1

На следующий день после инцидента с захватом заложников Ветлицкий отправился на поиски жены Валентины в больничном комплексе, к которому он специально пошёл пешком, чтобы окончательно прийти в себя. По дороге зашёл на рынок, купить для жены цветы, пряча свою неудовлетворённость и шаткость за негромким букетом. То, что отношения с её бывшим мужем для Андрея были не совсем в порядке вещей, стало ясно после того, как он увидел, с каким безрассудством и отвагой она бросилась уговаривать Петруху. Парень тот был, конечно, видный, но его безалаберный образ жизни не мог, в конце концов, не привести к разрыву. Ветлицкий вспомнил, как там, в тайге, где произошла их встреча с Кротом и Першиным, последний хладнокровно целился то в Старцева, то в него и ведь выстрелил, правда, впопыхах промахнулся, хотя на бандитах уже висело убийство студентов и терять им было нечего. Терять было нечего, но и приобрели они не бог весть что, если решились на ограбление в «Лотосе».

Андрею не понятно было, почему Валентина до сих по продолжала цепляться за своего первого мужа. Вспомнилось, с какой решительностью она двинулась к двери увеселительного заведения, а ведь Валентина Дмитриевна преподаватель, личность на виду. Не подумала ни о себе, ни об Андрее, их отношениях и любви. Значит, прежнюю совместную жизнь можно было назвать одним словом – сожительство. Ветлицкому стало горько, что он так внезапно перешёл из пылкого любовника в разряд едва ли не квартиранта, а любовь у них с Валентиной была полна страсти и бурных признаний во взаимных чувствах. Была и сплыла. Андрей шёл на встречу с пострадавшей женой и не знал, какою будет эта встреча, какими будут их первые друг другу слова.

«А если она умерла, – мелькнула беспокойная мысль, – если она сейчас лежит в морге, на цинковом столе, и врач равнодушно вскрывает её тело?» – хотелось плакать, да что там плакать, выть, доведя себя до той критической точки, после которой уже ничто не важно. Шёл, вспоминая своё детство, когда в семейной ссоре погиб его отец, а мать и деда с бабкой отправили в места не столь отдалённые, дав немалые сроки, приравняв к врагам народа, потому что отец к тому времени был уже и председателем колхоза и участником войны, а главное, Героем Труда, отсюда вывод, на чью жизнь покусилось семейство матери. Хотя теперь-то Андрей понимает, придя с войны и поспешно женившись, отец его не мог так просто отказаться от сознания, что он выжил в тяжёлом и скорбном водовороте военных событий. Он, как и те солдаты, возвратившиеся с войны, не мог поверить, что остался в живых, а женщины, которые стали вдруг так близки и желанны, это и его женщины, которые тоже требуют, чтобы их любили. Ревность ли матери, бесшабашность ли и загулы отца стали причиной той страшной зимней ночи, после которой так круто повернулась жизнь маленького Андрюшки. Брат матери, дядя Миша, принял опекунство над племянником и строго следил за тем, чтобы сестре, сидящей в северных лагерях, не пришлось после попрекать брата в поверхностном отношении к воспитуемому. Как ни хорошо было в доме дяди, и всё-таки сиротское детство постоянно напоминало о себе, когда он сталкивался с нечто подобным в жизни других. К матери Андрей не испытывал горячих сыновьих чувств ни тогда, когда она отбывала срок, ни потом, когда вышла на свободу. В душе он понимал, что не прав, тем более наблюдая, чаще по телевизору, в соответствующих тематических передачах, как тоскуют о матерях, как грустят о материнском тепле дети, оставленные родителями, он корил себя за чёрствость, за отсутствие тоски по матери, её теплу, её словам поддержки или даже осуждения, когда Ветлицкий в чём-то был неправ. Приметно такое же отношение Андрей наблюдал и в отношении Валентины к своему красногорскому сыну, хотя в их отношения он старался не вмешиваться.

Так, одолеваемый сомнениями и предположениями, Андрей дошёл до больничного комплекса. Блуждать по больничным коридорам ему не пришлось.

Дежурная кивнула на листок, прикреплённый к доске объявлений:

– Ищи здесь, если фамилию знаешь.

– А что, бывает, не знают? – машинально поинтересовался ранний посетитель и стал изучать длинный список фамилий этого скорбного учреждения. – Уже нашёл, в шестой палате, Стогова В. Д.

Дежурная позвонила на пост.

– Её сегодня выписывают, – сообщила женщина посетителю с цветами.

– Как выписывают, ведь её только вчера на скорой к вам привезли.

– Вчера привезли, а сегодня выписывают.

– Что-то рановато, – удивился Ветлицкий.

– Бывает, что прямо с носилок убегают, а когда в машину грузили, глаза закатывали.

– Где же мне теперь её искать? – переспросил даже, кажется, слегка разочарованный муж. Он уже представлял, как будет ухаживать за женой, навещать её в больнице, кормить различными вкусняшками, как они быстро помирятся и забудут про существование этого Петрухи, тем более его уже отправил на тот свет какой-то спецназовец. Тут ему и суд, и приговор. Ещё бы Крота привлечь за все его художества.

