На выезде из Абазы наших добытчиков тормознули на посту ДПС. Молоденький гаишник долго и придирчиво изучал документы Николая Алексеевича.

– Шишковать собрались? – задал он вопрос водителю, заодно поглядывая на сидящих в салоне.

– Да куда нам. Вот старик… – И кивнул на егеря. – С тайгой попрощаться решил.

– Не рано ли умирать надумал ваш ветеран, да и далековато вы его повезли. – Гаишник всё не выпускал бумаги из рук. – Ближе Абазинской тайги растительности не нашлось? Да и ваши места, насколько я понимаю, не пустыня.

– Ближе есть, но это места его молодости, вот и заскучал на старости лет.

Гаишник ещё повертел в руках документы и показал разрешительным жестом:

– Проезжайте, да соблюдайте правила пожарной безопасности в лесу.

– Он нас сфотографировал, – заметил Старцев. – Видели, как глазами зыркал, не знал, к чему бы придраться, на что физрук заметил:

– Захотел бы – нашёл причину.

– Знамо дело, вот мои же права изъяли и причину искать не стали, – вздохнул Старцев, хотя это даже и к лучшему. Ты, Алексеевич, опытный водила да и ловчее Ветлицкого. – И повертел перед носом физрука изуродованной рукой. – Видишь, как он меня на страховке подвесил, чуть всё мясо с кисти не снял.

– Тебе и самому не надо было ворон считать, – недовольно заметил физрук, потому что его «Нива» всё чаще начинала собирать выбоины на дороге, всё чаще стали попадаться заброшенные не то хуторки, не то заимки.

– Давненько тут не ступала нога человека, – отметил Старцев, обращаясь к Ивану Тимофеевичу.

– И хорошо, паря, и плохо, – откликнулся старик. – Наш промысел ни суеты, ни шума не любит. Однако пора выбирать место для ночёвки. Где-то здесь, неподалёку, должна быть саломатовская заимка. Вон Кызырган покраснел.

Прямо по ходу их маршрута высилась гора, вернее, утёс, который на глазах менял цвет: из малиново-серого становился малиново-красным, раскалившись в лучах заходящего солнца. Да что утёс, вся местность к вечеру преобразилась: там, где были пролески с осиной и берёзой, посветлело, а где кучковались хвойные – кедр, сосна, ель – наоборот, стало сумрачней и суровей.

Ещё немного петляя, побуксовали, на го́ре Николаю Алексеевичу, и выехали к той самой саломатовой заимке, одинокому строению, проще – избушонке, почти вросшей в землю, затянутой мхами и засыпанной лиственным опадом. Подогнав машину ближе к избушке, стали осматривать место предполагаемой ночёвки.

– Почему эту заимку саломатовской прозвали? – спросил Герман, адресуя свой вопрос Ивану Тимофеевичу.

– Знамо дело, почему, здесь, по тайге, таких заимок, почитай, дюжину насчитать можно. Купца Саломатова хозяйство. На него все охотники мантулили: пушниной промышляли, орех били да и золотишком не брезговали. Поговаривают, что поумнее многих других был: средства от доходов в Парижский банк переводил, а переворот случился, ему оставалось только подпоясаться потуже – и за кордон. Да он, почитай, и проживал там.

– Действительно, ваш купец поумнее многих оказался, – бросил реплику физрук, – даже царя-батюшки.

Старцев, оглядывая окрестности, добавил:

– Работников-то своих бросил, оставил без средств к существованию.

– Средства, допустим, остались: ни пушной зверь, ни золотишко в воздухе не растворились, а иначе вздёрнули бы его эти самые работники на первой осине, как Иуду и кровопийцу. – Николай Алексеевич всё похаживал около своей «Нивы».

– Ладно, некогда рассусоливать, – прервал говорунов Иван Тимофеевич, – к ночёвке готовиться надо.

С большим трудом отворили осевшую и покрытую мхом дверь. Внутри не то что живым духом, а вообще, кроме сырости и затхлости, ничем не пахло.

– Охотников здесь уже лет десять как не было, значит, провиантишком не разживёмся, а что и оставалось, мыши источили, – по-хозяйски заметил Плотников.

Каменушку разжигали долго. Дым никак не хотел идти в дымоход, наконец камни прогрелись, и в трубе загудело.

– До речки здесь версты две, а то бы я вас ушицей угостил, – заметил Иван Тимофеевич, – у себя на Кетчупе такими деликатесами проверяющих удивлял.

За наскоро сооружённым ужином Старцев поинтересовался у старика:

– Вот говорил, что связей у тебя среди сильных мира сего немеряно, а скажи-ка, жена вашего гендиректора, как её – Татьяна… Сафонова, или Зимаева по новой мужниной фамилии, что из себя представляет?

