Русские и японцы появились на Сахалине почти одновременно в начале XVIII века. К тому времени на Северном Сахалине жили племена айнов, а на Южном Сахалине – нивхи.

В первой половине XVIII века на Сахалин претендовали сразу три империи – Китайская, Российская и Японская. Однако никаких юридических документов, касаемых статуса Сахалина, в оных империях издано не было.

По Симодскому трактату 1855 г. между Россией и Японией Сахалин был признан их совместным неразделенным владением. Понятно, что это могло быть временным решением вопроса, и по Санкт-Петербургскому договору 1875 г. Россия получила весь Сахалин, а Япония – все Курильские острова.

Для начала император Александр II повелел 23 мая 1875 г. учредить на Сахалине… каторгу.

С началом русско-японской войны 28 января 1904 г. на Сахалине была объявлена мобилизация, ибо регулярных войск к тому времени на острове не имелось. Вскоре были созданы несколько дружин из охотников, ссыльных и даже каторжников, часть из которых была отпущена тюремным начальством. Тюремные начальники поначалу возглавляли ополчение, поскольку господа офицеры прибыли на Сахалин лишь в апреле 1905 г.

Лишь 7 июля 1905 г. японцы высадили десант на юге Сахалина в окрестностях поста Корсаковский. В состав десанта вошла отдельная 13-я дивизия – 14 тыс. человек при 18 орудиях. У русских на всем острове к тому времени имелось 12 древних легких пушек обр. 1877 г. и 7280 человек, включая ополченцев.

Нападение на Сахалин для японцев практически не имело военного значения, а представляло собой попытку шантажа русского правительства на переговорах в Портсмуте.

Японцам удалось быстро захватить весь остров при минимальных потерях.

23 августа 1905 г. был подписан Портсмутский мир, по которому Южный Сахалин отошел к Японии. Руководителя русской делегации С. Ю. Витте царь Николай II возвел в графское достоинство, а народ добавил титул – «граф Полусахалинский», по аналогии с графом Суворовым-Рымниковским.

Однако Японии Южного Сахалина показалось мало, и 21 апреля 1920 г. японская армия высадилась на Северном Сахалине в районе Александровска. На севере острова было введено военно-гражданское правление и японские законы. Населенные пункты и даже улицы получили японские названия.

Однако по Пекинскому договору 1925 г. японские войска были выведены с Северного Сахалина.

Любопытна дислокация японских войск к августу 1945 г. На северных островах Курильской гряды – Парамушир и Шумшу – была размещена 91-я пехотная дивизия. На малых островах Центральной Курильской гряды – 41-й отдельный полк (штаб на острове Матуа), на острове Уруп находилась 129-я смешанная бригада, на Южных Курильских островах было две пехотные дивизии: 42-я – на острове Итуруп и 89-я – на острове Кунашир. На Южном Сахалине дислоцировалась часть 88-й дивизии – три пехотных батальона и две артиллерийские батареи.

Это вполне очевидное свидетельство того, что японское командование считало в стратегическом отношении Курилы на порядок более важным форпостом, нежели Южный Сахалин.

9 августа 1945 г. в 6 часов утра японские пограничные наблюдательные посты на границе Южного и Северного Сахалина были внезапно обстреляны с советской стороны.

Командир 88-й дивизии генерал-лейтенант Минэки, находившийся в Тоёхара, узнал о нападении Советского Союза в 5 часов утра из сообщения американского радио и немедленно приказал войскам занять позиции на границе.

К этому времени под его началом находилось 19 тыс. солдат. Кроме того, планировалось поставить под ружье до 10 тыс. резервистов из проживавших на острове японцев. Однако японские боевые корабли и самолеты давно уже были уведены с Сахалина.

Большинство японских частей было сосредоточено вдоль границы. Особо была прикрыта единственная шоссейная дорога в долине реки Поронай, по которой могли наступать советские войска, а также проселочные дороги и тропы.