2

А между тем Крот, удачно выскользнув из толпы, мучительно соображал, как ему быть дальше. Работать физически он не привык, может, опять к Левашову податься, говорят, он на Севере нехилые дела проворачивает? Надо у левашовской жены адресок взять, правда, он, Колька Кротов, по решению того же Левашова, посоветовал Кирке, чтобы она больше мужу на глаза не попадалась…

Было время, когда Крот запросто распоряжался судьбами людей, жизнями их и смертями. Случались и у Крота промахи, такие, как история с двумя студентами, что за ребята, вроде бы сплавлялись по рекам, самосплавом развлечение тех лет называлось. Вот и сплавились до Петрухи с Кротом. Студенты не пожелали поделиться продуктами, то есть отдать последние, в завязавшейся драке одного сразу убили, второго оставили подыхать как собаку, и что с ним потом стало, им было неинтересно, только второй студент на редкость живуч оказался, до жизни охоч. Вот и вышло, что кроме убежавшего в тайгу ещё на двух свидетелей напоролись, охотников за збруевским золотым запасом. С теми двумя «лесные братья» хотели разделаться как с ненужными свидетелями, да последних вертолётчики эмчеэсовские выручили. Одного не учли бандиты, что по их следу давно уже шёл дотошный сыщик республиканской прокуратуры Купцов. Дело то сходило на нет и его едва не отправили в архив, то проявлялось вновь.

«Жаль Петруху, – рассуждал Крот, вспомнив другана и подельника. – Говорил я ему, что давно пора из города мотать, а у того любовь проснулась к своей первой жене, Валентине. Вот и доцацкались, ни письма, ни денег, как говорили у них на зоне. Теперь отсидеться бы недельку, другую и…»

Переждав, пока в городе стихнет суматоха после бури в «Лотосе», Крот двинулся на окраину, где у его дружбанов была контора, автосервис «Факел». Почему «Факел», Кроту было неведомо, а вот троих автомехаников – Струка, Вовчика и Вадима – очень даже хорошо помнил. Тогда, ещё на «малолетке», они крепко друг за друга держались, а теперь? Были у Кольки кое-какие сомнения, хотя в крутые «девяностые» их пути не единожды пересекались. Кротов тогда около Левашова крутился, а друганы его как бы сами по себе, в городе на путь исправления становились.

В шиномонтажке «Факел» работа шла ни шатко ни валко, на зимнюю резину переходить было рановато, а с крупным ремонтом к этим ханыгам не обращались.

– Где ваши? – спросил, пройдя в ангар, Крот у парня в синей спецовке.

Тот, пожав плечами, кивнул на дверь в противоположной стене: «В конторке, наверное, гужуются».

Кротов тоскливым взглядом оглядел помещение ангара: железные балки перекрытий уже лет полста как никто не красил, и паутина густой сетью свисала там и тут. Прокопчённые стены с некогда полукружными ясными окнами недалеко ушли от унылого вида балок, и только новенький тельфер для поднятия тяжестей напоминал, что здесь в самом деле размещается какое-то техническое сооружение для ремонта и обслуживания механизмов. Наконец Крот, которому некуда было податься, двинулся к двери, на которую ему указал работник «Факела».

В тесном помещении конторки было накурено, и вся троица, кажется, чифирила, потягивая «чай» из одной кружки и время от времени доставая карамельки из лежащего тут же, на столе, пакетика. Поздоровались и, похлопывая друг друга по спине, обнялись: «Здорово, братуха…» К сути дела долго не приступали, Крот медлил, и дружбаны его не торопили. Времени у совладельцев автомастерской хватало, и проблемы бывшего другана их мало интересовали. Решившие завязать с прежним криминальным ремеслом его владельцы не бог весть как обрадовались появлению такого товарища.

3

Искать жену Ветлицкому не пришлось. Дежурная, по-видимому, сообщила, что за пациенткой их больничного учреждения уже пришли. Там, где находилась Валентина, явно не ожидали такого скорого появления родственников, потому что дежурившая в приёмном покое женщина ответила:

– Пошевеливайтесь вы там, а то её муж чуть ли не ночевал возле меня. Побыстрей эту побитую отправляйте.

– А разве её били? – удивился Андрей.

– Не знаю, сами разбирайтесь. – И отвернулась к окну, давая понять, что судьба женщины, привезённой на скорой помощи, её совсем не интересует.

Ветлицкий удивился чёрствости дежурной, но смолчал, к тому же дверь в приёмный покой открылась, и перед ним предстала пострадавшая при освобождении заложников в кафе «Лотос» Валентина собственной персоной. Конечно, не скажешь, что вид у жены был цветущим: на голове повязка, левая рука в подвешенном состоянии, правда, лицо без швов и ссадин. У ожидавшего много худшего Андрея отлегло от сердца, а понимая, что приёмная больнички – не самое лучшее место для изъяснения чувств, оба двинулись к выходу, только Ветлицкий, вручив припасённый букет пострадавшей, предложил вызвать такси.

– Можно и такси, – вяло согласилась Валентина, – куда через весь город в таком виде. Вызвали «Яндекс» и вскоре уже были дома. Не успели привести себя в порядок, как позвонил Купцов:

– Извините, я в больнице справлялся, сказали, что пациентку выписали в хорошем состоянии. Вы, Андрей Андреевич, предупредите жену, так, на всякий случай, помягче, что второго фигуранта не взяли и мало ли каких неожиданностей от него следует ожидать? – Нужно бы уяснить кое-что, а уловив нотки неудовольствия в ответах Ветлицкого, ничуть не смутился и добавил: – Понимаю вас, она не в форме, что ей сейчас тяжело, только в ваших же интересах, чтобы по горячим следам…

Андрей посмотрел на жену, заметив вполголоса: «Боится, что следы остынут», – и хмыкнул, как-то непроизвольно у него это получилось, но Купцов принял такой пассаж на свой счёт и, ещё раз извинившись, всё же спросил:

– Вы сейчас дома? Хорошо, я минут через двадцать подскочу.