– А ничего особенного, Герман Николаевич, несчастная женщина. Поговаривают, что её первый муж таксовал и разбился где-то под комбинатом, а второго, тоже таксиста, за наркоту посадили на много лет. На севера затурили, вот и осталась наша Таньяна Евгеньевна ни девка, ни баба, а соломенная вдова. Тут Зимаев на неё глаз положил.

– Как это тут? – удивился Старцев.

– Ну не сразу, она библиотекаршей вроде была, а их брат всегда на виду. Сразу видно, образованная дамочка. Сошлись они, как два одиночества, хотя, по чести сказать, Зимаев её жалел, да-да, жалел и на дочку её от первого мужа тоже влияние имел. Поблажки ей всяческие оказывал. Захотела девчонка в Тайланд, жене-то ещё туда-сюда, а слово падчерицы – закон.

– Так сразу и ездили.

– А что ему, гендиректору, кто укажет? Бывало, прибудут проверяющие из Москвы, замы там всякие, представители головной компании, дым, конечно, коромыслом, то один объект принимают, то другой, а Светке из ракетницы пострелять взбрело. Идёт с отчимом своим, стреляют, а то шкурами в избушках интересуются.

– Шкуры-то небось из Норвегии заказывали или Германии.

– Шкуры я им предоставлял, а выделка – это где-то на стороне. Её, шкуру-то, кроме всего прочего от вони звериной ослобонить надо, продезинфицировать, тьфу ты, слово-то какое, язык на три раза сломаешь, покуда произнесёшь. – Иван Тимофеевич уже намеревался укладываться ко сну, а Старцев всё наседал:

– Шкуры, говоришь, Иван Тимофеевич, ты сам заготавливал, и как?

– Что как, небось видел, когда вечеринки их навещал.

– Да, у Зимаева широкая душа. Прибудем освещать их деятельность, никого не обидит, хотя при комбинате свой «Инфоцентр» был, действующий. Жена зимаевская и руководила в нём пропагандой.

Физрук в разговор не встревал, о директоре комбината он имел только поверхностное представление.

Когда Плотников вышел во двор, Николай Алексеевич заметил:

– Какой-то скрытный старикан, болтает обо всём, кроме дела.

– Здесь ты не прав, Алексеевич, лишний раз упоминать о том, что связано с золотом – табу. Это как о медведе в таёжной местности, как хочешь его называй, только не произноси настоящего имени. Предки наши лучше нас понимали что к чему, встречаясь с этим «Злым духом Ямбуя», помнишь, как по кино. Оно и само-то названия этого лесного зверя до нас не дошло. Мед-ведь, то есть тот, кто ведает, где мёд.

– Ага, всё жрёт, что под лапу попадает, от ягоды до человечины… – Физрук ещё немного поворчал, и, поговорив о том о сём на отвлечённые темы, улеглись на полу избушки, который загодя закидали лапником и настелили сверху плащ-палатку. Когда укладывались спать, завели разговор о сумасбродстве здешних купцов.

– Что-то слабо верится, что мироед Саломатов большие доходы со своих промыслов имел, если такие избёнки по тайге ставил, – начал физрук, его пролетарское нутро никак не могло примириться с тем, что хоть как обеляло угнетателей народа. – Помнишь копытовские балки́, или сгоревшую коняевскую хоромину.

Старцев устало возразил народному заступнику и обличителю творивших здесь беспредел богатеев:

– Откуда тебе, Николай Алексеевич, известно, что у Коняева и в тайге были хоромы, если изба сгорела?

– Допустим, не просто сгорела, а сожгли, надо думать, в отместку, а что был тот лесной приют немалых размеров, так сам видел, каков фундамент, сколько мы на пепелище том золы перелопатили вперемешку с бревёшками полусгоревшими.

Иван Тимофеевич тоже вставил несколько слов:

– Теперешние хозяева не меньше на ветер средств бросают.

– Э-э-э, болезный, не скажи. – Старцев по-свойски похлопал по плечу лежащего егеря. – Те купчики избушки не для забавы строили, а чтобы старатели да охотники в них обитали после тяжёлого трудового дня. Для забав у них свои дворцы были. Взять того же Вильнера, с его «Зимним дворцом». Мало он там кутежей и балов устраивал? И ведь что характерно, даже «елистричество» туда провёл.

– Я и говорю, – накогтился физрук, – эксплуататоры. Людям конуры для жилья, считай, по полгода в этих зимовьях жили, а себе… да возьмите тот же Магинск. В нём до сих пор кирпичное жилье – это купеческие хоромины. Теперь почти во всех госучреждения и школы, возьми хоть десятую, хоть четвёртую – купчихи Беловой строение, на площади, где музей.

– Ругали царский режим, а в Магинске и здания кирпичные после него остались и музей. Говорят, что на Парижской выставке музейная экспозиция «Золотую медаль» получила. Юрту местных аборигенов представили, один к одному, а в ней целое семейство.

– Чем это оно отличилось? – равнодушно зевнул физрук.

