Кажется, все забыли и о Друскине и о Старцеве, а тем более о Ветлицком и Пьяном. Про Купцова тоже не было ни слуху ни духу, что не могло не радовать Германа, тем более он не вращался в кругах «старшака» и его присных. Теперь оставалось только ждать и копаться в своих растрёпанных чувствах. Дочери собкора подрастали и постоянно требовали к себе не только морального, но и материального вложения, хотя Наталья понимала, что деньги из воздуха не появляются, но на мужа надежды были весьма неопределённые, тем более Старцев за последнее время на семью махнул рукой. Его мысли занимало то, что вечно история с налётом на квартиру Друскина продолжаться не может. И опять этот несносный Купцов будет торжествовать: не зря же он не испытывал доверия к этой «сладкой парочке» – Ветлицкому и Старцеву. От этих писарчуков всего можно было ожидать. Всего, но не налёта же на квартиру стоматолога, вряд ли при обилии финансовых учреждений кто-то ещё станет хранить деньги под подушкой. Боясь разоблачения, Герман старался всё время быть на виду, обеспечивая себе алиби, хотя квартиру они с Пьяным обнесли ещё неделю назад. За всё это время Купцов ни разу не вызвал ни Германа, ни Ветлицкого к себе, и пора бы уже успокоиться, как одна из коллег собкора, вернувшись однажды из ведомства Владимира Ивановича, как бы между делом сообщила в присутствии Старцева:
– А Друскин-то вполне оклемался и даже стал кое-кого узнавать.
– Вокруг него из «кое-кого» одна приходящая домработница и была, или родственники слетелись на делёж наследства, – заметила Магдалена Георгиевна – редактор газеты «Енисей». Старцев сидел с каменным лицом и в разговор не вступал, степени выздоровления Друскина он не знал и уже мысленно примерял наручники на свои запястья. Почему-то подумалось, что хорошо Ветлицкому, он уже успел всё пройти и выйти, как говорится, сухим из воды. И подвернулся же под руку этот бандитёныш Пьяный, хотя Друскин его не знал, а вот Старцева, даже в балаклаве… Только Друскину было не до воспоминаний, он с перебинтованной головой меньше всего силился припомнить кое-кого из нападавших, хотя, придя в себя, стал проситься на выписку.
– Да по мне хоть сейчас. – Лечащий врач с сочувствием посмотрел на пациента. – Только вы ещё в пространство не вписываетесь. – И точно, как только Друскин попытался встать, так сразу чуть не упал возле кровати.
– Наверное, много богатств без присмотра оставил, – усмехнулся доктор, – ишь как торопится домой.
– Да какие у него богатства, рядовой стоматолог, – заметил только что вошедший в палату Купцов.
– Вы, доктор, его в отдельную палату водворите, как только одумается, у меня к вашему пациенту вопросы будут.
– Да не стоит больного из палаты в палату таскать. – Врач с пониманием посмотрел на следователя. – Просто вторую койку занимать не будет, пусть в одиночестве отдыхает.
– Слышите, больной, отдыхайте, а то устали, возможно, от трудов праведных, – назидательным тоном произнёс Купцов и вместе с врачом вышел в коридор, а там, придерживая эскулапа за локоть, попросил последнего: – Вы, доктор, прислушивайтесь к речам больного, возможно, припоминать кое-что начнёт, и своему персоналу тоже накажите, а я вас завтра навещу часикам к одиннадцати, как раз после обхода. Удобно будет?
– Да-да, – согласился врач и заторопился в свой кабинет.
Чувство впустую потраченного времени и сил на оставляло собкора «Енисея». Он уже не раз пытался найти оправдание своего налёта на квартиру Валерия Яковлевича. Возможно, если бы куш был побольше, то и раскаиваться было бы некогда, а так напакостили, наследили только, а взяли-то с гулькин нос. Заодно и проверить себя на мужскую смелость не очень удалось. «Выходит, что тварь я дрожащая и никакого права повелевать другими не имею, – размышлял Герман. – Возможно, мне интуитивно родители дали имя, а не в честь космонавта Германа Титова, которого только желание главного конструктора не пустило первым в космос, или в честь Германа из «Пиковой дамы». Так тот на героя не тянет, пустой человек, и всё».
Про выздоровление Друскина ничего не было слышно, и если за Старцевым ещё не приехал «воронок», значит, Валерий Яковлевич ещё не пришёл в себя, то с памятью у него не всё в порядке. Неизвестность угнетала Германа, хотя чувство вины перед Друскиным не очень-то мучало Старцева, но необходимость хоть с кем-то разделить свои сомнения заставила вспомнить Германа о своём друге.
