То, как сознание возвращалось к Андрею, чем-то напоминало появление солнца: в сплошной черноте неба сначала чуть-чуть забрезжило, потом бесплотное пятно с того края, откуда положено ждать восхода, потеплело, наполняясь живым, розоватым светом, прошло какое-то время – и вот уже тьма окончательно отступила под напором грядущего дня. Он приоткрыл глаза!
– Ах, как славно, давно пора. Итак, молодой человек, мы смотрим, мы видим, зрачок реагирует на свет.
Белый потолок палаты, чуть в стороне никелированный шток со склянкой, опрокинутой горлышком вниз, а от неё, как венозная жилка, голубоватая трубка. «Значит, я жив, – соображал Ветлицкий, – верней, в порядке только зрение и сознание, да ещё слух».
– М-м-м…
– Спокойно, больной, вам нельзя разговаривать. У вас всё в норме: руки, ноги и даже внутренности.
«Брр-р… Говорит, как мясник: “…целы внутренности”».
– Он, наверное, пить хочет?
– Ну, посмотрим, посмотрим…
Ресторан «Золотой сон» открывался без лишней помпезности. Его затянутые узорчатыми решётками окна смотрели прямо на редакцию «Енисея».
– Кто из наших туда идёт? – спросила Сунцова заглянувшего к ней Старцева.
– Ресторан – это бытовуха, по части Куксовой, только, может, Солодовников самолично изволит засвидетельствовать своё почтение.
– Вряд ли. Да зачем ему теперь пресмыкаться перед денежными мешками, если зампред сегодня сказал, что берёт «Енисей» под крылышко правительства.
– Опять шеф усидел в кресле?
– Ещё не ясно, но скорей всего – да! Он к Рамзину на приём ходил, а через день выяснилось, что совминовский вестник сливают с нашей газетой и, конечно, под началом Ивана Петровича.
– Ты всегда в курсе, Магда.
– Должность обязывает, сам понимаешь.
– Понимаю. Смотри, какие буквы привинчивают. – Герман выглянул в окно. В это время в кабинет зашла Куксова.
– Привет заговорщикам, что вы там высматриваете?
– Да вот гадаем, как ресторан называться будет, – ответила Сунцова.
– С первым словом сомнения нет – «Золотой…» или «Золотая…» – чуть не пальцем на стекле вывел Старцев. – У новых русских всё золотое.
– Можете расслабиться, – засмеялась Светлана, – «Золотой сон».
– Почти как у Апулея «Золотой осёл», – закуривая, процедила сквозь зубы Магдалена.
– Думаешь, они Апулея читали?
– Не все же на одну колодку деланы. Вот взять хотя бы нашу Кирочку, той ни в уме, ни в начитанности не откажешь, – не спеша выпуская струйку дыма из язвительно поджатых тонких губ, всё в той же манере возразила опытная журналистка.
– Кире не откажу, но… – Герман поднял палец.
– Хочешь сказать – таких единицы, а я по своему выпуску сужу – набрали нас на спецкурс целую группу. Одних языков иностранных – целых три учили, вроде бы на Кубу готовили, и не только Сервантесом в подлиннике стращали, но и Санчесом Кастро мозги запудривали.
– Наверное, этот Санчес родственник Фиделю Кастро? – предположил Герман.
– Если и так, то, скорей всего, очень далёкий, – усмехнулась Сунцова, – не в этом дело. Учили нас хорошо, и дух вольности был не чужд, хотя выпустили мы однажды стенную газетку, где усомнились в том, что визит Никиты Сергеевича на берега Волги помог выиграть Сталинградскую битву. Нагрянула комиссия, и троих отчислили, а остальные нашли-таки себе место под солнцем.
– Насколько я понимаю, ты в их ряды не попала? – простодушно заметила Куксова.
– Я из тех, которую выгнали, пришлось потом заочно доучиваться на педфаке. – Скорей всего, несостоявшаяся новая русская продолжила бы свою лекцию, если бы не Светлана, которая ткнула пальцем в окно:
– Магда, смотри!
У крыльца ещё не открывшегося ресторана молодой человек в чёрной куртке и надвинутой на глаза лыжной вязаной шапочке выцеливал пистолетом мечущегося между автомашинами мужчину. Наконец раздались выстрелы и последний упал, а киллер побежал в сторону городского сквера.
– Семён, Семён, – Сунцова схватилась за телефон, – бери камеру и дуй к ресторану, там с кем-то счёты сводят, – и, не кладя трубку, крикнула Куксовой: – Забеги за фотографом, а то наш Семён никак не сориентируется, а я – сейчас!
В это время из притормозившего милицейского уазика выскочили двое и открыли стрельбу по убегавшему. Уже покидая кабинет, Светлана краем глаза заметила, как бандит шлёпнулся на бетонку возле коммерческого ларька…
Андрея разбудили тревожные голоса. Он открыл глаза и увидел при тусклом свете больничной лампочки, как в палату вкатили больного. Пока его перекладывали с каталки на кровать, невезучий учитель тупо соображал, что новенькому чего-то недостаёт, но собственная боль в груди мешала сосредоточиться, и Ветлицкий, кажется, застонал, потому что одна из медичек повернулась к нему:
– А этот всё бредит?
– Введите ему… – кто-то произнёс название замысловатого препарата. – Да когда здесь свет будет в норме?
– Денег на лампочки не дают, вот завхоз и выкручивается.
– На лампочки – не дают, а охрану поставили круглосуточную. – В голосе говорившего чувствовалось раздражение, и Андрей предположил, что охраняют, скорее всего, его, а что стало с женой Людмилой и с тем парнем, который упал возле печки?
Медсестра сделала Ветлицкому инъекцию, поправила простыню на вновь прибывшем, и все ушли, плотно захлопнув створки дверей в палате, но снаружи кто-то сразу их приоткрыл, словно боясь, чтоб лежащие куда не удрапали… и вдруг до Андрея дошло – у его соседа нет ног. Может, под состав угодил железнодорожный или в автокатастрофу попал? Как теперь ему жить, калеке? «Ты о себе подумай, – словно кто-то со стороны подбросил Ветлицкому мыслишку, о чём подумать, – неизвестно, чем для тебя всё кончится…»
В городской квартире Левашовых царил настоящий бедлам. Муж неистовствовал, а Кира, наблюдая со стороны, время от времени интересовалась:
– Ты, случайно, не клад ищешь?
– Случайно… да!
– Брось психовать, отбываешь по-тихому – и на здоровье. Кто просил тебя не в своё дело лезть? Теперь мандраж бьёт. Скажи спасибо, что следаки с тебя подписку о невыезде взять забыли, а то уехал бы.
– Не взяли, потому что не знают, кто руку ко всему приложил? Помогли ребята раскрутить твоего сопляка.
– Сопляк, а Радика приложил и теперь молись, чтобы того не опознали.
– Он обгорел, говорят, порядочно?
– Всё равно могут поинтересоваться – «где ваш начальник охраны?»
– Ну, какой начальник, просто телохранитель. – Левашов взглянул на часы, но нервозность мужа передалась и Кире.
– С Радиком пронесёт, Серый останется…
– Сам виноват, что влип, но тот почти не мелькал на публике.
– На авось надеешься, а вдруг докопаются, и шеф сбежал.
– Не сбегаю я, Рамзин в курсе.
Наконец Левашов извлёк из-под стопки журналов несколько листов бумаги.
– Вот они, документы пулькинские, жаль ребят: Радика и Серого.
– Говорят – его охраняют в больнице?
– Будем надеяться, что подохнет. И ведь надо же, то мента днём с огнём не сыщешь, а тут – как по заказу. Надрочил их Орлов.
– Можно и без приколов?
– Запросто, если всё утрясётся, к лету вернусь, а пока хахалю своему кланяйся.
– Полагаешь – скучать без тебя будет?
– Если выживет – обязательно. Они без сильной руки, как псы, скучают! Да, вот ещё что, оставляю тебе доверенность распоряжаться нашей недвижимостью, мало ли что случится…
– Ты же вернёшься?
– Вернусь, но с хоромами лучше разделайся. – Альберт обвёл рукою свою городскую квартиру. – Вернусь, восстановимся.
После ухода мужа Кира молча оглядела растревоженное жильё, потом стала двигать мебель, прибирать к месту книги и, кажется, даже всплакнула. «Съезжу к маме за сыном, и катись этот Левашов куда подальше. Распустил шпану». Вспомнив про телохранителей, Кира подумала о Ветлицком, давно ли она жалела его – одинокого, и вот у неё почти то же: муж в бегах; правда, фирма ещё работает, но уже всем ясно, что Левашов просчитался. Впрочем, ещё ничего не потеряно и рано ставить на себе крест. Поразмыслив таким образом, одинокая женщина успокоилась и ещё усердней принялась за уборку квартиры.
Про случившееся в Отрадном Мирра Нестеровна узнала случайно. Её тайное увлечение – Виктор Блинов, капитан в отставке, бывший десантник, а нынче просто Виконт, председатель Фонда инвалидов войны Афгана, заехал за своей пассией в Союз писателей через день после того, как Ветлицкий оказался в больнице.
Статный красавец Блинов слегка походил на улыбчивого цыгана, скорей всего потому, что нечто хищное проскальзывало в чертах его правильного лица, полублатной манере держаться, тяге весело проводить время, и всё-таки с Миррой он познакомился на похоронах одного из своих друзей, которого привезли в «цинке» уже с другой, чеченской войны. Тот парень в мирной жизни увлекался поэзией, подавал надежды. Председательница писательского Союза читала стихи погибшего, и многие плакали. Даже у Блинова, прошедшего огонь и воду, защемило сердце. Поэтесса покорила афганца прежде всего своей твёрдостью духа, с того скорбного дня они и стали встречаться.
– Далеко едем? – спросила, усаживаясь на переднее сиденье, женщина.
– Сегодня близко, а ты торопишься?
– Да нет, почти как в песне, спешить мне некуда.
В квартире, куда они поднялись, Мирра ещё не была ни разу: чистенькие комнатушки, вроде бы всё на месте, а впечатление – нежилые.
– Мы что, опять в какой-то отстойник попали? Здесь, кажется, уже год никто не живёт?
– С чего ты взяла?
– Холодильник пуст, как в плохой гостинице.
– Почему как в плохой?
– Вот заладил. Да потому, что кончается на «у». В ванной-то мыло хотя бы найдётся?
– Ты же не доктор перед клиентом, чтобы руки мыть, – пошутил Блинов.
– Хоть и не доктор, а приёмные дни и у меня бывают. Например – завтра опять мальчишки придут, стихи читать будут. Смешной народ эти самодеятельные поэты. У каждого свой бзик: Влад Булгабин, который с радио, под юродивого косит, помнишь?
– Знаю, шизик, скорей всего.
– Тоже скажешь, или Ветлицкий, школьный учитель.
– Тот, который тебе в рот заглядывает?
– Ревнуешь?
– А чего мне ревновать, пусть сначала выживет, тогда посмотрим.