– Да уж отличилось, быт коренных жителей, енисейских киргизов, отражало: старуха с молодой пригорюнились над зыбкой с ребёнком, а шаман в бубен над ними бьёт, болезнь из младенца изгоняет, а на переднем плане в той юрте самогонный аппарат.

– Пробовал я ихнюю араку, слабовата по сравнению с нашим первачком. – Николай Алексеевич даже языком прищёлкнул. – Всего одиннадцать градусов крепости, захочешь – не сопьёшься.

– То-то у енисейских татар гена супротив пьянства нет.

– Нет, вот и плохо, хмелеют быстро…

– Давайте спать. – Иван Тимофеевич перевернулся на бок. – А то завтра вас не добудишься, таких учёных.

Через несколько минут Иван Тимофеевич и физрук задавали храпака, а Старцеву припомнилась такая же ночёвка в одном из колхозных отделений, куда занесла его корреспондентская судьба. После завершения своих дел машина за ним должна была прибыть только на следующее утро, и он решил побродить по окрестностям бригады. Осенние красоты, один пейзаж лучше другого, незаметно увели его далеко от деревни. На крутом косогоре подбирали последние овсы: два надсадно урчащих гусеничных трактора вытягивали в гору старенький, допотопный комбайн. «Эй!» – крикнул любопытствующий корреспондент, и комбайнёр, заметив его, молча махнул рукой, приглашая к себе. Старцев без труда догнал стрекочущую махину и взобрался к комбайнёру на мостик. Железный агрегат плавно раскачивало, лёгкая дрожь мотора передавалась телу, незнакомо и остро пахло разогретым маслом, зерном, соломой. Вскоре выехали на гребень холма, и перед ними открылась такая ширь уже вечереющих просторов, что Герман совсем по-иному ощутил тоску пролетающих птичьих стай, оставляющих милый край в такой синий волнительный час. Быстро темнело, и трактористы включили фары. В прыгающих лучах света дымилась потревоженная земля, мелькали белые мотыльки овсяной половы, плыл розоватый дымок отработанных газов. Легко и празднично было на душе, куда-то в сторону отступили прежние городские неурядицы, суматошная неразбериха редакционных планёрок, забылись мелочные обиды, разочарования серых буден. Из-за холма выкатилась спелая луна и осветила округу. Сразу заметно поблекли блестевшие до этого уже по-зимнему звёзды, ярче забелели стволы берёз на краю поля, и жидкие, примятые дождями валки овса стали похожими на длинные полотенца. Только трактора ещё больше почернели, и неказистый на вид комбайнишко, давно отслуживший в других местах, вдруг преобразился, стал похож на гигантское, почти космическое, сооружение из стальных прокопчённых кубов, цилиндров и рукавов.

Тогда, закончив подборку, в деревню решили не возвращаться, а заночевали в низенькой, почти как нынешняя, рубленой избушке пастухов с крохотным оконцем и железной печкой у входа. Поужинав простецким обедом, улеглись на хрустящую солому. Трактористы быстро уснули, а Старцев ещё долго думал о зряшности их ли, своей ли жизни, возбуждённый впечатлениями столь необычно закончившегося дня, и, не находя ответа, растерянно перебирал в памяти былое.

Германа жена на себе, можно сказать, женила. Для него главное была – работа, а Лидка понимала: «Сейчас или никогда» – годы-то уходят, диплом на носу, а тут слегка странноватый парень по различным литературным капустникам и встречам бегает. Вот и подкараулила этого «бегуна» на короткие дистанции студентка последнего курса журфака, да ещё как: инсценировала нападение на себя прямо на глазах Старцева. Тот, как и полагается настоящему мужчине, заступаться бросился, только нападающие не рассчитали, а может, Наташке отомстить решили, что девушка их использует вместо расходного материала, короче, увезли тугодума на скорой, да так, что пришлось потом Наташке за ним два месяца ухаживать. Пока ухаживала, оказалась незаметно для себя в интересном положении. Так будущие журналисты открыли счёт увеличению своего семейства. Свадьба получилась почти студенческая, виновники торжества ещё год доучивались, оба по уважительным причинам. С тех пор Старцев жену всё время подозревает в неискренности и постоянном покушении на свою мужскую независимость, да и шутка ли сказать, троих сорванцов содержать – это вам не кот начихал. Старцев было наладился подсчитывать, что им надо для беззаботного перехода на очередные учебные ступени, но такое унылое занятие быстро увлекло его в мир тяжёлых грёз и вполне земных сновидений.

Спалось в избушке, что тогда, что теперь, как в детстве, крепко-крепко, считай, беспробудно, и никакие горные духи прошлой или грядущей жизни не спускались к ним в допотопную избушку, и даже директриса школы, в которой учились «старцевские спиногрызы», ни разу не напомнила нерадивому родителю о своём существовании в его путаных эфемерных мыслях.