Не удивляясь такому напору, Ветлицкий добавил, как бы звонившему вслед: «Скакал казак через долину…» – а жене сообщил:

– Минут через двадцать их сиятельство прибудут собственной персоной. Велено ожидать.

4

Появление Крота в шиномонтажке не бог весть как обрадовало давнишних корешей.

– Да вы здесь живёте, как кум королю, сват министру, – удивился Кротов.

– Живём, хлеб жуём, – отреагировал Струк.

– К вам я, братаны, – безо всякого вступления объявил Крот. – Вчера менты в «Лотосе» накрыли.

– Они бы вас не накрыли, только вы сами подставились. – Струк попинал резиновый балон и отвернулся, как бы давая понять, что сильно-то разговаривать им с беглым беспредельщиком не о чем.

– Хотели «капусты» срубить, – осклабился Крот, – да кое-где не срослось.

– Если с капустой у вас напряжёнка, то пододвигайся, хоть чайком побалуемся.

– Принимаете меня? – Кротов подошёл к столу и сразу, не откладывая разговор в долгий ящик, продолжил: – Мне бы здесь недельку перекантоваться, грехи кой-кому отпустить, рассчитаться…

– Если есть чем рассчитываться? – встрял в разговор Вовчик, с виду самый интеллигентный из всех, без блатных манер.

– С тех, кто задолжал, взять бы.

– Вообще-то у нас и без твоих дел невпроворот, работать надо.

– Ишь, как вы запели: «Работать надо», а кто из вас базарил, что работа не волк, в лес не убежит?

– Работа непыльная, да и крыша хорошая. – Струк поднялся из-за стола. – Кстати, если здесь думаешь отсидеться, то ненадолго, народу слишком много постороннего вокруг шастает. – И, словно оправдываясь, добавил: – Бывает и «менты» свои лайбы подлатать пригоняют…

– Расповадили их, вот и шастают. Небось на халяву им тачки чините?

– Когда как, – уклончиво заметил Струк. – Мы народ подневольный.

– Во терпилы, вы уже и под ментами ходите?

– А ты вольный сокол, – усмехнулся всё тот же Струк, – то-то прибежал, запыхавшись, как заяц, петлял по городу, следы запутывал?

– Харе собачиться, пошли, пацаны, а то скоро клиенты прибудут, а у нас ещё ни в шубу рукав, как говорил «дубак» на продоле. – Вовчик поднялся, а за ним остальные, оставив Кротова сидеть возле пустой кружки с остатками чифира и кульком карамелек.

Позднее, когда собрались в подсобке, Вадик спросил у Крота:

– С кем поквитаться собрался?

– Скорей с чем, чем с кем, вы их знаете, один фраерок по кличке Ветла, стихоплёт, помните, которого вы упустили тогда с бумагами?

– С бумагами бизнесмена Пулькина, у Надьки Вострецовой, его шмары.

– Что-то мелковата рыбка для таких ловкачей, как ты.

– Ёрш зловредный. Он теперь возле Вальки трётся.

– Что за «кадра»?

– Петрухина жена. Того шлёпнули в кафешке.

– Понятно. – Вовчик зло посмотрел на Кротова. – Единственный правильный мужик был – и того прошляпили.

– Я тут ни при чём. Валька переговорщицей от ментов заявилась и давай Петрухе лапшу на уши вешать. Тот и раскис. Может, сейчас на ИВСе чалился бы, живой, а там видно будет, так жёнушка его бывшая всю мазь испортила. – Крот шумно вздохнул. – Петруху сговорила идти с повинной, а тут спецназовцы на штурм пошли, Першина, кажется, первым положили.

– Петруху положили, а ты вывернулся.

– Так, видно, карта легла. Еле до вас добрался.

– Ты, Крот, и на зоне крученым был, чего тебе не сидится, пора бы уже и остепениться. – Вадик неодобрительно посмотрел на Кротова.

– Куда мне до вас, до правильных. – Крот цвиркнул сквозь зубы на бетон мастерской.

– Ты, Крот, не собачься, отсиживай свою «недельку» и сматывай удочки, – подвёл черту под «базаром» с бывшим кентом, Вовчик и вся троица пошла в гараж по своим делам, а Колька Кротов, сидя за убогим столом и посасывая «хозяйскую» карамельку, может, впервые задумался о ходе своей никчёмной жизни. Правильно люди говорят, что всё начинается с семьи, а какая семья была у Кротовых, да почти никакой. Сколько себя он помнил, жили они в полуподвальном помещении городской окраины, мать работала техничкой в ОРСе, к скудной своей зарплате, которую отец, грузчик на пристанских складах, ухитрялся пропивать безо всякого зазрения совести, ничем больше не могла прибавить к семейному доходу. Правда, когда отец приходил пьяным в дым, мамаша приводила в тесную комнатушку чужих мужиков, и после этого у неё появлялись лишние копейки. Тогда Колька со своим младшим братом летели в магазин и тратили материнский приработок с неимоверным, если так можно сказать, размахом. Только на «левый материнский приработок» сильно не пошикуешь, и приходилось ждать очередного батиного загула. Однажды отец заползл в полуподвал, едва держась на ногах, да тут же и рухнул на пол, но Колька заметил, что в руке у него были зажаты несколько денежных бумажек. Отчаянно труся, мальчишка подобрался к отцовской руке и осторожно вытянул двадцатипятирублёвую купюру. В школьном буфете, не думая о последствиях, он накупил себе всяких вкусностей, и ещё осталась десятка. Поваляв её для пущей правдивости в придорожной грязи, он отдал деньги матери, сказав, что нашёл у хлебного ларька. Мать несказанно обрадовалась, а отец только подивился честности родимого отпрыска и тут же отобрал деньги у матери, а домой опять заявился пьяным.