Мирра побледнела, и Блинов понял, что зря он ляпнул своей дамочке про её подопечного, но дело уже было сделано.
– Что за шуточки идиотские?
– Почему шуточки, – невозмутимо произнёс бывший афганец, которого не так-то просто было сбить с толку. – Говорят ему крепко досталось: бандюганы наехали, подожгли квартиру, но соседи за стеной кипеж подняли.
– Ну а дальше? Да и с чего бы наезжать на Ветлицкого-то?
– Не знаю, парня спасли, а жена…
– Сгорела?
– Не сгорела, а задохнулась, премиленькая девчонка, ребята вчера рассказывали. Хватит об этом; иди мой свои ручки – и баиньки.
Мира упрямо сжала губы, всё ещё не в силах переварить услышанное, и поэтому, когда нетерпеливый любовник ещё раз напомнил о постели, зло спросила:
– Ты что, не выспался?
– Да тебя, как девочку, уговаривать надо? Шоколадку хочешь?
– Пошёл ты со своим шоколадом куда… поближе. Почему такая несправедливость, он и мухи-то не обидит. «Дождь вдвоём».
– Что за дождь? На дворе зима.
– Рукопись стихов так называется. Я ему недавно в деньгах отказала.
– На других бочку катишь, а сама: мне – сегодня, ему – вчера… отказала. Далеко пойдёшь, если менты не остановят.
– Сам не сядь со своими ребятами и делами.
– За меня не бойся.
– Не гримасничай. Всё, поехали!
– Куда ехать-то, хотя понимают, но твой приятель в реанимации. Вот завтра у братвы узнаю, что к чему, тогда и будем дёргаться. Вполне возможно, что даже деньгами смогу помочь твоему погорельцу…
– Знаешь, Виктор, мне не нравятся твои деньги.
– Мои не нравятся, а у всякой шпаны клянчить можешь?
Мирра устало привалилась к стене:
– И не только деньги, но и квартиры эти. Я пойду, пожалуй. – Но Блинов, вовсе не желая так просто отступать, шагнул навстречу женщине, и в глазах его заплясали не то злые, не то весёлые огоньки.
– Я убью тебя когда-нибудь за всё хорошее, и вообще, хватит на мне тренировать своё словоблудие.
Мирра сначала сопротивлялась, не в силах забыть про то, о чём только что поведал афганец, но очень быстро сдалась, словно бы испугавшись сумасшедшего блиновского взгляда. Она не выдержала и зажмурилась, хотя даже это не избавило строптивую любовницу от желания вырваться и куда-нибудь убежать.
– Итак, молодой человек, посмотрим: шов нормален, дренаж в порядке. Трубочка не мешает? Ничего, заживёт до свадьбы, а что слабость – это вы надышались какой-то гадости. Сейчас химия всюду: синтетика, полимеры, но дело вполне поправимое. Выздоравливайте, больной.
После утреннего обхода Андрей впервые внимательно посмотрел на своего соседа. Кого-то напоминал ему профиль лежащего в двух шагах на больничной койке парня. Где Ветлицкий мог видеть эту физиономию?
Размышления прервали медички, которые вкатили в палату незнакомый аппарат, состоящий из металла и трубочек, цилиндров и прочих технических приспособлений. Вкатили и стали колдовать у койки соседа. Ветлицкий закрыл глаза, а когда их снова открыл, то заметил в дверях омоновца. «Неужели меня охраняют? – подумал поэт-неудачник. – Крепко, видать, Левашов за поиск бумаг принялся, а может, бумаги здесь ни при чём и главное – виновата Кира».
На работу, в редакцию «Енисея», Левашова шла неохотно. Ещё вчера ей казалось, что она и люди, её окружающие, разведены друг от друга на порядочное расстояние, а сегодня Кира почти сравнялась с той же Куксовой или Сунцовой.
Впрочем, Светлана встретила коллегу во всеоружии, и как только Левашова вошла в кабинет, то сразу получила такой заряд информации о произошедших возле ресторана событиях, что сразу почувствовала себя их непосредственной участницей.
– Представляешь, мы смотрим в окно, а он…
– Кто – он?
– Ну, парень в кожаной куртке, выскочил откуда-то сбоку и целится в пулькинского прораба, между прочим, компаньона твоего мужа.
Кира слегка смутилась:
– Тоже мне, компаньон, если только по завидовскому руднику?
– Вот и я Магде говорю, что «Золотой сон» от фирмы в Завидово, а она спорит, хотя думаю, что финтит.
– Господи. Нашла кого слушать, Магду, тем более зачем Левашову с рестораном связываться? Он сейчас в Англию улетел, связи с британцами пробивать.
– Левашов смылся?
– Не смылся, а уехал, да и в первый ли раз?
– Прости, сама понимаю, что неточно выразилась, но такое дело…
– Ты что, в следователи переквалифицировалась? Лучше рассказывай, что у ресторана произошло?
В это время в кабинет заглянул фотограф и, поздоровавшись с Кирой, спросил у Светланы:
– Я тебе фотографии рейда по городу не отдавал?
– Заходи, Семён, – обрадовалась Куксова, – я тут Левашихе о нашей одиссее рассказываю. И вот выскакиваем мы на улицу. Семён плёнку на ходу вставляет, Магда ментам подмогу вызывает, короче, раскрутились на всю катушку. Подбегаем к «Золотому сну» – человек лежит вниз лицом, не двигается, а неподалёку киллер асфальт кровянит. Тут мордовороты из ресторана выскочили, прораба подняли и вовнутрь занесли, мы за ними. Я Семёна толкаю: «Снимай!»
– Всё так, только в зале освещения не хватает, вот и пришлось со вспышкой пару раз щёлкнуть, – вздохнул фотограф. – Охранники и заметили.
– Представляешь, Кира, они убитого положили на стулья – и к нам, фотокамеру разбить хотели, а она сумасшедших денег стоит. Мы – на улицу, вышибалы – следом, с утра уже пьяные… – Светлана порылась в бумагах. – Через день повестка из горотдела пришла, как свидетелей нас приглашают, а тогда… Пока Магда к милиции не подскочила, мол, журналистов бьют, те и ухом не повели.
– Снимки-то удалось спасти? – спросила Кира ради приличия, потому что знала она побольше Куксовой.
– Камеру отстояли, а плёнку засветили. Кстати, на нас же прокуратура и наехала, что плохо содействуем следствию.
– Ну а киллер в живых остался? – спросила жена бизнесмена как можно более равнодушно.
– Да вроде в больнице, ему обе ноги прострелили, и ещё говорят, что Андрей Ветлицкий…
– Я пойду, девчата. – Семён пошуршал фотографиями на столе, отбирая нужные, и, уходя, заметил: – Жаль, плёнка пропала, там ведь и посторонние в кадре могли оказаться, дополнительные факты следствию.
– На твой век криминала хватит, – успокоила коллегу Светлана. – Вот тебе и орловские три «ЗА». – Куксова специально перевела разговор на другое, ожидая, переспросит Левашова про Андрея или нет, но Кира тоже поднялась из кресла:
– Схожу к Солодовникову, отмечусь.
– Ну, сходи, – великодушно согласилась хозяйка кабинетика, – потом кофе попьём «Элит-классик», презентовали за одну статейку. – Сказала и покачала головой, глядя вслед уходящей из кабинета сопернице.
Фомичёв ворвался в Союз писателей, как обычно, шумный и негодующий:
– Бумажки перебираете, а пацанов отстреливают, как куропаток во ржи!
– Что, опять? – испуганно пискнула секретарша.
– Да вас скоро всех укокошат!
– Ты чего расшумелся, Андрей Сергеевич? – Мирра Нестеровна вышла в приёмную, а из той комнатушки, которую на время сдали в аренду, выглянул молодой человек, смахивающий стрижкой на панка. – Кто нас-то грохнет?
– А вот такие и перегрохают. – Фомичёв кивнул на дверь, за которой обитали красногорцы.
– Господи, как вы шумите, – приложила палец к губам Фаинка, – неудобно, посторонние могут подумать…
– Доработались. Двадцать лет состою в Союзе и стал оглядываться на кого-то, в родных-то стенах!
– Проходи в кабинет, перекурим, о делах потолкуем, – поморщилась, как от зубной боли, председательница.
– Да что толковать, и так всё ясно. Паренька, что с нами тогда выпивал, убили!
– Если ты Ветлицкого имеешь в виду, то жив он. Посетителей к нему не пускают, а передачи носить можно, звонила я.
– Передачи… словно в тюрьму.
– Зря паникуешь. Просто он лежит в одной палате вместе с тем киллером, который пулькинского прораба подстрелил.
– Вот видите, а наша контора его поддерживала на выборах.
– Ну, допустим, только Василий Степанович, так и тот потом к Орлову переметнулся, – уточнила Мирра Нестеровна.
– Значит, тёзка мой жив? Пародийная ситуация…
– Не очень и пародийная, – потянулась председательница за сигаретой. – Сам живой, а жена погибла. Ты, Фаинка, не знаешь, как её звали?
– О семье Ветлицкий помалкивал, да и вообще…
– Это точно, что вообще. Вот уляжется весь сыр-бор, и к кому Андрей за помощью обратится? Ведь квартира его сгорела.
– Тебе по штату положено думать, – засобирался уходить Фомичёв, но уже на пороге вспомнил. – А может, сбросимся по случаю воскрешения раба Божьего?
– Он там со смертью борется, а мы уже за здравие, – хмыкнула Мирра.
– Если б умер – за упокой.
– Находчивый наш Фомич, спасу нет, – заметила писательская председательница после ухода поэта-самородка, – хотя о Ветлицком нужно всерьёз подумать: у него в городе никого, только родители жены, но тем сейчас не до зятя. Ты, Фая, позвони в Отрадное, в их администрацию, узнай, что к чему.
– Мирра Нестеровна, – секретарша развела руками, – Отрадное – это межгород, а кто платить будет? И так арендаторы выручают.
– Ладно, может, я с чужого телефона переговорю, свет не без добрых людей, а если нет, тогда хрен с ними, с арендаторами – заплатят, ты узнай.
Ночью Ветлицкого разбудил чей-то голос. Пока Андрей корячился, придерживаясь за жгут, который был привязан к спинке его кровати, кто-то опять произнёс нечто похожее на призыв о помощи. Кажется, сосед бредит? Забыв о кнопке вызова, Андрей поднялся и пошёл в коридор. Сразу за дверью навстречу ему поднялся милиционер:
– Что случилось, больной?
Дыхание у Ветлицкого сбилось, стало трудно дышать.
– Разве вы меня охраняете? – спросил он бдительного часового.
– С чего ты взял? Твоего соседа, безногого.
– Так он и так не убежит, плохо ему. Позовите дежурную.
– А человеку, которого он ухлопал, думаешь, хорошо?
– Ничего я не думаю.