Основу обороны противника на линии границы составлял Харамитогский (Котонский) укрепленный район, обороняемый солдатами и офицерами 125-го пехотного полка. Укрепрайон состоял из отдельных узлов сопротивления в горах и нескольких опорных пунктов на флангах оборонительной полосы. Это была эшелонированная в глубину до 30 км оборона с предпольем, главной и второй полосами, насыщенная дотами, дзотами, противотанковыми рвами и проволочными заграждениями. Фланги оборонительной полосы прикрывались с запада горным хребтом, а с востока – лесисто-болотистой местностью долины реки Поронай.

Небольшие отряды японцев защищали порты острова. Остальная часть побережья вообще не была прикрыта.

На Сахалине японцам противостояли силы 56-го стрелкового корпуса, в который входили 79-я стрелковая дивизия, 2-я стрелковая бригада, отдельный Сахалинский стрелковый полк, отдельный стрелковый батальон, 214-я танковая бригада, 178-й и 678-й отдельные танковые батальоны и отдельная артиллерийская бригада.

С воздуха 56-й стрелковый корпус поддерживала 255-я смешанная авиадивизия в составе 106 самолетов.

18 августа гарнизоны Харамитогского укрепрайона (общей численностью 3300 человек) капитулировали.

К часу дня 12 августа наши сухопутные войска овладели опорными пунктами японцев в Хандаса и Чисио и полицейским постом Муцк. Взято в плен шесть японцев.

14 августа японцы держали оборону в 2 км севернее населенных пунктов Кетон и Хандаса.

К 15 августа 56-й стрелковый корпус по-прежнему находился в районе государственной границы. Командующий СТОФ контр-адмирал В. А. Андреев решил на свой страх и риск высадить 365-й батальон морской пехоты в порту Торо.

Тем не менее боевые действия затянулись. Лишь 24 августа сдался город и порт Отомар, где находился гарнизон 3,4 тыс. человек. В итоге к концу дня 24 августа все японцы на всем Южном Сахалине полностью капитулировали.

У Сталина не стоял вопрос, что делать с Южным Сахалином. Все было решено в Ялте в феврале 1945 г. Вопрос был один – что делать с его населением?

Отечественные историки путаются с численностью гражданского населения Сахалина к августу 1945 г. Так, по одним данным, всего к середине 1945 г. на территории Южного Сахалина и Курильских островов проживали 305 800 человек разных национальностей[193]. И. П. Ким в статье «Репатриация японцев с Южного Сахалина в послевоенные годы»[194] дает другую информацию: «По данным НКВД и НКГБ СССР от 26 января 1946 г., на Южном Сахалине до начала военных действий проживала 391 тыс. человек, из которых 286 тыс. – в городах и 105 тыс. – в сельской местности».

Таким образом, Южный Сахалин был чисто японским регионом. Русских там проживало около двух сотен человек – одна деревня. Было и какое-то количество корейцев, которых, говоря современным языком, можно назвать гастарбайтерами. Тем не менее практически все отечественные историки называют депортацию целого региона японцев репатриацией. Пусть кому-то термин «репатриация» кажется политически более выгодным. Но я, грешный, писал и буду писать по принципу «Платон мне друг, но истина дороже» и называть кошку кошкой.

Немедленно депортировать население Карафуто (Южный Сахалин) советское командование физически не могло. Во-первых, не было достаточного количества морских транспортных судов. Они были заняты перевозкой войсковых и хозяйственных грузов, в том числе из Владивостока в Порт-Артур.

После прихода Красной Армии на Южный Сахалин гражданское японское население ушло в сопки и иные труднодоступные места. По сему поводу Виктор Карпов писал:

«Советским войскам для того, чтобы доказать свой миролюбивый характер, приходилось раздавать бесплатно рис и другие продукты питания. Постепенно доверие японцев к русским возрастало, а к осени 1946 г. их жизненный уровень оказался выше, чем в Японии.

В то же время обитатели острова Карафуто как и других островов, вошедших в состав СССР, могли ощущать ограниченность в своей свободе. Они не могли занимать руководящих постов на фабриках и заводах. Последние, как и земля, были национализированы. Японские владельцы заводов были замещены русскими директорами. Владельцы, теряя свою собственность, превращались в обычных чиновников. Японцы не могли посещать свои семьи на острове Хоккайдо. Те из них, кто пытался пересечь границу в любом направлении, подвергались наказанию и оказывались за тюремной решеткой по обвинению в нарушении государственной границы СССР. Не было привычной для них возможности торговли с соотечественниками в Японии. Карафуто стал Сахалином.