Звонок застал Ветлицкого за завтраком. Валентина Дмитриевна ушла в школу, а у Андрея уроки выпали во вторую смену, так что на общение со Старцевым времени хватало.
К удивлению Ветлицкого, тот вызвал его в город, в редакционный скверик.
– Мне здесь как-то привычней, – замялся Старцев, словно оправдываясь за то, что потревожил Андрея в столь неурочное время.
– Тебе привычней, а я сразу и школьный портфель захватил, полагая, что ты опять с очередными планами разбогатеть.
– Считай, уже разбогател, и планы не понадобились. – Старцев пододвинулся поближе к Ветлицкому.
– Да ты что, неужели совесть заела и поделиться по-честному доставшимся хочешь? Весьма благородно с твоей стороны выглядит, что, в лотерею куш сорвал?
– Считай, что почти угадал, только не в лотерею, а, как бы это поточнее выразиться, только ты язык за зубами держать можешь?
– Ты что, мне свой язык предлагаешь покараулить?
Старцев вздохнул.
– Я сегодня, Ветла, шутить не намерен.
– Да не наводи ты, Гера, тень на плетень. Говори, зачем позвал?
– Ладно, только чтоб никому.
– Кому я могу?
– Знаю я тебя; первым делом с Валентиной Дмитриевной пойдёшь советоваться, в уши ей дуть. Она у тебя вместо иконы.
– Да говори ты, старче, в чём суть вопроса?
– А ссуть верблюды… в песок, как сказал один студент-африканист на кафедре своему профессору…
– Ну, точно зарапортовался, старче.
– Да пошутил я, проверить тебя захотелось, убедиться.
– Убедился?
– Почти, что доверять тебе, Ветла, серьёзного дела нет никакой возможности.
– А о чём тогда речь?
– О том, что посидели мы с тобой на лавочке и разбежались.
– Мне ещё рано, уроки с двух часов. – Ветлицкий полез за телефоном. – Да-а, рановато я припорол, думал, у тебя что-нибудь серьёзное, а так-то потрещать можно было и в свободное от работы время.
В душе у Германа что-то оборвалось, ему стало понятно, что если не сейчас, то больше уже никогда он не сможет начать этого разговора с другом.
Выслушав торопливый и как бы оправдательный рассказ Старцева, Ветлицкий, глядя куда-то вбок, сказал:
– Теперь моли Бога, чтобы Друскин выжил и Купцов тебя за цугундер не взял. – А подумав, добавил: – Видно, у нас планида такая – всю жизнь в нищете жить. У тебя вон две девчонки – и то каких вложений требуют, а меня подзадориваете: «Давай, Андрюха, приступай к работе по продолжению рода…»
– Здесь ты неправ, – вздохнул собкор «Енисея». – Знаешь, сколько семей желало бы иметь детей.
– То-то ты своих до сих пор спиногрызами называешь, – съязвил Ветлицкий.
– Да это я любя, – заоправдывался Старцев. – Давай закроем эту тему, может, посоветуешь, как из-под Купцова вывернуться?
– Я тебе уже всё сказал. – Ветлицкий и в самом деле не знал, что делать давнему другу. Вот казалось, что знакомы они давным-давно и довольно-таки успели притереться друг к другу, но подобного выверта Андрей от Старцева не ожидал, это ещё в лихие 90-е можно было как-то понять, но простить… даже тогда – большой вопрос.
Распрощались, и Старцев пошёл по аллее сквера к выходу. Ветлицкий смотрел в след сгорбившейся фигуре уходящего друга и припоминал совсем другого Старцева, деятельного, целеустремлённого, всегда шумного, всегда готового пошутить, разыграть любого, кто на данный момент подвернулся под горячую руку. Андрей посмотрел на часы в телефоне и понял, что до начала уроков ещё уйма времени, а чем его занять, это проклятущее время? Он вспомнил, что всё начиналось ещё по началу зимы, когда он, почти мальчишка, стоял и ловил снежинки на крыльце «Енисея». Теперь тоже скоро зима, полетят белые мухи, и он, Ветлицкий, почти забросил писать стихи, с неохотой заходит к друзьям-литераторам в Союз писателей и уже не радуется журнальным публикациям своих стихов, а что касается прозы, то так и не собрался сочинить чего-либо стоящего. Наверное, прав Герман, надо бы уговорить Валентину, чтобы родила сына или дочь. Как это здорово – взять и подарить кому-нибудь жизнь! Просто взять и подарить.