– Вот и спи спокойно. Без тебя позовётся, – свистящим шёпотом пообещал охранник и прикрыл за Ветлицким дверь. Андрей кое-как дошагал до кровати непонятного человека. Любопытство и страх боролись в его душе: выходит, что он лежит в одной палате с убийцей, и всё-таки легче стало от осознания того, что это не его охраняют. Рассудив, что если у парня отняли ноги, то воды глотнуть ему не помешает. Добровольный медбрат взял свой стакан, намереваясь напоить хрипящего парня. Лунный свет падал наискосок и, отражаясь от белой стены, усиливал освещение. Лицо безногого показалось Ветлицкому знакомым. Где он уже видел этот нос, подбородок с ямочкой посредине? Правда, цвет кожи землистый, серый. «Серый!» Тело окатило горячей волной. Неужели тот самый левашовский охранник, который ударил его, Андрея, ножом? Стакан выскользнул из руки и разбился. В палату забежали люди. Включили свет.
– Осторожней вы! – поднимая Андрея, крикнула медичка, кажется, менту. – Дренаж не повредите, тоже мне, санитар. Укладывайтесь на постель, больной.
– Да что вы так бдительно озираетесь, – попеняла медсестра охраннику, – никто вашего подопечного трогать не собирается. Он и сам не сегодня, так завтра концы отдаст. – Но Ветлицкий не разобрал, что на это ответил мужчина, в голове сидело одно: «Серый, Серый…»
– Это Серый, друг Радика, – наконец выдавил он из себя.
– Хорошо, больной. Завтра всех друзей соберём, человека в беде не бросим.
– Это сообщник Левашова, который выборы проиграл.
– Про Левашова что-то бормочет, говорит, что тот выборы проиграл, – обернулась девушка к милиционеру.
– Вот заботы у доходяги: Левашов пролетел на выборах. – И страж порядка вышел из комнаты. Андрей же не отрывая глаз смотрел на своего соседа и больше слова не мог вымолвить, а девушка поставила Серому укол, потом погасила свет в палате и тоже вышла.
Капитан Блинов дембельнулся из армии по ранению. Воевал он, как тогда говорили, «за речкой». В мирной жизни не сразу нашёл себя и всё-таки постепенно продвинулся в замы председателя Фонда инвалидов войны Афганистана, а когда его шеф без видимых на то причин покончил с собой, выбросившись в пролёт лестницы девятиэтажного дома, в котором он жил, то Блинов, он же среди друзей – Виконт, развил такую деятельность по похоронам, что всем стало ясно: лучшего кандидата на вакантное место и желать не надо. Место для умного человека было более удобным, чем борт из Афгана, тем более правительство, словно откупаясь от искалеченных войною людей, предоставило их организации ряд льгот и привилегий.
Первое, что сумел провернуть Виконт, занял пустующую квартиру шефа, выхлопотав под офис другое помещение, и потом, обладая не столько гибким умом, сколько хваткой, полученного однажды из рук не выпускал. Со временем вокруг него сгруппировались наиболее близкие и посвящённые, преимущественно ребята из охранной конторы «Вымпел», которую Владимир Борисович в своё время создал, и деньги потекли рекой. Матери погибших в Афганистане готовы были молиться на своего благодетеля за лишнюю тысячу рублей пособия, выделенную от щедрот фонда. Когда прямого дохода от легального бизнеса показалось мало, стали заниматься другим, незаконным. Вот с тех пор и повелось: то одна, то другая вдова, одинокая женщина, мать солдата, отписывала своё жильё всё тому же фонду. Отписывала и умирала порой быстрей, чем сама рассчитывала. Так появились в распоряжении у Блинова эти чистенькие пустые квартиры.
Мирра Нестеровна, прямодушная и неизбалованная, но уже привыкшая к некоторым изысканным мелочам, нутром чувствовала разлад, который довлел над нею, когда приходилось встречаться с любовником в таких случайных апартаментах, но это-то и прибавляло ей вдохновения. Занимаясь поэзией и любовью, она не забывала и о своих руководящих обязанностях, вот почему однажды, полёживая на койке и мысленно перебирая варианты мести своему врагу, Ветлицкий услышал шум в коридоре.
– А мне разрешение главного – не указ, – сказал, кажется, охранник, – мною органы распоряжаются.
– Я сама себе органы.
«Странно, – подумал Андрей, – знакомый голос, вроде бы не жены, да и не Киры?» Хотя очень сомнительно, чтобы те столь напористо разговаривали с охраной.
Голоса на короткое время смолкли, а потом дверь в палату открылась и в больничном халатике перед Ветлицким предстала…
– Мирра Нестеровна?
– Лежи, болезный. Вот скоты! – непонятно было, кого ругнула председательница Союза – обидчиков Ветлицкого или тех, кто её не пускал сюда. Охранник вознамерился проследовать за гостьей, но та сказала, как обрубила:
– Обойдёмся без понятых, гражданин хороший.
И «гражданин» вышел, но дверь в палату оставил приоткрытой, наверное, чтобы держать ситуацию под контролем. Мирра подошла к Андрею.
– Как наши дела? – И видя, что тот пытается заговорить, предупредительно подняла руку. – Я всё знаю, конечно, тяжело такое переносить, здесь словами мало поможешь, но прими мои соболезнования.
– Соболезнования?
По тому, как больной изменился в лице, Мирра поняла, что проговорилась, хотя вилять не стала.
– Да, жену твою не спасли, в дыму задохнулась, и квартира пришла в негодность, но о жилье не думай, я уже кое-что наметила, и с деньгами для книги соображать будем, а в остальном – мужайся.
Новость оглушила Ветлицкого настолько, что даже Мирра заметила: сунулась она сейчас со своей инициативой зря – и засобиралась уходить. Только когда женщина скрылась за дверью, Андрей вспомнил, что хотел Мирре Нестеровне поведать о своём соседе, который так неуместно располагался рядом, до сих пор не приходя в сознание, и всё равно давил на психику Ветлицкого, как верёвка с камнем на шее. Вспомнил и зажмурился крепко-крепко, боясь расплакаться, как мальчишка… Впрочем, долго кукситься расслабленному больному не пришлось. Вскоре после ухода писательской «мамки» дежурная медсестра привела в палату худощавого белобрысого мужчину и, оставив его у постели Ветлицкого, сразу же удалилась, плотнее обычного прикрыв за собою дверь, причём на сей раз снаружи её никто не попробовал снова открывать.
– Дёмин, – представился незнакомец, – следователь прокуратуры. Будем выяснять обстоятельства.
Это «выяснять обстоятельства» насторожило Андрея, и ему тоскливо представилась вся тягомотина сыскной рутины, к тому же он всё ещё не мог отойти от известия о гибели своей жены. Голова у «подследственного» закружилась, белый потолок палаты медленно съехал набок. Некоторое время Ветлицкий ещё силился понять, о чём спрашивает его пришедший, но так и не смог пересилить слабость.
Очнулся, когда врач, слегка придерживая Дёмина рукою за спину, осторожно подталкивал последнего к выходу, приговаривая:
– Завтра, голубчик, или послезавтра, а лучше на следующей недельке. Суббота, знаете ли, воскресенье… на той, голубчик, на той.
«Вот влип в историю, – соображал Андрей. До него стало доходить, что случившееся отнюдь не рядовая переделка, подобная той, в какую угодил Ветлицкий прежде. – Жену убили, квартира не подлежит ремонту, рукописи сгорели…» – тупо перебирал в памяти пострадавший от неизвестных налётчиков, хотя почему неизвестных, вот один из них – лежит рядом. И как только эти скоты могли догадаться искать у него чужие бумаги? Видел его у Орлова только Рамзин, ну ещё… Сунцова. Ветлицкий с грустью посмотрел в окно, и на память пришли строчки из его же давнего стихотворения:
Что мне твои пророчества? Сбыться им не дано.
Формула одиночества – жизни пустой кино.
В это время его сосед впервые зашевелился и, кажется, даже попытался приоткрыть глаза. «Вот бы кому следователя не помешало увидеть, а верней… Нет, лучше ни о чём не думать, а хорошо бы протянуть руку и щёлкнуть каким-нибудь тумблером на минуту-другую, отключив Серого от его системы…»
Андрей удивился кровожадности такой мысли, но потом вспомнил про Люду и снова чуть не расхлюпался, внезапно впервые почувствовав себя по-настоящему одиноким.
Однако если кто и чувствовал себя окончательно брошенным, то это – Кира. Прошло не так уж и много времени после отъезда Левашова, и чтобы хоть как-то сгладить это чувство щемящей сиротливости, которое навалилось на брошенную женщину подобно снежной лавине, она сначала хотела привезти из деревни своего сына, но потом слегка поостыла и вернулась в газету, решив, что теперь из преходящей корреспондентки станет самой деятельной и обязательной журналисткой.
– Зря ты киснешь, – заметила ей Светлана. – Я ведь тоже одна живу.
– У тебя хоть подруга есть, кажется?
Куксова поморщилась:
– Есть, подруги. Ты, например… – Ей не хотелось, чтобы Кира делала упор на ту самую Нину Штурову, у которой со Светланой были непростые отношения и которая была отодвинута в сторону с появлением Ветлицкого.
– Кофе пить будем? – прервала размышления коллеги мадам Левашова.
– Кофе… будем. Жаль, Андрея нет. Ты в больницу к нему ходила? – глянула Куксова на Киру, а та, хитрюга, пожала плечами:
– Я, зачем?
– А давай мы ему позвоним?
И подруги-соперницы дружно залистали телефонный справочник, но из больницы им как отрезали, сказав, что к больному никого не пускают.
– Видно, здорово приложили, – вздохнула Светлана, – второй раз уже. Ты, случайно, не в курсе, кому он дорогу перебежал?
Левашова опять замешкалась, но нашла в себе силы перейти в наступление:
– Тебе об этом лучше знать. Я с ним виделась раза два, не больше…
– Вот и он отпирается, а зря. Вы бы хорошей парочкой могли стать.
– Издеваешься? Да и мужчинка какой-то ветреный, всё порхал и допорхался…
В это время зазвонил телефон. Левашова подняла трубку:
– Кого, Светлану? Держи – тебя, чей-то сильный голос.
– Это Нина… Да-да, мы с Кирой. – И, прикрыв трубку, шепнула соседке: – Ей тоже твой голосок в масть, хочешь познакомиться? А впрочем – лишнее.
– Отчего же, – дёрнулась жена бизнесмена, – меня тоже одиночество заело. Можете вечерком забежать.
– А это мысль, посмотрим хоть, как живут господа! – обрадовалась штуровская подруга.
– Тогда приходите ко мне на Пушкина…
– Дом я знаю.
– А квартира сто тридцать восьмая. Часикам к шести.
Удивлённая таким поворотом дела, Светлана всплеснула руками:
– Ох и люблю я тебя, Кирюха!
– Ну слава богу. С авоськами можете не таскаться, у меня всё есть.
Левашова ушла, а в душе у глуповатой бабёнки проснулось нечто вроде ревности к той, с которой только что перезванивалась, но извечное женское любопытство отодвинуло на второй план подобные опасения.