Когда доверие японцев к русским властям укрепилось, необходимость тщательного опекунства населения враждебного государства отпала. Японцы это почувствовали сразу на себе – их продовольственный паек похудел, а снабжение стало нерегулярным. Прохладное отношение к японскому населению со стороны новых властей особенно возросло после решения советского правительства о репатриации на родину всех японцев, проживавших на Курильских островах и Южном Сахалине. Несмотря на принцип добровольности при репатриации, японцы выметались со всех уголков названных островов.

Расстановка рабочей силы в островном хозяйстве предопределила темп репатриации. Из 294 600 человек, находившихся на Южном Сахалине, и 7000 человек японцев, проживавших на Курильских островах, в промышленности и сельском хозяйстве было занято 90 тыс. В угольной промышленности было занято до 15 000 человек, в бумажной и лесной промышленности – до 12 000, рыбной – до 10 000, а с марта эта цифра возрастала до 20 000 человек на период лова рыбы. На железнодорожном транспорте, как и местной промышленности, было задействовано до 3000 человек. Остальные люди были заняты в сельском хозяйстве.

При подготовке проекта постановления правительства о репатриации в 1947 г. управление репатриации, мало знакомое с местными условиями, предложило ее темп в 30 000 человек в месяц. При таком темпе репатриация с островов была бы завершена в том же году. Местные власти возражали против установления такого темпа, мотивируя это тем, «что репатриация этих контингентов темпом в 30 000 человек в месяц, с расчетом ее завершения в 1947 г., вызовет большие трудности и нанесет большой ущерб всему народному хозяйству Южного Сахалина, так как рабочей силы из числа советских граждан нет и в 1947 г. поступления ее в таких масштабах не планируется».

Местные руководители предлагали принять темп репатриации не свыше 10 000 человек в месяц, и тем самым растянуть эту кампанию на срок от 3 до 5 лет. В Москве понимали их трудности, но к их предложениям не прислушались – темп репатриации на 1947 год был установлен в количестве 30 000 гражданских лиц в месяц. Местная островная администрация не собиралась сдаваться. Конфликт между Сахалинским облисполкомом и управлением репатриации продолжался все годы репатриации, и, как ни странно для тех лет, облисполком все же настоял на своем.

Особенность репатриации с Южного Сахалина и Курильских островов состояла в том, чтобы в первую очередь вывезти японцев, семьи которых находились в Японии. Наряду с ними предстояло также репатриировать всех незанятых «общественно-полезным трудом». В числе первых вывозились и военнопленные японцы с Курильских островов и с Южного Сахалина, которые находились в ведении Министерства Вооруженных Сил СССР»[195].

В целом данные Карпова более-менее объективны, но создание терпимых условий для японцев определялось не «миролюбивым характером» советского командования, а желанием эксплуатировать японское население до самой его депортации.

«После достижения в декабре 1946 г. договоренности между СССР и США о проведении репатриации с острова вывоз японцев с территории Советского Союза, начавшийся в октябре 1946 г., распространился на Сахалин. К 2 августа 1947 г. в Японию было отправлено 124 308 человек. Всего планом на 1947 г. предусматривалось переселение с апреля по ноябрь 240 тыс. японцев – по 30 тыс. человек в месяц. Непосредственно перед отправкой на Хоккайдо репатрианты доставлялись в транзитный лагерь № 379 в Холмске, а уже оттуда их вывозили в Японию группами по 3 тыс. человек. Списки переселенцев составлялись на предприятиях и в учреждениях, просматривались в местных Советах, в органах милиции и госбезопасности, после чего утверждались репатриационными комиссиями. По заявкам советских организаций для перевозки репатриантов американской стороной предоставлялись японские суда и экипажи. С момента погрузки на борт все расходы и заботы о переселенцах возлагались на японское правительство.

При отъезде гражданским лицам разрешалось вывезти до 100 кг личных вещей на человека и до 1000 иен, а военнопленным личные вещи в объеме ручного багажа, и до 200 иен солдатам и 500 офицерам. Кроме того, можно было забирать с собой личные финансовые документы, подлежащие оплате в Японии, но запрещалось вывозить советские денежные знаки.