В школе к Кроту относились безо всякого почтения, что было взять с сына технички и грузчика, когда в их классе учились дети капитанов «Речфлота», механиков, дети конторских работников с различных пристанских предприятий. Девчонки были одеты всегда не в пример другим – в кружевных белых фартуках, пионерские галстуки всегда на них были шёлковыми и заботливо отглаженными домашними работницами, а Кольку и в пионеры-то не приняли вместе со всеми, пообещав принять позднее, да так и забыли. Впрочем, сорванец этим нисколько не тяготился, учился он кое-как и понимал, что состоять ему в столь уважаемой организации, числясь внучонком Ильича, и по штату не положено. Постепенно втянулся с такими же, как и он, малолетними отщепенцами в игры на деньги, стал курить, короче, покатился под уклон, а после того как они стянули в клубе речников задрипанный магнитофон, загремели все участники кражи на «малолетку».

5

Как и обещал, Купцов уже через двадцать минут был в квартире Стоговой. Обойдя жилище, зачем-то выглянул в окно и заметил, как бы мимоходом:

– Это хорошо, с одной стороны, что у вас четвёртый этаж.

– А с другой? – уловив нотки беспокойства в словах следователя, спросил Ветлицкий.

– Да с любой хорошо, если хорошо кончается. – И, не давая больше возможности хозяину квартиры поупражняться в словоблудии, с полчаса донимал вопросами Валентину Дмитриевну своими что да почему. Может, и дольше затянулась бы его беседа с потерпевшей, если бы сам Андрей не стал нарочито греметь посудой на кухне, и когда подобное не возымело должного воздействия, то направился к беседующим в комнате.

Жену он застал едва ли не в полуобморочном состоянии и осуждающе посмотрел на Купцова, тот всё понял и, уходя, сказал Ветлицкому, но так, чтобы не слышала Валентина:

– А всё-таки хорошо, что у вас четвёртый этаж.

– Что так? – нарочно переспросил заботливый муж.

– Воздух свежее, – усмехнулся Купцов и добавил: – Допоздна по городу не прохлаждайтесь. Режим дня советую Валентине Дмитриевне соблюдать, да и вам… тоже.

После ухода следователя Андрей сказал:

– Тоже мне, успокоил. Доктор нашёлся, покой прописал нам обоим и побольше свежего воздуха на своём этаже. И для чего только эти органы внутренней безопасности государство содержит?

– Он из прокуратуры, – слабо отреагировала жена.

– Одно другое не отменяет, зачем ты только к этим… в кафе попёрлась? Приехали спецназовцы – и пожалуйста вам. Так, возможно, обоих голубчиков повязали бы?

Ветлицкий нарочно вызывал жену на откровенный разговор, хотя понимал, что подобное с потерпевшей женщиной начинать рановато. Наказ Купцова и его особенное внимание к безопасности жилища, в котором проживают супруги, а так же к их собственной безопасности, как-то болезненно насторожил обоих, тем более Андрей ещё не был вполне уверен в том, знает ли жена о гибели своего первого мужа, а та никак не показывала, что ей известно, а что – нет.

– Тебе хоть больничный лист выписали? – спросил он Валентину. – Теперь в таком виде недели две в школе носа не покажешь.

Та поморщилась.

– Да какие-то бумаги дали и сказали, чтобы у своего лечащего врача всё оформить в районной поликлинике.

– Всё равно по городу до больницы ещё добраться надо, да и мне своих учеников реанимировать для занятий пора. Из-за какого-то паршивого Крота работу не оставишь.

– Почему только из-за Крота, а разве Першина ты уже не считаешь за действующее лицо во всей этой комедии?

– Першин на тебя зла не держит, – заюлил Ветлицкий, поняв, что едва не проговорился, – а вот Крот…

– Кротов один на дело не пойдёт. – Валентина Дмитриевна вопросительно посмотрела на мужа.

– Да, да: «Раз пошли на дело, выпить захотелось…» – Андрея так и подмывало сообщить супруге о гибели её первого муженька, тем более, чем быстрее Валентина приходила в себя, тем сильнее обида на её поступок в кафе брала за душу впечатлительного и мнительного поэта.

В кои-то века всё складывалось в их семейных отношениях как нельзя лучше. Вроде бы появилась семья, завязалась прочная связь с положительной женщиной, он уже и о ребёнке стал подумывать, квартира, пусть и Валентины Дмитриевны, но всё-таки не скажешь, что некая малость, даже работа, почти не напрягающая, живи в своё удовольствие, так нет же, нарисовался этот Петруха. – Ветлицкий чуть ли не с ненавистью посмотрел на больную жену, и та, перехватив обозлённый взгляд, истолковала его по-своему:

– Не принимай близко к сердцу, Андрей, ну, случилось и случилось. Старцева твоего поднесло, как всегда, не вовремя.