– Нет, Виктор, сегодня у дочери собрание в школе, а вот завтра выезд в Старый Балтыган, на родину одного литератора, так я после двух часов свободна. Если устраивает, можешь подъехать за мной. Что не хватит? С двух часов дня не хватит?! – Мирра сердито хмыкнула. – Нет, ты просто издеваешься. Я свой график ломаю, а он… Значит, решено? С приветом…
В Балтыган афганец приехал с опозданием. Неофициальная часть по случаю юбилея была в разгаре. Выждав, когда Мирра выйдет в коридор покурить, Блинов подошёл к ней:
– Вижу – без меня не скучала?
– Угадал, да я все глаза проглядела, даже выпила меньше, чем предлагали.
– Хорошо, поехали!
– Только Василию Степановичу накажу, чтоб не искали, – и манерно козырнула, – мой генерал!
– Теперь я понимаю, почему Есенин так рано сковырнулся.
– Хочешь сказать, что страховкой не пользовался?
– Почти угадала.
«Девятка» выехала на трассу и помчалась, обгоняя попутные машины.
– Куда едем-то? – спросил, всматриваясь в панораму вечереющих далей, Виктор Борисович, и писательской председательнице пришла в голову очень хорошая мысль: а не выпросить ли у Блинова одну из его пустующих квартир для «опального» поэта? Мирра обожала заниматься благотворительностью: то она пристраивала подающих надежды городских недоумков в Литинститут, то считала себя обязанной срочно помочь издаться какому-нибудь графоману или пьянице…
– Поедем туда, где в прошлый раз были?
– В квартиру на Набережной?
– Ага! – и неожиданно с пафосом продекламировала: – «Во мне болезнь воображенья: уже давно не знаю я – где происходит жизнь моя, а где её отображенье…»
Водитель покосился на спутницу:
– Хорошо читаешь, твоё?
– Да нет, сокурсника по Литинституту.
– Тогда лучше своё почитай, а то повсюду только и слышно твоё железное имя.
– Вот приедем на место – и почитаю под мерное поскрипывание кровати.
Блинов чуть руль не выпустил и, еле сдерживаясь, тормознул у обочины, а остановившись, тяжело навалился на Мирру, но та, движимая навязчивой идеей обеспечить Ветлицкого жильём, всё же решила закончить задуманное.
– Всё, Виконт. Ну, пожалуйста, не хочу так… по-скотски!
– Это со мной-то по-скотски? – зло сверкнул глазами афганец.
– Почему с тобой, с моей милостью, если видишь. Заголил подол, как козе.
Последние слова рассмешили цыганистого кавалера, но сдаваться он не спешил:
– Хочу здесь и сразу.
– А стихи, Витя?
– Ты уже читала.
– Едем же, Блин с горы!
– Вот-вот, сматерись – поедем.
– А стихами можно?
– Валяй.
Мирра отстранилась от мужчины и продекламировала с усмешкой:
Миг блаженства настоящий,
Он настанет наконец,
Час пробьёт – и на стоящий
Дева сядет на конец…
– Сама придумала?
– Тёмный ты, валет, это Пушкин.
К дому, где они уже однажды встречались, подъехали в сумерках. В слабоосвещённом подъезде Блинов едва не столкнулся с подозрительным старичком, который поспешно отступил в сторону и так же торопливо поздоровался.
– «Из тёмного леса навстречу ему, – пьяненько продекламировала председательница Союза писателей, – идёт вдохновенный кудесник…»
Блинов же только хмыкнул.
– Насовсем перебираетесь? – любезно осведомился старикан.
– Куда? – не понял Виктор Борисович.
– В наш дом, это вы владелец седьмой квартиры?
– А ты кто такой?
– Я, – струсил старожил, – здешний домоуправ Метёлкин.
– Ну вот и управляйся без шума и пыли, а в чужие дела не лезь!
– Пошли, Блин, – одёрнула Мирра своего спутника и, погрозив пальчиком любопытному управдому, продолжила путь по лестнице.
В прихожей скромной седьмой квартиры Блинов подхватил поэтессу на руки, и та уже не сопротивлялась, правда, о деле своём не забыла, а пока хозяин нёс её до кровати, успела ещё раз внимательно осмотреться, отметив, что жилище Ветлицкому подойдёт, однако и настырный Виконт тоже не забыл про обещание беспечной любовницы. Нетерпеливо овладев женщиной, он сказал:
– А теперь читай.
– Что читать? – удивилась Мирра, укладываясь поудобней.
– Стихи читай, как и обещала… Под скрип кровати.
– Она у тебя неважно скрипит.
– Ах, неважно! – вспылил Блинов. – Говорю, читай!
Казалось, ещё одно неосторожное возражение – и… Мирра струсила. Впрочем, не впервые. Она побаивалась заполошного афганца, замечая за ним некоторые странности, но и порвать не хватало сил. С виду независимая гордячка, оставаясь наедине с Блиновым, председательница Союза чувствовала себя слабой и беззащитной женщиной. Время шло, а Виконт, казалось, и не думал о передышке.
– Тебе нравится? – спросил он с угрозой.
– Нравится.
– Тогда читай, чтобы без базара. – И Мирра стала декламировать что-то из Цветаевой…
– Ты, того, не сердись, – наконец успокоился мужчина.
Только женщина вовсе не собиралась сдавать завоёванные позиции и поэтому, приняв душ, вышла к своему любовнику весьма решительная: Блинов сразу почувствовал в ней перемену и не то чтобы смутился, скорее в нём пробудилось чувство, которое возникает у сильного к равному себе, а председательница сразу взяла быка за рога, как только они вышли на улицу и сели в машину:
– Ты сегодня вёл себя по-хамски, Виконт.
– Сама виновата.
– Допустим, но я дама злопамятная, а потому здесь мы с тобой больше не встречаемся.
– Договорились, стоило ли огород городить?
– Ты меня выслушай до конца. – Мирра прищурила свои чарующие глаза. – Я всё о том же – Ветлицкому жить негде, а у тебя эта квартирка вполне для него сгодится…
– Вот даёшь, к чему столько слов, так бы и сказала сразу, а то напридумывала и про оскорбление, и про гордость. Пусть вселяется, ведь был же базар по такому случаю.
– Спасибо. – Мирра вдруг почувствовала усталость, а внизу живота появилась тяжесть, словно ртуть там, внутри, колышется. Даже привкус металла во рту ощущаться стал. – Высади меня ближе к дому.
– Ты же загодя выходила?
– Не могу, голова что-то не того…
– Будет сделано. – И Блинов послушно остановился там, где его просили, а тормознув, протянул ключи от недавно используемой квартиры. – Когда увидимся?
– Дай одуматься. Я сама тебе позвоню, и спасибо. Афганец молча кивнул в ответ, и «девятка» нырнула в ночь.
Поборов в себе искушение немедленно отомстить обидчику, Ветлицкий стал мысленно складывать кусочки своей невесёлой жизни, примерно так, как это делали бы с разбитой чашкой: один к одному. Но если осколки фарфора позволяли соединиться в единое целое, то фрагменты бытия невезучего поэта после всего пережитого изменились настолько, что их уже почти невозможно было подогнать друг к другу. Он вдруг сильно затосковал по своей жене, хотя прежде казалось, что семейная жизнь – это просто неловкая шутка, дань всеобщей привычке, стечение обстоятельств.
С Людмилой его и в самом деле мало что связывало, а теперь, когда даже их квартира сгорела, и вообще нужно всё начинать с чистого листа. Зачем жена в тот вечер возвратилась к Ветлицкому? Сейчас бы навестила супруга в больнице, принесла чего-нибудь вкусненького, а теперь… Захотелось выть, и один из виновников случившегося несчастья лежит совсем рядом.
Вспомнив про левашовского охранника, Андрей скосил глаза в сторону соседней койки и заметил, что парень вполне осмысленно смотрит на него. Болезнь и страдания изменили лицо налётчика, и если бы Ветлицкий впервые увидел его сейчас, то, пожалуй, и не узнал бы. Видно, что Серый хочет о чём-то спросить, и Андрей, сделав усилие над собой, поднялся.
– Где мы? – едва размыкая губы, спросил парень.
– В больнице, – с трудом сдерживаясь, ответил Ветлицкий.
– В тюремной?
– Зачем, в обыкновенной, городской.
Сосед удовлетворённо прикрыл глаза и вдруг снова открыл их, лихорадочно сверкнув расширившимися до черноты зрачками.
– На воле, выходит, братуха? Значит, можно бежать?
– Куда тебе-то? – И поэт показал парню на одеяло. Серый поморщился: по-видимому, ему тоже было не сладко – и переспросил:
– Так мы на воле?
– На воле, хотя ты уже отскакал своё, ног-то нет.
Андрей поймал себя на мысли, что, как ни трудно ему было произносить такие слова, наверно, ничуть не легче, чем когда-то Мирре Нестеровне сообщать Ветлицкому пр смерть Людмилы, но в душе он испытал облегчение, словно хоть так, да отомстил обидчику.
Как и договаривались, Светлана Куксова со своей подругой пришли к Левашовой ровно в шесть. Перед этим постояли у новенькой многоэтажки, полюбовались вечерними окнами, прекрасными лоджиями, позавидовали жильцам, хотя Нина весьма скептически отнеслась к Светкиной затее.
– Зачем всё это? – спросила она Куксову в лифте. – Посмотреть, как твоя знакомая будет перед нами выпендриваться?
– Что ты, Нина! Кира очень несчастна. Представляешь – на всём скаку вылететь из седла.
– С чего ты взяла, что она вылетела?
– Муж сбежал, и чует моё сердце, такие беспричинно не бегают.
Лифт остановился, и подруги вышли на лестничную площадку. Кира открыла сразу, чувствовалось – поджидает гостей. Одета она была простенько, хотя сразу не разобрать, то ли на ней вечернее кимоно, то ли обыкновенный халатик, но обстановка левашовской квартиры внушала удивление, и поэтому Светлана немножечко ошалела. Нина же сделала вид, что её подобное не задевает. Это раньше могло шокировать, а теперь в рекламных передачах и более крутые апартаменты показывают.
В зале Куксова не сдержалась:
– Ой, Кирка, у тебя кресла как пельмени, я в таких никогда не сидела, а цветов-то, особенно этот…
– Китайский розан, – подсказала хозяйка квартиры, приглашая гостей в столовую. – Я живу по-простому.
– Конечно, – снисходительно заметила Нина, – столовая отдельно от кухни сейчас у всех. – А когда Светлана, по пути заглянув в ванную комнату, изъявила желание тут же понежиться в джакузи, то неожиданно грубовато сказала: – Мойся хоть до утра, – и подтолкнула подругу в «помывочную».
В столовой Кира спросила Нину, как бы извиняясь за то, что сама обстановка левашовской квартиры провоцирует таких простаков, как Куксова, терять голову:
– Может, в зал перейти, но я банкет не готовила – вино, конфеты, салат вот сделала. Светка – она вообще-то раскрутная.