Ветлицкий вздохнул, переложил свой почти ученический портфель с одной стороны от себя на другую и решил впредь ничего не загадывать, а вот Старцеву он так и не помог, да и какой из него заступник, уж слишком неосторожно и безрассудно влетел Герман Николаевич в такую непростую историю, и где из неё выход, никто из них не знает.
Заканчивался обеденный перерыв, и газетчики потянулись к себе в редакцию, а вот у него, Ветлицкого, рабочий день только начинается, очередной рабочий учительский день в Абазинской школе.
После налёта на квартиру Друскина у Пьяного началась чёрная полоса. До этого дело они со Старцевым провернули громкое, резонансное ограбление из разряда дерзких, а доход – копеечный: два золотых кольца Пьяному и несколько бумажных купюр, хоть и пятитысячных – Старцеву, тот, по-видимому, сильно на богатства адвокатской квартиры надеялся, если ограбить её осмелился. Вроде бы грамотный человек и с головой дружит, а всё-таки решился на чёрное дело. Ещё неизвестно, выживет ли стоматолог, так первым делом на Старцева укажет, хотя последний балаклаву где-то достал и перчатки. Старцеву без перчаток нельзя, рука почище любого доказательства тому послужит, изуродовал он её, когда за золотишком бандита Збруева наведывался.
Пьяный засветился у ломбарда. Он и запираться не стал, дал показания в два счёта на своего подельника Старцева, он и в самом деле организатором шёл, а Пьянь паровозом в таком неприглядном деле быть не захотел.
Старцева вычислили в два счёта, и ко времени его ареста Друскин уже пришёл в себя. Началась обычная следственная работа. Герман и отпираться не стал. Куда его охотничий азарт делся, хотя прежде хорохорился, планы строил, как побогаче стать, но после разговора с Ветлицким что-то в нём надломилось: усталость появилась, интерес к жизни пропал, понял он, что плетью обуха не перешибёшь и Раскольников из него не получился, тем более напарник его Пьянков всё на Старцева валит. На Пьяни пять лет условных зависло, вот и получилось в итоге целых семь строгого режима, столько же и Старцеву заодно отмерили как главному.
На последней планёрке редактор «Енисея» попеняла своим работникам, мол, это всё либеральный подход виноват, дескать, корреспондентам находиться в творческом поиске вредно. Нужно всегда себя в тонусе держать, тогда и мысли правильные в голове будут, а не подталкивать своего хозяина к авантюрным решениям. Во многом, конечно, здесь и «новых русских» вина. Трётся наш брат корреспондент около них, нахватается верхушек – и… результат налицо.
Наташа, жена Германа, за время следствия извелась вся, не могла простить себе, что мужу много воли дала, опять же, с этим верхоглядом Ветлицким связался, всё разбогатеть хотели. Ветлицкий-то сухим из воды вышел, а Германа крепко упаковали. Как она, эта погоня за призрачным богатством, обернулась. Вот пописывал бы её муж свои полемические заметки – и дело с концом, нет же, его сначала золото как в омут за собой потянуло, а потом и вовсе за малиновой жар-птицей погнался, а птицы эти только в сказках-то и живут, да на самом деле… за ними ещё побегать надо, покараулить. Наш же Ивашка сколько теперь в колонии отмотает, так оттуда ещё вернуться надо.
Из роддома Ветлицкий встречал жену, как и положено: с цветами, машину арендовал, по такому случаю ему настоящий лимузин выделили. Сынишка у четы Ветлицких получился что надо, одним словом – мужик. Дома Андрея, промежду прочим, ожидало письмо из колонии, где его друг Старцев мотал срок. Повертев в руках конверт, Ветлицкий решил не откладывать читку в долгий ящик и тут же вскрыл конверт, хотя о чём ещё мог сообщить ему старый друг Старцев? Быт сидельцев был Андрею приблизительно знаком, так что с этой стороны ничего нового, и Ветлицкий поспешил убрать послание друга подальше, тем более Валентина Дмитриевна не одобряла поддержку их связей. Старцев, как говорится, «мотал срок», а у Андрея наконец-то появился наследник и руководство в 11-м, выпускном, классе, а так… Да всё по-старому, хотя при встрече с Наташей, женой Старцева, Ветлицкий только вздыхал и стыдливо предлагал той денежную помощь из своих скромных учительских средств.