– Много ты знаешь про Германа, у него профессия такая – газетчик. Мы сами виноваты, что помчались, не ведая куда: позвонил и позвонил, позвал и позвал. Зачем сразу-то срываться? Подождали бы, узнали, а тогда…

– Какой трезвый взгляд! – слабо возразила Валентина, словно забыв, что это она подняла волну и потащила своего мужа к «Лотосу». В душе виновница неудовольствия мужа понимала – в кафешке что-то пошло не так. Может, она не столь убедительно уговаривала Петра, пусть арестовали бы его, пусть отправили в заключение на несколько лет, Валентина тайком ждала бы свою первую любовь. Ей по-прежнему снилась та пора, когда она бегала в клуб «Автомобилистов» на танцы и дружила она с Петрухой в их маленьком провинциальном Магинске, где зимою улицы с низенькими частными домишками ёжились от морозов, где многочисленные мелкие предприятия вывешивали длинные гудки, и школьники знали, что сегодня под минус сорок градусов, значит, можно не идти на занятия, и где весною звонкая капель выбивала на щербатом асфальте у завалинок свою весёлую капель, а вскоре оттаявшие улицы захлёбывались от удушающего запаха цветущих садов и где в палисадах начинала благоухать кипень сирени и черёмух. Только когда всё это было, а теперь её тайные мысли были там, где осталась её первая любовь Петька Першин, сорвиголова из магинской глухой окраины. Городишко их маленький был поделён на части, каждая крышевалась своей «кодлой», как тогда говорили. Были пристанские, парковские, победские, были запроточные, центральские, отдельно с цыганского края и Коровьей площади. У каждой группы отвязных пацанов, их и парнями-то назвать язык не поворачивался, был свой вожак: Медведь, Варлам, Лёха, был Грек и Петруха, а где Петруха, там и Крот. Вечерами так просто по городу не пройдёшь, если оказался на чужой территорией, бери ноги в руки, а если с девчонкой с другого края дружил, тогда только на удачу надейся да на беспонтовые связи. Узнают, за кого держишься, может, и отпустят, а нет, ну тогда пеняй на себя. Правда, правила тоже кое-какие были, к примеру лежачего не бить и девчонок – тоже. Ни к чему хорошему такая постанова не приводила, многие на «малолетку» попали, а дальше тюрьма или армия. С тех пор как стали после отсидки к службе привлекать, появилась в армии дедовщина, а ещё переход с трёхлетнего срока на двухлетний. Старослужащим обидно, что они по три года лямку тянули, а сменщики – по два, вот и пежили вновь заехавших, прислуживать заставляли. И ещё одну ложку дёгтя добавляло то, что сержантский и старшинский состав, не говоря про офицеров, из тех, что пороху на войне понюхали досыта, стали на дембель уходить, а у замены гонору выше крыши, надо было как-то самоутверждаться, авторитет зарабатывать, хотя тому же Кроту служба в армии не грозила, он её миновал, отбывая сроки в местах, как говорится, не столь отдалённых. В перерывах между отсидками шпана шокировала блатными манерами глупых девчонок, и те клевали на «романтиков с большой дороги», а потом не знали, как им жить дальше, как детишек растить, как самим определяться среди простого люда. Ждать – значит на себе и судьбе своей крест поставить, не ждать, тоже проблема. Вернётся такой ухарь и начнёт куражиться, изображать из себя Крым и Рым прошедшим. Ветлицкому такое тоже знакомо было. На их пристанской окраине подобных субчиков хватало, то у подгулявшего работяги карманы вывернут, и хорошо, если бока не намнут, то квартиру обчистят, ходят… куда с добром, королями. Потому и не мог он спокойно переносить, глядя, как унижается Валентина, бегая за своим первым мужем, как куражится он над женщиной, впрочем, возможно, это всё Андрею казалось, и чьей тут вины было больше, жены его или Петрухи, одному Богу известно было.

6

Старцев торопился с отчётом. На происшествие у «Лотоса» слетелась братия репортёров, словно мухи на мёд. Ещё бы, не каждый день случается такая история в их захолустной провинции. Подобное разве что по телевизору увидишь, а тут: захват заложников, свето-шумовые гранаты и жертвы налицо. То, что спецназовцы ухлопали главного закопёрщика Першина, собкор «Енисея» первым сообразил. Он и опознал его первым. Тогда в тайге, на отмели таёжной речушки, когда его с Ветлицким выручил вертолёт эмчеэсников, Першин ружьём размахивал, и неизвестно, не подоспей майор Бережной со своими, живы ли были Старцев с его другом по несчастью – учителем и литератором по совместительству Андреем Ветлицким.

Репортаж собкора по времени подгадывал к выходу газеты, и Магда даже выбросила «Вести с полей», тут же посадив секретаршу на телефон, чтобы она записала диктовку Старцева с места действия в «Лотосе», а уже наутро, в общем-то неповоротливой газете, коей всегда слыл «Енисей», в духе лучших репортёрских событий вышло сообщение под заголовком «Стрельба в «Лотосе», или Чикаго в Абазинске». Верхнее начальство поморщилось, мол, не стоило превращать солидный, чуть ли не партийный орган в таблоид западного образца, да ещё с желтоватым оттенком. Зато последний номер газеты побил все мыслимые и немыслимые тиражи. Старцев, нарушивший табу следственных органов, даже фотографию организатора налёта ухитрился под шумок протащить на первую полосу, всё-таки зачатки демократизации не совсем увяли в провинции.