– Это у неё от нелёгкой жизни, хочется всего, а возможностей – мизер, – ответила Нина, и приглушённый тембр её голоса приятно поразил Киру. Вроде ничего особенного, но невольно хочется подчиняться, и поэтому, когда Штурова согласилась с предложением хозяйки перейти в зал, Кира даже обрадовалась, совсем не обратив внимания на то, что ею почти командуют.
– Эй вы, заговорщицы, мне несите сюда! – словно предчувствуя, что назревает небольшой разгуляйчик, закричала из ванной Светлана.
– Тебе фруктов или шампанского? – любезно сунулась в ванную Левашова.
– Всего и побольше!
– Она там совсем распустилась, – сказала Кира, зайдя в зал, где на диване сидела Нина. – Требует себе вина и закуси…
– Точно ещё несовершеннолетняя, хочу и можно – не понимает, предпочитая куражиться и хулиганить.
– А вы давно дружите?
– Давненько, но не в этом дело.
– Конечно, главное – хорошо быть с человеком, на которого можно положиться, а здесь… – Левашова не нашла в себе сил продолжить свой «вдовий» монолог и сразу же предложила: – Лучше выпьем за всё такое… Я рада, что вы меня сегодня расшевелили.
Нина кивнула. Вино сразу взяло за душу, помогая стереть ту незримую грань неловкости, которая существовала ещё между ними, почти незнакомыми женщинами. Кире хотелось просто наслаждаться вином, вкусом сладостей и, беспечно болтая, совсем не следить за временем. Нина тоже расслабилась. Взгляд её настороженных, словно у кошки, глаз, стал заметно мягче. О Куксовой вроде бы и забыли, но тут-то она появилась на пороге, закутанная в махровую простыню.
– Ну вы даёте, гадючки! Глотаете без меня, и хоть бы хны!
– А мы полагали, тебе в ванной прикольней…
– Кабы просто в ванне, а то в этой штучке, с гидромассажем, якудзе.
– Ты хочешь сказать «джакузи»? – улыбнулась Штурова, понимая, что Светка их просто разыгрывает, а может, намекает на что-то. – Вот и неизвестно, кто из нас пьянее.
– Тогда мне штрафную положено, если вы такие умные, – по-прежнему кривляясь, заявила Куксова. – Вон в тот фужер, да чего-нибудь посущественней.
– Изволь. – Кира налила дамочке коньяка.
– Винтом пошла, как говаривал мой алкаш, – уточнила Светлана и гордо отказалась от конфеты. – После первой… ничем!
– Тоже заповедь бывшего мужа?
– Заповедь, заповедь, – согласилась купальщица. – Хорошо сидим, только скучновато без музычки. Выдай, Левашова.
Пока Кира щёлкала кнопками музыкального центра, Светлана, захмелев, зло спросила Нину:
– Уже снюхались без меня?
– Почему «снюхались»?
– Ну-у, пили…
– Я и с тобой пила.
– Со мной – нет, только губки мочила с краешку.
– Да брось, Светлана.
– Поднимать некому, а то бросила бы. Значит, со мной тоже с удовольствием выпьешь?
– Запросто, только неловко без Киры.
– Почему без неё? Кирка – вон она!
– Вам чего поставить? Может, Джо Дассена? – спросила хозяйка музыки.
– «Французик из Бордо!» – пьяно процитировала Куксова. – Поставь лучше Далиду. Там ещё это: «Пароле, пароле, пароле…»
– Пароль – значит «слово».
– Всё ты, Левашова, знаешь и цветы у тебя в доме растут, как их?
– Китайский розан, если ты про этот, – небрежно ткнула Кира пальцем в приличных размеров деревце с тёмно-зелёными листьями…
– Ага, розан. Андрюша Ветлицкий небось тоже здесь жировал? Давайте за наше субтропическое растение выпьем. – Раздухарившаяся журналистка с презрением посмотрела на собеседниц. – Или нет, я лучше с Ниной на брудершафт за твоё, Левашова, здоровье.
– Да ради бога, какая стала примерная!
– Не-а, я просто тебя боюсь.
– С чего бы это? – поинтересовалась хозяйка квартиры, извиняюще глядя почему-то на Светкину подругу, и та сразу же перехватила этот слегка ироничный взгляд.
– А как же? Вдруг Нинку от меня переманишь, как Андрея?
– Несёшь всякую ахинею, – поморщилась Левашова, но обострять ситуацию не стала, а, словно нарочно, снова налила правдоискательнице полный бокал. Та выпила и бросила склянку под ноги:
– На счастье! – Но бокал, отскочив от ворсистого полового покрытия, не разбился. – Не видать мне счастья, как своих ушей, – расплакалась Светлана. – Даже посуда не бьётся!
Кира подняла бокал:
– Ты не пей больше, а то не дойдёшь до дому.
– А кто тебе сказал, что я куда-то идти собираюсь? Ночевать здесь останемся. Правда, Нина?
Молчаливо созерцающая как бы со стороны за пикировкой двух дамочек, гостья усмехнулась:
– Правда, правда.
– А значит, нужно за это выпить, девочки… «Пароле, пароле, пароле…» – хорошо поёт французская блядёшка. Селяви, селяви, селяви… Нравится мне твоя «трудная» жизнь, Левашова, а здесь… Как подумаешь, что джакузи без гидромассажа, совмещённое с клозетом, и кровать самая обыкновенная… Покажи спальню-то, а?!
– Песню не будешь дослушивать?
– Не хочу песню, хочу посмотреть, как новые русские почивают. – И Куксова без особого на то приглашения направилась вглубь квартиры. Её уже изрядно шатало, у Киры тоже голова шла кругом, и поведение Светланы отнюдь не казалось выходящим из рамок. Она знала, что от этой штучки и не того можно было ожидать. Между тем по пути в левашовский альков Светлана остановилась, гримасничая, у зеркала:
– Ничего ещё девочка! Не знаю, почему некоторые мной брезгуют? – Простыня, в которую куталась журналистка, наподобие древнеримской тоги, сползла с плеча, обнажив крепенькую, едва ли не девичью грудь.
Нина не пошла провожать подругу, но та с размаху упёрлась в дверной косяк и встала как вкопанная.
– Вот это я понимаю, сексодром, – восхитилась окончательно съезжающая с катушек Куксова и, отбросив с кровати атласное покрывало, картинно упала навзничь.
– Не шуми, – лучше укройся. – И Кира шутливо набросила на полуголую скандалистку отвергнутое той покрывало.
– «Не шуми», что я, маленькая? Сами вы не шумите. Все от меня морды воротят: Нинка, ты, Ветлицкий, этот китайский розан. Думаешь, я не знаю, что вы в «мерсе» раскатывали? Да если бы у меня такая кровать была, с кем бы он кувыркался сейчас? Всё, Кирочка, эскюзе-муа…
Левашова молча слушала откровения почти отключающейся подруги. На пороге спальни в это время появилась Нина. Заметив её, Куксова разошлась ещё больше…
– И ты тоже порядочная стервоза, Штурова!
– Это нервы, – сказала Нина вполголоса, обращаясь к хозяйке квартиры. – У тебя успокоительного нет, а лучше снотворного?
– Поищу.
– Накапай, а то ещё часа два будет выступать.
Кира так и сделала, а когда Светлана выпила предложенное зелье, сказала:
– Теперь ваву как рукой снимет.
– Отвалите вы от меня, шалашовки хреновы. Можете пьянствовать одни!
– Здорово её развезло, а главное, быстро. – Нина посмотрела сначала на свернувшуюся под покрывалом подругу, а потом на ту, которая так хорошо всё понимает. – Люблю с такого рода напарницами иметь дело.
– Уставать я стала, – неожиданно пожаловалась Кира. – Светка вмазала – и хоть трава не расти, а у меня всё по-другому.
– Близко к сердцу многое принимаешь. Это ничего, что я с тобою на «ты»?
– Нормально, а насчёт сердца – я уже говорила Ветлицкому: всё бы отдала за недельку-другую, чтобы отлететь от проклятой действительности, годы же берут своё. – Женщины прошли в зал, и там Кира, памятуя только что сказанное подругой, недоверчиво переспросила: – Я смотрюсь лучше Куксовой?
– И гадать не стоит, я-то знаю.
– Тогда выпьем за молодость, как сказал один краснозвёздный писатель: «…за бесцельно прожитые годы».
Кира слушала Нину и никак не могла уловить смысла сказанного. Голос женщины обволакивал, тело медленно наливалось теплом, а тоска между тем не проходила.
– Я, доктор, минут на десять, не более, только мне не хотелось бы со свидетелем в палате беседовать. Можно к вам в кабинет пригласить?
– Минут на десять?
– Да.
– Чудесно, только помните, дорогой Владимир…
– Данилович.
– Владимир Данилович, у него нешуточное ранение, и хотя застойных явлений нет, но дискутировать будет трудно.
– Какие споры, доктор? Он же свидетелем по делу проходит. Поговорим один на один, протокольчик составим.
– Хорошо. Лидочка, пригласите Ветлицкого из седьмой палаты, только не напугайте больного, а я через десять минут зайду, так что располагайтесь поудобней для пользы следствия.
Хозяин кабинета вышел, а вскоре Андрей, приглашённый медицинской сестрой якобы в ординаторскую, был препровождён в кабинет к тому самому следаку, который так не понравился Ветлицкому в прошлый раз и который теперь не стал рассусоливать, а сразу приступил к допросу.
– Ветлицкий Андрей Андреевич, одна тысяча девятьсот… – и так далее, короче, формальности соблюли быстро. – Значит, коротко, если можно, что произошло с вами в ночь с десятого на одиннадцатое февраля? Сами понимаете, хотелось бы узнать подробней, вы – живой свидетель.
– Поэтому вы меня охраняете? – схитрил Андрей, вроде бы не будучи в курсе, кого оберегают в его палате. – Обещали добить, да?
– Кого? – удивился Дёмин.
– Меня.
– Вас… добить? Кто обещал, кому?
– Да просто прикончить, а посему и охрана ко мне приставлена?
Следователь слегка опешил:
– Прошу яснее, кто вас хотел убить и зачем?
– Я не знаю. – Ветлицкий вовсе не собирался делиться с подозрительным следователем тем, что налётчики предполагали найти в доме бумаги полковника Орлова, тем более никаких бумаг Алексей Иванович ему не давал.
– Так не бывает. Соседи слышали шум машины, потом крики – происходило выяснение обстоятельств, надо понимать, и не одну минуту. За это время о цели прихода «гостей» вы могли бы узнать вполне. Или это были ваши друзья?
– Разве между друзьями такое бывает?
– Случается и похлеще.
– Меня подозреваете?
– Ни в коем случае, просто хотелось узнать, что вам известно?
– Да то, что жена погибла, квартира сгорела и библиотека, а ещё рукопись стихов.
– Чьих стихов?
– Моих…
Дёмин задумался, соображая, с какой стороны подступиться к такому свидетелю. То, что он крутится – ясно, непонятно – зачем? Может, всё-таки знает тех, кто приезжал в Отрадное?
