Как-то под вечер, но ещё до проверки, Ветлицкого перебросили в самый угол коридора городского изолятора. В небольшой камере, достаточно светлой и тёплой, на нарах сидел только один лет этак тридцати парень. До пояса голый, крепкого телосложения, он был разрисован наколками, как иконостас, впрочем, и нечисти на нём тоже хватало самой разнообразной. Несмотря на мощный торс, лицо у парня-аскета, измождённое, тяжёлый взгляд затравленного и вместе с тем не покорившегося обстоятельствам человека. Он сидел на цветастой махровой простыне, на полу стояли две его крепких, добротных сумки. Сердце у Андрея ёкнуло в нехорошем предчувствии – очередной опекун? Разговорились. По его словам выходило, что его уже полтора года содержат под стражей, шьют мокрое дело, хотя он убийствами не занимается – обыкновенный вор. О соседе наслышан, но полагает, что сумеет помочь. Достал тетрадь, где были записаны десятки адресов, начиная с городских и кончая республиканскими комитетами, вплоть до ООН. Сосед по камере изолятора, назвался Игорем.

– Я, – рассказывал он, – на каждый день свободы имел алиби, нет же, закрыли и теперь шьют «делюгу», но ничего у них не получится…

После, в тюремной камере, он становился с Ветлицким отстранённо-надменным, хотя видно было, что это у него напускное, здесь же, один на один, вёл беседы на равных.

Такое предложение в помощи мало убедило Андрея, и он решительно закрутил головой.

– Ничего я писать не буду. – И больше они к этому разговору не возвращались. Страшилками он перестал Ветлицкого запугивать и вообще делал вид, что тот ему неинтересен, но Хельга, скорее всего, понимала, что возня с уголовниками, затеянная операми, через какого-то подпольного инспектора, должных плодов не приносит, Андрей тоже осознавал, что вечно ему в изоляторе не жить, но всё-таки умолял следовательницу воздержаться от направления в тюрьму. Ещё не сидевший там, он каким-то шестым чувством ощущал её тяжёлое, смердящее дыхание.

Хельга обещала одно, а делала совсем другое. В разговоре с Ветлицким и его близкими она всячески убеждала всех в своей лояльности к подследственному, сама же вела двойную игру. Непонятно, возможно, она побаивалась оперов, возможно, желая загладить свои прошлые грехи (говорят, были у неё такие), старалась выслужиться перед начальством, и клятвенно пообещав не отправлять в тюрьму, тем ни менее… Вечером Андрея вызвали «на коридор», но наверх поднимать не стали, а завели в следственный боксик при изоляторе. Там уже сидел… Дорош, тот самый следователь прокуратуры, который вёл уголовное дело на избивавших Ветлицкого работничков.

– Завтра вас отправляют в тюрьму, – сказал он между прочим, вовсе не делая ударения на этой информации, и действительно, какое ему дело до того, что невинного человека спровадят в СИЗО, мало ли их туда отправляли до этого и сколько таких будет ещё? – Хотелось бы перед тем, как вы уедете, соблюсти некоторые формальности. – И протянул бланк заявления, теперь уже не просто чистый лист, а выполненная по всем правилам бюрократического искусства казённая бумага с соответствующими графами. Ветлицкий сначала хотел было воспротивиться и заявить, что без адвоката не будет ничего заполнять, но благоразумие взяло верх, тем более Дорош показал графу, в которой чёрным по белому было написано, что тот, кто заполняет подобного рода анкету, является потерпевшим.

Только они засели за составление заявления, как дверь в боксик приоткрылась и на пороге появился один из задержавших Ветлицкого когда-то старших оперов – майор, он же и поучал Андрея когда-то, что в их ведомстве нельзя никому верить, даже ему. Помня такое наставление, Ветлицкий действительно мало поверил его объяснению, что вот, дескать, принёс небольшую передачку, которую оставили родственники, и стал совать кулёк, в котором оказалось нижнее бельё и немного печенья. Даже Андрею стало понятно, что это лишь предлог, чтобы разузнать, для какой цели здесь присутствует Дорош. Тот молча смотрел на майора, а сыщик всё что-то лепетал про посылочку, это после почти месяца лежания таковой у них в кабинете? Наконец элегантный майор ушёл, следователь – тоже, а Ветлицкий сидел, ошарашенный: во-первых, известием, что его отправляют в тюрьму, а во-вторых, коварством Хельги Степановны, которая, как выяснилось позднее, чтобы хоть как-то отыграться на несговорчивом подследственном, заявила жене, что в Магинском централе-то лафа получать посылки отойдёт. Потом, когда появится большое количество статей, в которых пишущие будут, отнюдь не голословно, изобличать следователей в некорректном ведении дела, подтасовке материалов, неубедительности обвинений, следовательница схватится за голову, и будет отчего, ведь все её проделки рассчитаны были на «тайну следствия», и вдруг… Не прошло и недели, как уже был забрызган кровью пол 742-го кабинета и в коридоре, куда Андрея вывели, возможно, для того, чтобы врач скорой помощи не знал, откуда он такой появился, из чьих апартаментов, потом кровь в операционной, республиканской больницы, где Ветлицкого «штопали», потом кровь в тюрьме. И та же Хельга, оправдываясь перед людьми, заявит в одном из своих интервью, что он сам, выходит, себя «пощипывал»… Вот как, но это ещё когда будет, а пока Андрей возвращается из следственного боксика в камеру, а в голове одно: тюрьма, и только из знакомых – Игорь, поэтому, когда на следующий день дежурный выкрикнет: «Такой-то, с вещами», Ветлицкий будет ничтоже сумняще просить Комкова найти его в Магинске и не дать погибнуть.

Удивительно, Ветлицкого выводят в коридор, он пуст. «Может, не в тюрьму?» – мелькает искра надежды, но тогда куда же. Ведут в «телевизор», досматривают, потом оставляют в боксике. Наконец появляется разводящий, защёлкиваются на запястьях наручники, Андрея выводят во двор, и та самая надежда, которая умирает последней, тихо испускает дух при виде зловещего автозака. Арестанта подсаживают в загруженный уже «воронок», места в «стакане» нет, там сидят девчонки, которых он видел до того, как попал в боксик для досмотра. Один из конвоиров встаёт к двери, а Ветлицкого усаживают между двумя другими, на лавочку, напротив решётки, отделяющей обе секции с заключёнными. Сегодня ровно месяц со дня задержания, а сколько их ещё впереди, этих месяцев или лет, хотя Андрей твёрдо решил, терпеть унижения и издевательства больше не будет, лучше… и всё-таки надежда умирает последней.