К обеду следующего дня, когда страсти, взбаламутившие город, стали затихать, Ветлицкий пошёл выносить ведро с мусором и, возвращаясь назад, увидел на пустой скамейке возле подъезда забытый номер «Енисея» с репортажем Германа Старцева на первой странице. Не придавая особого значения «информационной бомбе», он засунул обмусоленную газету торчком в карман куртки и вернулся домой, собираясь как-нибудь втихаря от жены почитать, как его друг осветил такое скандальное событие, в котором и они с Валентиной принимали деятельное участие, вернее, участие принимала жена, а два друга-товарища были всего лишь свидетелями, хотя если «по чесноку», то Андрея запросто можно было отнести к разряду зевак.

Валентина, подоспев за пустым ведром, увидела торчащую из кармана куртки газету, поинтересовалась, с каких это пор её муж стал увлекаться прессой? Выкручиваться было поздно, и Андрей чистосердечно признался, что в ней репортаж Старцева.

Не надо быть большим психологом или провидцем, чтобы предугадать дальнейший ход развития событий. На Валентину с первой страницы смотрело лицо погибшего мужа. В обморок женщина грохнулась почти классически. Стоило только удивится, как это в старинных романах дамы падали в обмороки по всякому пустяку и почти без последствий для своего здоровья?

Фельдшер скорой помощи ничего не стал обещать Ветлицкому и наотрез отказался брать его в салон автомобиля.

– Отстаньте, гражданин, как там вас?

– Хороший, – нашёл в себе силы ответить этот самый гражданин, на что медик не счёл нужным обращать внимание и захлопнул дверцу автомобиля.

«Сам найду» – решил Андрей и устало опустился на ту самую лавочку, на которой он подобрал злополучную газету полчаса назад.

Если бы Ветлицкий был повнимательнее, то заметил бы, что в почтовом ящике его ожидало ещё одно неприятное сообщение – повестка к следователю. Ознакомившись с содержанием казённой бумаги, никудышний свидетель удивился, что повестка пришла обыкновенным, а не заказным письмом, не предполагавшим даже вручение под роспись. Наверное, у Купцова он был не первым по важности лицом, с которым следователю прокуратуры хотелось бы побеседовать. Рассуждая таким образом, Андрей решил сначала найти свою жену, благо городской больничный комплекс был расположен весьма компактно, да и он на днях уже имел возможность побывать в этом узилище здоровья.

Валентину Дмитриевну на этот раз поместили в неврологическое отделение, где ни телевизоров, ни газет, ни радио не полагалось, телефонная связь тоже не приветствовалась.

Посетители допускались строго дозированно, только с разрешения завотделением и Ветлицкого, конечно, по закону подлости к жене не пустили. Тогда он решил пойти на встречу с Купцовым, но перед этим завернул в «Енисей». Старцев его встретил с радостью и сразу потащил к Магдалене. Вдвоём они стали поить Ветлицкого чаем, хотя чай предложила редакторша, но Старцев так раскомандовался, что создалось впечатление, здесь хозяин он, Старцев Герман Николаевич, а остальные так, «вышли погулять», как выражался один из героев Высоцкого. «А Валентина, Валентина Дмитриевна-то какова, смело зашла в логово врага, – нагнетал Герман, цитатами из своего газетного лексикона. – Пошла и уговорила… – Журналист сделал большую, чуть ли не театральную, паузу. – Пошла и уговорила освободить заложников.

– Как это ей удалось? – заинтересовалась Магдалена Георгиевна, хотя была осведомлена ходом развития событий не хуже своего подчинённого, и тут Старцев, не будь он трижды Старцевым, если бы не ляпнул:

– Так этот Першин был первым мужем Валентины, соперником нашего литератора и постоянного автора, который сейчас находится меж нами.

«Постоянный автор» готов был сквозь землю провалиться.

– Зря ты стушевался, Андрей, было бы странно, кабы ты не влип и здесь в очередную детективную историю, – усмехнулась редакторша.

– Так это ещё когда она с Петрухой жила вместе, а ты, Старцев, в каждой бочке затычка, – возмутился Ветлицкий.

– Видишь, Магда… – От волнения Старцев перешёл с начальством на ты. – Я же ему позвонил, с постели, как сурка, снял, и я же виноват.

– Действительно, Герман Николаевич, мог бы и потактичней.

– Да что, он шуток не понимает, хотя какие здесь могут быть шуточки! Петруха действительно был мужем его жены.

– Запел, «мужем его жены», – Ветлицкий даже выскочил из-за стола. – Валю вчера скорая второй раз в неврологию увезла, а он здесь сенсационные разоблачения устраивает.

– Всё, закрыли тему! – Магдалена решительно пристукнула ладонью по своему редакторскому столу. – А ты, Ветлицкий, не распускайся. Нам хорошо известно, что Герман любит всё приукрашивать и преувеличивать, это его журналистское кредо.

После такого финала ничего не оставалось делать, как расходиться, и «муж его жены» с тяжёлым сердцем покидал кабинет главного редактора «Енисея», сожалея лишь о том, что надо было сразу идти в прокуратуру, хотя одно другого стоило и от Купцова Андрей тоже не ожидал ничего хорошего. Мысли о Валентине наплывали на него, как тучи осенней низкой облачности, которые всё плотнее сгущались, если и не над его головой, то по крайней мере над головой Стоговой.

7

Купцова в кабинете не оказалось.

– Он с операми из горотдела уже с утра мотаются, а где, кто его знает, – сказала дежурившая на вахте. – Вы ему позвоните, а то можно до вечера прождать – и бесполезно.