– Ну, Ветлицкий, вы соберитесь…
И тут в кабинете появился врач. Он строго посмотрел на обоих, словно удивляясь появлению и того и другого в своей вотчине:
– Владимир Данилович, нарушаете договор, а вас, молодой человек, прошу в палату.
– Ещё два вопроса. Понимаю, доктор, что ваше любимое: «В понедельник…», но сегодня понедельник и есть.
– Значит, в следующий.
– Замечательно. Здесь убийство повисло в воздухе нераскрытое, а вы всё послезавтраками угощаете.
– У себя, уважаемый, у себя!
– Понимаю. Значит, до завтра?
– Нет, по вторникам у нас генеральный обход. Понимаете – генеральный!
– Почти как прокуратура – Ге-не-раль-на-я…
После ухода следователя доктор неодобрительно посмотрел на подопечного и молча кивнул на дверь. Видно было, что старик расстроился. Чем-то напомнил он Василия Степановича, хотя правоту свою мог отстаивать получше, чем заведующий отделом пропаганды писательского Союза.
Выйдя в коридор, Ветлицкий не пошёл в палату, а присел на диванчике возле окна. Там на улице царило оживление – кого-то привезла скорая, около неё толпились люди. Его, Андрея, тоже, наверное, подобным образом доставили сюда, и народ суетился похоже, и машина, возможно, эта же?
– Ветлицкий, на процедуры! Уже битый час сидите…
Больной из седьмой палаты усмехнулся, как-то странно прозвучало слово «битый» в применении здесь не к человеку, а ко времени. Встал и пошёл к себе…
После неудавшегося визита Дёмина, подколотого школьного учителя никто не беспокоил. За это время Андрей окончательно примирился с тем, что лежит в палате со своим заклятым врагом. Несколько раз Ветлицкий пробовал представить картину мести своему соседу, но всё-таки, наверное, у него не было должной закалки, чтобы действовать так, как нужно, да и кровожадности не хватало. Однажды додумался до того, что даже голова закружилась, а может, просто в палате был спёртый воздух. Разогнала его хандру Мирра Нестеровна, которая появилась у постели больного неожиданно, без обычного в таких случаях препирательства с персоналом и охраной.
– Лежишь, Андрей?
– Да, лежу, хотя дело идёт к выздоровлению, – заоправдывался несостоявшийся мститель. – Правда, вид у меня, скорей всего, неважнецкий?
– Вид нормальный, – косясь на безмолвствующего соседа Ветлицкого по палате, заметила председательница Союза писателей, – но поберечься тебе надо.
Я тебе тут журнал принесла, первый номер «Стержня», правда, без твоих стихов. Сам виноват, что во время редакторше подборку не отдал. Ну, не беда. Всё в наших руках, главное – выздоравливай, да и вот ещё что. – Мирра достала какой-то небольшой свёрточек. – Здесь ключи и адрес, если без меня выпишешься, поезжай прямо туда – твоя квартира.
– Как – моя?
– Я неточно выразилась, хотя можешь жить в ней, пока не определишься с бытом окончательно. Это в стороне Отрадного, на окраине города, зато отдельная и тебе понравится.
– Я ещё не выписываюсь, – вздохнул больной из седьмой палаты.
– Да брось, не век же тебе здесь с таким соседом под охраной милиции вылёживаться.
– Не пойму я, Мирра Нестеровна, к чему такие строгости? Когда безногие убегали? – Ветлицкий только хотел поделиться с пришедшей своими подозрениями насчёт участия Серого в налёте на его семью, как Мирра сама перебила Андрея, резко понизив голос:
– Ты, милый друг, простота святая. Не хотела я тебя травмировать, чтобы лишних страхов не набирался, да ладно – он человека убил возле ресторана, как раз напротив редакции «Енисея», Куксова и Сунцова статью с места события накатали. Светлана-то на правах старой знакомой не заходила?
– А ко мне никого, кроме вас и следователя, не пускают, – пожаловался Ветлицкий. – Значит, в любом случае этот парень крепко увяз в криминале? – Но делиться подозрениями и сейчас не стал, а только благодарно пожал протянутую председательскую руку, а после ухода Мирры недоумённо заглянул в бумажку с адресом:
«Набережная, 46, квартира 7»… и, повертев ключ, подумал, что если Набережная, значит, речку из окна видно будет, лишь бы квартира была не с другой стороны дома.
После неловкой вечеринки, проведённой со Светкой и её подружкой, Кира, к своему удавлению, обнаружила, что очень плохо знает себя. Как незнакомый, в сущности, человек, может враз привязать к себе.
С такими мыслями брошенная мужем журналистка ехала в редакцию «Енисея» в надежде узнать у Куксовой координаты её подруги.
Светлана встретила коллегу не очень-то доброжелательно и на вопрос последней, в чём причина негодного настроения, целую речь толкнула:
– Какая может быть причина, просто быт заел, повседневность. Надоело, Кира, наше трюкачество. Ты посмотри в газету: действительность – подлая, шутки – плоские, даже благие дела и те выходят боком, а реклама: сигареты, сахар, бананы да объявления о том, что кто-то кого-то ищет…
– Наши страсти и мысли – мелочи, – возразила жена бизнесмена, в душе соглашаясь, что в общем-то Светлана права, но до поры смолчала, да и Куксова была заряжена на другое.
– Мелочи по сравнению с мировой революцией.
– И с ней – тоже!
– Легко разводить философию, когда всё имеешь.
– Рассуждаешь как обывательница, – усмехнулась Кира. – Если дом в городке, а супруг – добытчик, то и верх блаженства?
– Почему верх? – Светлана прищурилась, словно бы раздумывая, откровенничать с Левашовой или нет. – Тряпки – действительно барахло, а вот одной по жизни мотаться – врагу не пожелаю. Вы посмеялись со Штуровой, что я быстро спилась тогда. – И увидев протестующий жест Киры, согласилась: – Ну, нет так нет, но Ветлицкий тоже сказал однажды, что мне серьёзности не хватает.
– Пошутил, наверное?
Денег мало, чтобы жить красиво. Да ему-то не богатство нужно, а равенство. Он с богатой, живя в достатке, тяготиться будет, сознавая, что находится на содержании.
– Вот спасибо, теперь я в курсе.
– Ты и раньше всё знала, только муж мешал, а если начистоту? Ведь это ваши ребята его в парке тогда избили?
– Почему ты думаешь – наши?
– Полагаю – Альберт из ревности шпану подослал.
– Левашову было не до того, он в предвыборную борьбу с головой ушёл.
– Одно другому не помеха, тем более чужими руками…
Кира слегка растерялась и неожиданно спросила про Штурову, воспользовавшись тем, что Куксова сама перед этим упомянула имя подруги.
– Послушай, всё это ерунда, мало ли у нас лупят прохожих, а вот про то, будто мы над тобой смеялись, – извини. Нинка тоже, как я поняла, одна, но ведь держится и не киснет.
– Нинка – да, она может терпеть, опять же работа требует собранности.
– Что за работа?
– Чертёжницей вкалывает в филиале «Гидропроекта».
– Неужели кому-то нужны проекты?
– Я сама удивляюсь, что в наше время такую обузу содержит городская мэрия. Вот у меня в записной книжке, кстати…
Зазвонил телефон. Светлана подняла трубку и тут же повернулась к собеседнице:
– Солод требует, после чаю попьём. Ты подшустри здесь пока…
Куксова убежала, а Кира как бы впервые оглядела их общий кабинет: стена заклеены пошлыми вырезками из журналов, фрагментами буклетов, предвыборными афишками – не стена, а паноптикум. Соскоблить бы всё и закрасить, хотя нет – фотография Збигнева Цибульского пусть останется. Несколько мешковатый, изломанный славой актёр рано ушёл из жизни, а играл изумительно: «Пепел и алмаз», «Как быть любимой», – Кира взята с письменного стола забытую Куксовой записную книжку: ничего особенного – черновые заметки, цитаты, адреса, телефоны… На страничке под букву «Ш» наткнулась на фамилию Штуровой и машинально запомнила номер – три шестёрки девяносто семь… Отодвинув в сторону записнушку подруги, прикинула, чем бы сегодня заняться: выходило, что день проходит впустую, как и многие до этого.
Светлана забежала в кабинет взъерошенная:
– Главред поручение дал, в школе-студии очередное мероприятие, бегу отвлекать народ от нелёгких мыслей репортажем в номер…
После ухода Куксовой Кира, вспомнив, что они собирались пить чай, налила в чашечку кипятка и потом долго смотрела, как, намокая, опускаются на дно чёрные чаинки, но так и не стала заниматься чаепитием.
Блинов встретил Крота на лестнице.
– Будь здоров, старик.
– Да пока не кашляю.
– Вот и хорошо, возвращаться не будем – по дороге всё объяснишь. Вы его завезли куда надо?
– Так точно.
– А он?
Невысокого роста парень оскалился:
– Говорит, что не брал…
– И куда, по-твоему, баксы делись?
– Не знаю, но квартиру по фальшивыми бумагам на сторону толкнул.
– Выходит, хотел сорваться?
Двое вышли на улицу. У подъезда посиживали старушки, а завидев их, собеседники смолкли. Впрочем, и так было ясно – ситуация непростая.
– Я свою машину на стоянке оставил, как и договаривались.
– Правильно, на моей доедем, нечего лишний раз мелькать, хотя, если здраво рассуждать, не в тылу врага и наш город ещё не дотянул до столичного. Мало ли кто и куда разъезжает?
У лесополосы «девятка» Блинова притормозила, и приехавшие спустились в низинку, где под кучей хворосту, для маскировки на всякий случай, их дожидался связанный по рукам и ногам человек, который должен был бы молить судьбу, чтоб замёрзнуть, а не ждать, пока командир афганцев приедет сюда лично. Остановившись у непокорного сотоварища, Виктор Борисович зло пнул его:
– Ну, мразь, допрыгался? Молоти, куда бабки дел?
– Он, Виконт, молчит. – Из ближайших кустиков показался ещё один участник расправы. – Мы с Кротом уже пробовали расколоть, бесполезняк.
– Ты послушай, Толя, ну зачем тебе чужой капитал? Понимаю, что решил обрубить концы, только разве от добра добра ищут?
Пленник отвернул голову, уткнувшись лицом в хворост, которым был прикрыт, и ничего не ответил.
– Молчишь, тварь? Дёшево же ты свою жизнь ценишь!
– Зря стараетесь, – закашлявшись, с трудом сказал тот, которого уговаривали отдать деньги, – мне теперь всё равно сдыхать, раз сюда доставили.
– Знамо дело, сдохнешь, но ведь можно по-человечески, а можно и так. Крот, неси бензин. Плесни за шиворот, враз запоёт. Ты подумай, Толян, каким на тот свет заявишься, а себя не жаль – о семье вспомни.
– До семьи у тебя руки коротки.
