!» Лучше-хуже, что теперь гадать, Андрей в роли арестанта, едет в железной будке в город, где прошло его детство, в ту самую тюрьму, под стены которой бегал, ещё учась в младших классах. Рядом с «кичей» располагалось геологоуправление и прямо на пустырь его работники выбрасывали сотни мешочков с отработанными образцами горных пород. Чего только он ни находил, роясь в куче этих «производственных отходов»: камни, песок, глины – все разные по цвету, фактуре… Может, увлечение геологией и определило в дальнейшем выбор профессии, и ещё вспомнилось, что тогда, возвращаясь домой, всегда проходил мимо стен кирпичной, ещё не оштукатуренной тюрьмы, с интересом поглядывая на мрачное здание магинского централа с цифрами на фронтоне: «1912» – год постройки. Заботилось царское правительство об арестантах, воздвигало по всей Сибири новые тюрьмы, чего нынешние демократы не делают – нет денег.

Позднее, в камере, когда в тюремную «осуждёнку» переводили очередного заключённого, получившего немалый срок, Ветлицкий говорил отчаявшемуся бедолаге, что на полный срок можно не надеяться, больше пяти лет в таком хаосе нам не продержаться: ни охранять, ни кормить зэков будет некому. Мало кто в это верил, но всё же это были хоть какие-то слова утешения, и если кто упрекнёт пишущего эти строки в сочувствии к убийцам, бандитам, ворюгам, то здесь уместно напомнить слова из Библии: «Помни об узниках…» – действительно, помни.

Машина плавно остановилась, чуть постояла, наверное, ожидая, пока откроются ворота, и въехала во двор тюрьмы. Андрея первого, в наручниках, высадили из автозака и под охраной провели в приёмник. Присутствующие, здоровенные мужики в военной форме, смотрели на гражданина в крытой шубейке, в потрёпанной шапчонке и с мешком, в каких обычно фасуют сахар, несколько удивлённо, хотя они здесь всяких видали, но всё-таки один из встречавших спросил конвоира, кивая в сторону высадившегося:

– Чего это вы его таким образом? – скорее всего, имея в виду, что везли в наручниках и под усиленной охраной. Теперь-то понятно, «жуть» нагоняли, а тогда… Ветлицкий был настолько ошарашен, деморализован и вообще выбит из колеи, что почти лишился рассудка.

– Ещё тот фрукт… – неопределённо процедил сквозь зубы охранник и сразу провёл меня в комнату для досмотра. «Шмонавший» вещи чернявый паренёк не очень-то усердствовал, правда, заставил зубную пасту из двух тюбиков передавить в целлофановый пакетик и пустые тубы небрежно отшвырнул в сторону.

– Теперь иди туда. – И показал на человека, сидевшего за соседним столом, который заполнял какие-то формуляры. «Наверное здесь нужно проситься в камеру к Серёге», – подумал Андрей, но и только.

– Фамилия, имя, отчество… ценности, часы, деньги? Ничего… Ясно. Во внутренних войсках не служил, в милиции? Всё, отходи.

Только Ветлицкий направился к двери, как чернявый кивнул на мешок:

– Бери и пошли.

Слева конвоируемый увидел парикмахера, который моментально его оболванил, а дальше начался путь навстречу неизвестному, надо полагать – несколько не по регламенту, потому что Андрея не повели ни в баню, ни в карантин, о котором он столько наслышался от тех, кто уже сидел с ним ранее, ни в санчасть. Повели одного по холодному и мрачноватому подземному переходу, который тянулся, извиваясь, надо полагать, под зданием тюрьмы, и, пока вели, Ветлицкий умолял сопровождающего, чтобы тот позвонил на работу дяде Андрея, тот занимал небольшую должность в магинском центре занятости… но солдатик молча исполнял то, что ему приказали. Даже тогда, когда поднялись наверх, отмыкая раза три или четыре какие-то двери, передав оперативнику на тюремном коридоре, который здесь именуют «продолом», он промолчал, зато «кум», внимательно оглядев вновь прибывшего, сказал:

– Двигай за мной, да застегнись. В тюрьме ходят застёгнутыми, руки назад, смотреть в пол и башкой по сторонам не вертеть.

– Здесь моей вины нет, – заметив, с каким вниманием тот смотрит в свои бумаги, начал было оправдываться Ветлицкий перед новым начальником.

– Сомневаюсь, – кратко возразил оперативник и повёл по коридору. Плотного телосложения, в меховой безрукавке, старший лейтенант производил впечатление человека бывалого, порядком поднаторевшего в вопросах обращения с заключёнными.

Он провёл будущего зэка коридором, по обе стороны которого располагались камеры с неимоверным количеством дверных замков, засовов, заплатами «кормушек», глазками, прикрытыми металлическими или резиновыми кружочками.

Конечно, Ветлицкий имел возможность более детально узнать и рассмотреть всё несколько позже, а пока… остановились у тяжёлой стальной двери. Опер отомкнул её, затем другую, решётчатую:

– Заходи! – И ловушка захлопнулась.