Андрей устыдился сознаться, что у него нет номера мобильного телефона следователя, ведущего дело об убитом в тайге студенте и застреленном в кафе бандите. Ветлицкому хотелось, чтобы вся эта тягомотина с убийствами в конце концов завершилась благополучно, по крайней мере для их семьи, хотя какое здесь благополучие?

Он брёл по городу, который уже вовсю убаюкивала осень: то засыпая палой листвой, то заливая мелкою россыпью долгих и нудных дождей, то пронизывая холодным осенним ветром, с прилегающих к городу сырых полей. В своём лёгком демисезонном пальто ему было и жарко, и холодно одновременно. Из головы не выходило падение Валентины в обморок из-за известия о смерти Петрухи. Ему виделось тело убитого студента Логачёва и вспомнилось, что нашёлся второй участник сплава по Шоше. Меньше всего он думал о том, о ком, по логике вещей, должен был думать в первую очередь, о так ненавистном ему Кольке Кротове, и тот не забывал стопроцентного свидетеля своих похождений, да что там похождений, преступлений, тем более кто, как не Ветлицкий, мог многое добавить в досье Купцова о сей одиозной со всех сторон личности. В пору его юности на пристанских окраинах встречались подобные архаровцы: то по наводке свекрови трое соседских парней убили невестку этой ненавистной старухи, которая, спровадив сына в какой-то профилакторий, подбила их на подобное злодеяние, то любители лёгкой наживы выследили мужика на базаре, который продавал мясо забитой коровы, и тряханули его после того, как продавец закончил свои дела. Только выходило, что загубили они жизнь невезучего предпринимателя зря. В кармане у того оказалось всего несколько рублей на дорогу, а всю выручку, полученную за реализованное мясо, тот продавец передал уехавшей чуток раньше домой жене. И совсем уж ни в какие ворота не лезло убийство известного доктора Ян Яновича, отсидевшего из-за смерти пролетарского писателя Максима Горького в сибирских лагерях не один десяток лет и оставшегося врачевать горожан в их далёком от Кремля сибирском городишке. Бандиты как решили – что поскольку доктор был весьма знающим, то и золотишка подкопил от благодарных пациентов немало. Как пристанские варнаки проникли в дом Яна Яновича, то Андрею было неведомо, только нашла приходящая прислуга поутру тело известного врача бездыханным и страшно изуродованным, что, несомненно, говорило о том, что доктора перед смертью пытали и кое-чем они в той квартире у старика, несомненно, успели поживиться, потому что дело об убийстве тянулось долго-долго, так вроде бы и окончилось ничем.

Из небытия, а верней, из нахождения вне настоящего времени Андрея вывел всё тот же майор Купцов. Владимир Иванович прошёл мимо сидящего на казённом диванчике в коридоре прокуратуры – и Ветлицкого словно подтолкнул кто. Купцов тоже заметил ожидавшего его посетителя и кивнул:

– Проходите, Ветлицкий.

Андрей поплёлся за надзорником, как невольник. Меньше всего ему сейчас хотелось разговаривать с кем-либо, тем паче с Купцовым.

В кабинете следователь предложил свидетелю присаживаться и подождать минуточку. Эта «минуточка» продолжалась минут десять, а возможно, и больше, наконец Купцов отстранился от изучения каких-то бумаг и ответов на деловые звонки.

– Знаете, зачем я вас, Андрей Андреевич, пригласил, так сказать, полуофициально, отсюда и утренняя накладка. У нас не столько мы располагаем временем, сколько оно нами, согласитесь?

Ветлицкий кивнул и отозвался эхом:

– Насколько оно нами.

– И я о том же. Хотелось поговорить с вами в неофициальной обстановке, но подумал, не в кафе же вас приглашать или в филармонию. – Купцова понесло: – Хотя в филармонии какие могут быть разговоры, а кафе мы, кажется, недавно посетили, «Лотос», не так ли? Кстати, вы бывали в филармонии?

«Бывал», – хотел соврать школьный учитель, но потом решил, что хватит врать и изворачиваться. – Нет, не был.

– И я не был, уже больше года, – вздохнул Купцов. – Некогда мне по филармониям прохлаждаться, здесь с антисоциальными элементами в срок бы управляться. Значит, мы с вами на равных в этом вопросе, и, согласитесь, на равных беседовать всегда взаимовыгодно?

Андрей хотел возразить следователю, но смолчал, а тот, видимо, придерживаясь какой-то усвоенной им ещё в университете методы, стал налегать на личности законопослушных людей и особенности преступных субъектов.

Возможно, Купцову надоедали постные физиономии, окружающие умного человека, и он стремился вызвать на откровение хотя бы такого наивного собеседника, как Ветлицкий. О чём бы ещё мог поведать школьный учитель, не единожды попадающий в переплёт удушающих обстоятельств, как не посоветовать быстрее ловить Крота? Так оная бандитская харя уже была в западне у следователя в кафе «Лотос». Тогда они его проморгали, а теперь советуют остерегаться, и правильно советуют. Крот не мальчик, а хищник с когтями и зубами. Он так просто не сдастся, а будет рвать и метать, так чем же может помочь рефлексирующий литератор трезвомыслящим вооружённым не только огнестрельным оружием, но и всеми наисовременнейшими приёмами криминальной техники и теории сыщикам?

И всё-таки Купцова не устраивала игра в кошки-мышки, и тот прямо спросил своего собеседника, так сказать, задал вопрос в лоб безо всяких теорий и ухищрений:

– Как вы полагает, Валентина Дмитриевна могла быть сообщницей Першина?