– Ага, выходит, думал о последствиях? – И Блинов снова пнул лежачего. – Завязать решил – чёрт с тобой, но другим-то пример какой, и с квартирою ты, сучок, наследил, а накроют – всех потянешь?
– Всё равно к одному концу.
– Хватит разводить базар, обливай и… я в последний раз спрашиваю… – Но лежащий парень даже не шевельнулся, вроде бы за шутку принимая весь этот разговор. Крот чиркнул зажигалкой и отскочил в сторону, при этом неловко задев ногой канистру. Пламя метнулось по спине парня, охватило голову и змейкой юркнуло под хворост. Те, кто стоял рядом, шарахнулись в стороны. Парень закричал и смолк, словно захлебнулся, или это взрывом заглушило крик. Лёжа на снегу, Блинов вполголоса материл подручного:
– Ты нарочно так плеснул, скотина?
– Да какой – нарочно…
Бензин прогорел быстро, и только хворост сырой потрескивал да лежащий человек чадил, но смотреть на него уже не хотелось.
Когда двое садились в машину к шефу, тот поморщился:
– Ну и прёт от вас, словно свинью палили!
– Он и есть свинья.
– Сам ты, Крот, свинья. Давно можно было допереть, что с Толяном могут быть проблемы.
– Я-то здесь при чём? Твой друган, армейский.
– Мой и твой.
При въезде в город председатель фонда тормознул возле первых многоэтажек:
– Выметайтесь, а о бабе Толика покумекайте.
– Ты бы сам её поискал через свои связи.
– Молодцы, додумались. Может, деньги по суду истребовать? – Виктор Борисович глянул на часы: «Ох, опаздываю». – И потом, увидев Мирру, стоящую неподалёку от здания, в котором находился Союз писателей, попытался отшутиться: – Начальство, как говорят, задерживается.
Женщина сделала недовольную мину:
– Надоело перед мужем оправдываться, всё-таки рабочий день у нас до пяти.
– Скажешь, что на встрече с пионерами задержалась.
– Да какие нынче пионеры, ты не с луны свалился?
– Может, и с луны. – Блинов вспомнил про недавнюю расправу с товарищем и слегка занервничал. – И куда едем?
– Тебе виднее.
– Тогда на прежнюю квартиру?
– Туда – нет, я уже ключи отдала мальчишке.
– Выписали, значит, твоего подопечного?
– Пока нет; лежит, и, представь себе, в той палате, где и киллер, которого подстрелили у ресторана.
– С Серым?
– Кто его поймёт, серый он или белый, только пост охраны у дверей круглосуточно.
– Подожди, – Блинов резко нажал на тормоз, – значит, твой поэт вместе с этим?
От внезапного торможения Мирру крепко мотнуло и она едва не ударилась о стекло:
– Осторожней, угробишь тоже, как и тех, что лежат в больнице.
– Те, как я понимаю, живы.
– Без сознания твой знакомый, под каким-то аппаратом лежит.
– Значит, техника выручает?
– Слушай, Виктор. Поедем, а то ещё немного – и можно уже никуда не торопиться, время прижимает.
Поколесив по городу, остановились у незнакомой председательнице Союза девятиэтажки.
– Другана моего, он сейчас в загранке, – коротко пояснил афганец. Женщина поморщилась, но Блинова занимали другие мысли, и потом, лёжа с Миррой в постели, он соображал, как бы ловчей распорядиться неожиданным подарком судьбы. То, что его любовница была вхожа в палату к Серому, предоставляло шанс избавиться ещё от одного свидетеля, но как подъехать с таким предложением к Мирре, это не с Кротом базарить, однако и сидеть сложа руки тоже непростительно, если Серый заговорит – всё пропало.
– Слушай, Мирра, а ты ходишь к поэту запросто?
– Когда как.
– И бываешь с ним наедине?
– Как тебя понимать прикажешь?
– Так и понимай.
– Ох и глуп ты, опять ревнуешь?
– Не в этом дело…
По дороге домой председатель фонда усиленно соображал, что делать. Вряд ли такая возможность больше представится, но Мирра выскочила из машины как угорелая, и, оставшись один, Блинов откинулся на сиденье. Голова работала плохо, и тем более в направлении, необходимом, чтобы сговорить ставших вдруг такими нужными интеллигентов – свою любовницу и её литературного протеже, но, так ничего и не продумав, афганец, раздражаясь, ударил руками по рулю и включил мотор.
«Значит, этот Серый крепко завяз, – подумал Ветлицкий, вспоминая о том, что ему рассказала Мирра Нестеровна. – Отсюда и все охранники, а я-то не мог понять, с чего бы такие строгости».
Размышления неудачливого литератора прервал какой-то странный звук, почти хрип. Андрей поднял голову и посмотрел в сторону соседа. Лежащий на кровати обрубок зашевелился и открыл глаза.
– Парень, – с трудом произнёс он, – по-мо-ги…
Ветлицкий приподнялся на койке:
– Сестру позвать?
– Не надо. Ты вот что, послушай. Да сядь, а то мент увидит. Кто это у тебя был недавно?
– Наша председательница писательской организации.
– Нет, мужик, который тебя на понт брал?
Андрей понял, что Серый интересуется следователем, и на душе у него заскребли кошки: что сказать этому налётчику? Правду или соврать, а вдруг он всё слышал? Так ничего не придумав, ответил:
– Дёмин, следователь.
– Значит, мы с тобой на больничке?
– Да нет, я же говорил уже, что в горбольнице, а мент… он тебя охраняет, Серый.
В то же самое время, когда Ветлицкий проболтался, что кличка его соседа не для всех здесь является тайной, Виктор Блинов позвонил Мирре Нестеровне на работу. Та всё ещё не могла остыть после вечерней ссоры с мужем, которого не убедили ссылки на творчество, заседания и кучу других дел. Даже дочь, казалось, приняла сторону отца, а тут снова звонок от прямого виновника её бед. Афганец сразу понял, что подруга не в духе, но ждать у него больше не было терпения, и Блинов сообщил, что хочет поговорить на весьма щекотливую тему.
– С ума спрыгнул? У нас все телефоны параллельны, – ужаснулась Мирра.
– Тогда давай встретимся на нейтральной территории.
– В ресторане.
– Можно и в кафе, к примеру, в «Айре», посидим в тишине под пальмою, покалякаем. За тобой заехать? Да ты не дрейфь, не на эшафот же.
– Только и осталось. Никуда заезжать не надо, я в Совмин к десяти поеду, а в половине одиннадцатого жди.
– Замётано.
– Ну и жаргон у вас, господин хороший.
– Я не писатель.
– Нашёл чем хвастаться. Пока! – Мирра бросила трубку. Для чего ей идти в министерство, если денег нет, а от того, что новая заместительница Орлова по делам культуры относится к писателям с пониманием, ни жарко ни холодно.
В кафе Мирра Нестеровна появилась позже Блинова. Тот уже ждал её за накрытым столиком, оставалось только заказать горячее, но женщина его остановила:
– Обойдёмся тем, что есть.
После бокала вина в голове у неё зашумело.
– Я закурю, Виктор! – Глаза председательницы уже не метали тех молний, которые она приготовила для своего любовника. – Так о чём будем беседовать, что за дела с утра… пораньше?
– Ничего себе – утро, а вообще-то я просто соскучился.
– Брось хохмить, Виктор. – Мирра снова недоброжелательно посмотрела на соседа по столику: мужчина выглядел вполне презентабельно… одет с иголочки, в тёмных очках, и… подружка Блинова знала: под пиджаком, как бы дополняя образ героя крутого вестерна, пистолет в кобуре. – Лучше скажи, зачем ты с собой «пушку» таскаешь? Может, в органах подрабатываешь?
– Пистолет – не вопрос, лучше скажи, как твой подопечный на ключи от квартиры прореагировал?
– Да, возможно, что и обрадовался, он помят сильно, так что не до проявления внешних эмоций, – уклончиво ответила Мирра и внезапно снова поинтересовалась, с чего бы это разговор о Ветлицком. – Но ты-то, думаю, действовал не чисто из альтруистских соображений?
– Почти угадала, – закуривая, пробормотал Блинов, сбившись с налаженного тона. – Даром только птички поют, как утверждал Шаляпин.
– Что, с Шаляпиным в Афгане встречался?
– Туда Кобзон прилетал и пел даром.
– А ты говоришь – только птички. – Мирра тоже докуривала очередную сигарету, и бутылка вина пустела весьма быстро. – Я не хуже тебя в нашей жизни ориентируюсь, но случается – пролетаю, а всё проклятые финансы: пообещала Андрею книгу издать – пролёт, хорошо, что с квартирою помогла… хотя и сборник стихов для молодого не помешал бы.
Блинов обрадовался. Дело оборачивалось таким образом, что Мирра сама напрашивалась на предложение.
– Так может, я удружу?
– Чем же?
– Хотя бы квартиру насовсем отдать, пусть живёт на здоровье.
– Выходит, с барского плеча? – Женщина накогтилась, видимо вино всё-таки её возбудило. – По-твоему, Ветлицкий – нищий?
– Тише, тише, – стал урезонивать соседку Блинов. – Всё нормально, всё под контролем, а что мальчик твой стихи пишет – неплохо, я всегда поэтам завидовал. Вы такое можете порой выдать, в чём люди, почти как в хлебе, нуждаются.
– Вот и помоги ему профинансировать книгу, всё же поэзия, а то – квар-ти-ру-у!
– И хату пусть забирает, и денег на книжку выделим через фонд. У него стихи про Афган имеются?
– И про Афганистан, и про Чечню.
– Тем лучше.
– Только я одного в толк не возьму: с чего ты, Виктор, расщедрился? Может, ко мне подлизываешься?
– И к тебе – тоже. – Блинов не знал, как ловчее подступиться к делу.
В кафе кое-кто уже стал посматривать на приметную парочку у окна.
– Знаешь, Мирра, поедем куда-нибудь проветримся, там и поговорим.
За городом, свернув на боковую дорогу, что вела к реке, Виктор Борисович притормозил, потом подумал и выключил двигатель.
– Хорошо здесь, тихо. На дачи мало кто зимой наведывается! А ты красивая, Мирра, – сказал новоявленный лирик и припал к сладковатым губам подруги.
– Зубы-то не заговаривай, – оттолкнула Блинова женщина, – и не думай, что я забыла о твоих обещаниях, но, кажется, ты не зря расщедрился?
– Угадала, хотя в принципе и без него обойтись могут в том деле, которое меня беспокоит, но для писателя это будет как бы расплата за квартиру и деньги, а то просто так он не согласится принять – гордый, как ты сказала?
– Я сказала – не побирушка!
– Правильно. Значит, Ветлицкий лежит в одной палате с фраером, который прораба грохнул?
– Тебе-то до этого киллера, подлечат и поставят к стенке, хотя теперь мораторий на смертную казнь, если сам не сдохнет.
– А если всё-таки не успеет отдать концы – тогда мне хана.
– Теперь понятно, – растянуто произнесла Мирра, – то-то я смотрю – расстарался: квартира, книга – значит, у тебя с тем бандитом завязка?