– Валя, сообщницей? Конечно, у неё были отношения, но чисто лирического плана, а в крутых делах Петруха в дамских сообщниках не нуждался.

– Выгораживаете жену, Андрей Андреевич, а как же квартира, в которой жил Першин? – Купцов с хитринкой посмотрел на Ветлицкого, пытаясь если не уличить визави, то хотя бы вызвать на откровенный разговор.

– Я же сказал, что между ними сохранились кое-какие отношения. Любовь, по всей вероятности, тоже присутствовала, по крайней мере – остатки любви.

– Выходит, она вас не любила?

– Выходит… не любила.

Купцов опять, теперь уже строго, посмотрел не собеседника.

– Не любила, а жила с вами, и не здесь ли кроется весь корень зла у Першина, ненависть к вам и к остальным людям?

Ветлицкий пожал плечами. Он, правда, безо всякого интереса наблюдал за грачами или воронами. Ещё с уроков школьного курса природоведения путался Андрей в этой орнитологии, хотя картину Саврасова «Грачи прилетели» любил. Читая о судьбе великого художника, завидовал ему. Вот он, Ветлицкий, да хоть трижды спивайся, ничего с него путного не получится, а Алексей Кондратьевич смог.

– Ветлицкий, наверное, стихи на ум пришли: «Осень наступила, пуст наш бедный сад…» – Купцов усмехнулся, Андрей же, помня о прошлой словесной тираде следователя, произнёс:

– Думайте как хотите, что до стихов, то, как заметил мой красногорский друг Лунин Роман, теперь-то его уже нет в живых, и к делу такого свидетеля не привлечёшь:

Я до Раскольникова не дотягиваю, да и вы, полагаю, не Порфирий Петрович, тот тоже прямо заявил студенту: «Ведь это вы старушек убили». – Так и здесь, хотите на роль убийцы Валентину Дмитриевну подогнать, мол, в ней вся причина, что Першин убивал и разбойничал.

– Эх, куда завернул. – Купцов сразу сбавил свой наступательный тон то ли оттого, что психологический эксперимент не вытанцовывался, то ли ещё по какой причине. – По-моему, я зря с вами только время теряю, имея в виду вас, Андрей Андреевич и Старцева. Вот задержим Крота – и всё встанет на свои места.

Было видно, что он беспокоился за своё место, за свою карьеру, а Ветлицкому его «Страдания молодого Вертера» были совсем не к чему, только вряд ли Владимир Иванович придавал столь большое значение своему продвижению по служебной лестнице, увязывая его с нейтрализацией этих бандитов. У Купцова случались дела и позаковыристей. Он просто с некоторых пор перестал понимать тех случайных молодых людей, которые проходили свидетелями, а то и пострадавшими по делам нарушителей закона. Вот взять хоть тех же Старцева и Ветлицкого, их и молодыми-то уже не назовёшь, вроде бы и жизнь их достаточно потрепала, особенно последнего, Ветлицкого, а кто он есть, где рос, кем воспитывался, какие книжки в детстве читал? И Владимир Иванович вспомнил своё детство: выросший в семье прокурора, он был окружён книгами, отец придавал большое значение тому, что читал Володя, а Купцов-младший, по натуре спокойный и сдержанный ребёнок, рос крепким, умеющим постоять за себя человеком. Ему совсем не было нужды укрываться за спину отца, а может, окружающие, имея представление, чьим сыном он был, не очень-то и старались задевать мальчишку. Так вот из книжек, прочитанных в юные годы, ему почему-то запомнились больше всего две – это «Сержант милиции» и «Дело пёстрых». Кто написал эти книги, Владимир не знал, только позднее ему встретились критические разборки оных, и там господа литературоведы нелестно отзывались о художественных достоинствах и той, и другой книги. Купцов не имел представления, правы ли те литературные критики или нет, разбирая по косточкам написанное криминальное чтиво, но ему эти книжки запомнились и, как ни странно, не профессия отца, а именно «Сержант милиции» и «Дело пёстрых» повлияли в конечном итоге на то, что Владимир стал увлекаться криминалистикой и в конечном итоге занялся юриспруденцией. Правда, позднее, в спорах с сокурсниками, Владимир старался не прибегать к аргументам данных художественных произведений, но при случае, когда по телевидению демонстрировали тот или другой фильмы, с удовольствием пересматривал их, словно окунался во времена своей беззаботной молодости. Вспоминая отечественных создателей детективов, Купцов совсем упустил из виду ещё одно действующее лицо криминальных драм – это Шерлок Холмс. Книги Конана Дойля в общем доступе городских библиотек отсутствовали и нужно было прибегать к услугам читального зала Центральной библиотеки. Сманил Купцова-младшего на посещение столь недоступного зала одноклассник – Валерка Давыдов, но несовершеннолетних почитателей творчества английского писателя в «читалке» ошарашили требованием предоставления поручительства от родителей, и наши поклонники Шерлока Холмса пригорюнились. Выручил пробивной Валерка, предложив сходить на работу к своему отцу и заручиться нужною бумагою. Давыдов-старший слесарил в одном из автопредприятий города. Поручительство он им дал, не забыв упомянуть и фамилию Купцова. В читальном зале удовлетворились предоставленной бумагой от Валеркиного отца, поинтересовавшись у Владимира насчёт Купцова Ивана Даниловича, всё-таки фамилия прокурора что-то да значила для работников госучреждений их города.