– В кошки-мышки играть не стану, хотя дело имел не с убийцей, а с пулькинским прорабом, который квартиры для афганцев строил.
– Значит, ты нам предлагаешь парня того убрать? А потом нам с Андреем в тюрьму садиться?
– Ничего страшного, если пошевелить мозгами. Пусть твой товарищ расскажет, чем Серый дышит, я у кого надо проконсультируюсь – и делов-то – пару краников привернуть, а потом заново всё открыть, минут через пять. И кто там разбираться станет, отчего зэк подох? Всех устраивает такое решение, даже Серому хорошо, на больничной шконке гнить не будет.
– Ладно, кончай болтать! Поехали в город.
– Значит, договорились. Вот и ладушки.
В глазах Серого промелькнул испуг, но только на мгновение. Кажется, он уже смирился с безвыходностью своего положения и не очень-то удивился тому, что его опознали.
– Ты, выходит, мент и ко мне подсажен?
Было странновато слышать голос того, против кого в душе у Андрея столько времени копилась ненависть и желание отомстить.
– Я не мент, а тот самый, к кому вы как-то приходили искать бумаги.
– Путаешь, братан, какие ещё бумаги?
– Да ничуть. – Ветлицкий покосился на дверь. – Радик, ты и ещё… двое.
Глаза Серого потемнели:
– Теперь вспомнил, меньше дёргаться надо было.
– А жена в чём перед вами провинилась? Она погибла.
– Я не трогал её, пугнул – и только.
– Считаешь вправе распоряжаться, кого трогать, а кого пугать?
Серый ничего не ответил, застонал и глаза прищурил. Возможно, прикидывался, а может, и правда ему плохо стало. Разговор не клеился, но желание врезать так и осталось простым желанием: «Нужно проситься в другую палату, терпения нет переносить такое соседство», – подумал Андрей, а левашовский охранник заговорил опять:
– Понимаю, что ты не при делах, у вас там свои дела с начальником. – Безногий пододвинул голову ближе к краю подушки. – Радику было сказано – стребовать бумаги, вот и кубатурь в этом направлении, если оказался под подозрением. Но и ты не овечка – другана моего приложил, пришлось в доме бросить.
– Я у себя был, а вы в чужой монастырь ввалились. – Ветлицкий понял, что мстителя из него не получится. – Сначала за меня решали, а потом у ресторана мужчину к смерти приговорили. Почти сверхчеловеки, выходит…
– Это уже другой случай. Там Блин марафет наводить взялся, а ему виднее, кто чего накрутил… Тяжело мне, кореш, позови сестрёнку, пусть ширнёт. – И опять захрипел, закашлялся, а Андрей, помедлив, словно желая удостовериться, что соседу и в самом деле плохо, нажал кнопку вызова.
Магдалена Сунцова заглянула в кабинет к Светлане:
– Ты одна?
– Как видишь, вот корплю над проблемами беспризорничества. Заходи, поболтаем.
– Да мне Кира нужна.
– Ты же знаешь, у Левашихи свободное посещение, а теперь и вовсе, Альберт смылся, и она – птаха вольная.
– Левашов удрал, – Магдалена уселась в кресло, – а тебе подруга ничего о муже не говорила? Куда уехал, зачем? Вы же, случалось, по пустякам сплетничали?
В голосе Сунцовой зазвучали фальшивые нотки, было видно, что Магда изо всех сил сдерживается, чтобы не выказать сильную заинтересованность, однако Светлана, чёркая что-то в своих бумагах, не очень-то придавала значение такой заморочке со стороны коллеги.
– Мы сплетничали, а ты-то вполне определённо многое должна знать из того, что подвигло Альку сбежать, да не куда-нибудь, а в загранку?
– Что я знаю – о продукции неучтенной, которую проверка в «Лотосе» выявила, про махинации со строительством жилья для северян у нас здесь, на юге, вкупе с Пулькиным, и ещё кое-что, по мелочам, но работы для налоговых органов предостаточно.
– Значит, не зря Киркин муж удрапал. – Хозяйка кабинета подмигнула Сунцовой. – Полагаю, что Орлову после своих предшественников года два разгребать завалы придётся, не случайно пулькинского прораба уже грохнули.
– Случайно даже чирей не садится. – Магдалена направилась к двери и, уже выходя, заметила: – Ты очень-то, о чём мы здесь с тобой трещали, не распространяйся, – и, хлопнув дверью, вышла, а Куксова, удивлённая тем, что Сунцова из ничего делает военную тайну, только плечами пожала и состроила рожу вслед осторожной журналистке:
– Надо будет, без тебя у ментов узнаю или в той же налоговой.
То, что возле седьмой палаты не оказалось привычного милиционера, насторожило Мирру Нестеровну – неужели Серого куда-то перевели? Войдя к Андрею, она сразу обратила внимание на пустую, аккуратно заправленную койку, где до этого лежал уголовник. Два противоречивых чувства вспыхнули в душе женщины – это радость от осознания, что теперь не нужно будет лгать Блинову, выдумывая различные предлоги, почему трудно осуществить его план по устранению Серого, и разочарование от упущенной возможности обеспечить Ветлицкого деньгами для первой книги.
– Ты сегодня один? Привет! – сказала она растерянно.
– Здравствуйте, Мирра Нестеровна. Пока никого не подселили, живу как некий функционер.
– А сосед твой где?
– Приказал долго жить, ещё вчера вечером. Перед смертью оправдывался. Его послушаешь – ангел с чёрными крыльями.
– Значит, всё само собой утряслось. – Мирра вздохнула. – Я присяду, а у тебя дело, вижу, идёт на поправку?
– Теперь уже точно, как говорит мой доктор.
– Да-да, – раздумчиво произнесла председательница писательского Союза, до неё внезапно дошло, что Блинова можно раскрутить безо всяких усилий с их стороны. – Андрей, послушай, эта смерть нам как нельзя кстати.
– Почему нам?
– Не спеши…
В это время в палате появилась медичка, которая с подозрением покосилась на посетительницу:
– Доктор просил, чтобы не утомлять больного.
– Вот и не утомляйте, – усмехнулась Мирра.
– Мне так наказали, а вас, Ветлицкий, жду на процедуры. – И вышла, сильней обычного хлопнув дверью.
– Ого? Ты уже здесь настолько оздоровел, что стал привлекать внимание женщин? – пошутила Мирра.
– Да я эту девочку второй раз вижу.
– Ну, любовь возникает и с первого раза, хотя… на чём мы остановились? Ты ключи от квартиры ещё не потерял?
– Да вроде бы нет.
– Теперь врубайся: стихи твои ребята уже по газетам собрали, ту дискету перевели, осталось заказ в типографии разместить и для полного счастья… – писательская председательница запнулась. – Остаётся разрешить денежный вопрос, но для этого даже душу закладывать не придётся, просто кивнёшь в ответ утвердительно, когда спросят. Понял?
– Не очень.
В дверь просунулась голова медсестры:
– Андрей Андреевич, вы один остались.
Мирра отмахнулась от надоедливой девчонки, как от мухи:
– М-минуточку, гражданка, – и уже к Ветлицкому: – Значит, вникай – будет у тебя и квартира, и деньги, если меня не подставишь, но если чистоплюйство выказывать станешь, тогда – уволь, и всё-таки не хотелось бы терпеть унижение.
Разволновавшись, Мирра достала из сумочки сигареты и отошла к окну.
– Да они уже курят! – Воздыхательница молодого поэта опять появилась на пороге палаты, но посетительница даже бровью не повела:
– Закройте дверь, всё согласовано с вашим руководством.
Девушка покачала головой и так хлопнула дверью, что стало понятно – больше она здесь не появится до конца жизни.
– Вот и хорошо. – Мирра загасила окурок. – У тебя, Андрей, всё будет, только нужно сказать одному человеку, если он тебя случайно спросит об этом, что Серому ты помог на тот свет отправиться.
– Да нет, Мирра Нестеровна, он сам хрипеть начал, – растерялся Ветлицкий, – я, наоборот, медсестру позвал, хотя была такая мыслишка – притвориться спящим.
– Тем паче, только скажи, что помог соседу отойти в мир иной.
– А кому сказать-то?
– Не бойся, не следователю. Есть такой меценат – Блинов, председатель афганского фонда, у того были счёты с бандитом. Он тоже хотел бы соседу твоему отомстить из благородных соображений. Понятно? – Андрей кивнул. – Я тогда побежала, а ты выздоравливай и очень-то не напрягайся.
После ухода Мирры недисциплинированный больной покорно выслушал сетования обиженной медички, потом посидел около телевизора и уже перед сном, перебирая события дня, вдруг припомнил фамилию: оказывается, это не кличка – Блин, именно про этого человека Серый сказал, что его вокруг пальца не обведёшь. Мирра же, повстречав своего любовника, заверила его, что Ветлицкий согласен.
– Только ты мальчишку без нужды не доставай, понятно? – наказала она.
– Отчего не понять, чистоплюи – самые щепетильные люди.
– Ну, не тебе об этом рассуждать, – нахмурилась заступница молодого дарования. Ей совсем не нравилась авантюра, в которую они втянулись, но отступать было поздно, Серый мёртв, а там доказывай, кто виноват и что делать.
В день выписки Ветлицкого удивили коллеги. Андрей стоял в задумчивости, размышляя – куда податься, и увидел, что в дверях приёмного покоя замаячила фигура физрука из отрадненской школы.
– Мы тебе передачи передавали, получал? – спросил Николай Алексеевич бодрым голосом и, не дожидаясь ответа, продолжил: – Вчера позвонили, хотели с нашими нагрянуть, а тебя, говорят, выписывают сегодня. Вот я и приехал. Может, куда подбросить? В принципе можно и ко мне на первое время.
– Спасибо, – сказал выздоравливающий, – уже есть место, куда приткнуться, а что приехал, неплохо – квартира у меня на Набережной, а где – не знаю.
– Набережная – она и в Африке Набережная, – подмигнул физрук и уже потом, по дороге к новому месту жительства, всё сетовал на житьё-бытьё. Ветлицкий слушал про учительские заморочки и понимал, что это его почти не волнует.
У нужного дома водитель старого «москвича» спросил:
– Тебя подождать, Андреевич? – но, увидев ключ, который коллега ему показал, удовлетворённо кивнул головой. – Тогда шагай на здоровье.
– Нашим кланяйся, всем спасибо.
– На работу ещё не скоро? Бюллетень, поди?
– Да, не скоро, а с работою не решил. В школе всё равно ничего не платят, только обувь рвать.
– Тоже правда, Андрей Андреевич, но ты нос не вешай и заглядывай к нам почаще.
– Тебе счастливо, Николай Алексеевич.
Ветлицкий отвернулся от выруливающей на дорогу машины и посмотрел на дом – не старая ещё панельная пятиэтажка, и квартира на втором этаже, если Мирра не перепутала. Подниматься не трудно будет, а то грудь всё ещё побаливает. Да как-нибудь обойдётся. Поживём – увидим.