Председателем комиссии по репатриации был назначен начальник областного гражданского управления Д. Н. Крюков. Согласно установленной очередности выселения, сначала перевозились руководители и владельцы предприятий, чиновники, часть интеллигенции и служащие, имеющие в Японии вывезенных в начале войны членов семей. Затем отправлялись рабочие, крестьяне, и часть сельских служащих подлежали перемещению после уборки урожая 1947 г. В последнюю очередь репатриировались врачи, учителя, инженеры и другие специалисты, а также священнослужители. При необходимости комиссия давала разрешение на внеочередной выезд представителям любой из категорий. От части японского населения поступали заявления с просьбой оставить их на Сахалине не только по личным причинам, но и из-за возвращения в Японию миллионов репатриантов, что провоцировало массовую безработицу и проблемы с продовольствием. Выехавшие японцы в основном оседали на Хоккайдо.

Первая волна переселения из Сахалинской области проходила в сложных условиях. Работа лагеря для репатриантов в Холмске вызывала нарекания со стороны начальства. По результатам проверки, проведенной в мае 1947 г., было выявлено много недостатков в работе как самого лагеря, так и отдела репатриации Дальневосточного военного округа. Несмотря на нехватку кадров и плохую санитарную обстановку, в лагере должен был находиться постоянный трехтысячный резерв переселенцев на случай непредвиденных срывов в их прибытии. В связи с этим в нем необходимо было разместить 6000 человек при фактической емкости в 5000.

Массовая отправка японцев на родину порождала острую нехватку рабочей силы. Руководители Сахалинской области не раз ходатайствовали перед центральными властями о сокращении темпов репатриации и о срочном завозе советских граждан на остров. Они отмечали, что установленные планы по отправке не выполнялись на местном уровне – секретари райкомов запрещали исполнять приказы о репатриации. Это вело к невыверенной доставке репатриантов в лагерь, в результате чего их приходилось сажать на корабли практически сразу по прибытии, и к отправке не полностью загруженных судов. Но в целом, несмотря на трудности, план по репатриации выполнялся. Одновременно с японцами, особенно со специалистами промышленности, заключались договоры на работу на 2–3 года, после чего они по желанию могли отправиться в Японию или остаться на Сахалине»[196].

Параллельно с репатриацией шло массовое переселение людей из Центральной России на Сахалин. Их привлекали различными льготами, в том числе бесплатным провозом багажа, денежными пособиями, правом на покупку дома, на получение скота и урожая, равноценного тому, что люди оставляли. И таких льгот было множество.

Бывший директор Государственного архива Сахалинской области Лариса Драгунова вспоминала: «Случалось, что переселялись целыми колхозами. Добирались до Сахалина около месяца. Если судить по документам, то в дороге, как и в жизни, случалось всякое – болезни, лишения, а то и смерть. Когда люди прибывали на остров, их подселяли в дома, где еще жили японцы. То есть одна семья скоро уедет, а другая уже поселилась».

Руководитель архивного агентства Сахалинской области Александр Костанов рассказал: «За первые пять послевоенных лет около двух миллионов человек въехали или выехали с Сахалина, там был настоящий Вавилон. Приезжали наши шахтеры, колхозники, особенно много было рыбаков – астраханских, волжских, правда, Каспий – не Тихий океан, а Волга – не Охотское море, и японцам приходилось их обучать. Зачастую семьи жили вместе, причем абсолютно нормально, – это могут подтвердить тысячи людей».

Лариса Драгунова вспоминала, как архивным работникам пришло письмо от пенсионера из Владивостока. В этом письме он рассказал, как вместе с родителями еще совсем маленьким оказался на Сахалине. Их поселили у японской семьи, которая готовилась к репатриации. Какое-то время две семьи жили вместе, а затем японцы уехали и оставили все свои припасы новым постояльцам. По словам мужчины, только благодаря этим припасам его семья не умерла от голода[197].

«Правительство приняло решение репатриировать с Южного Сахалина по 15 тыс. человек в месяц. В 1948 г. план репатриации выполнялся. Основные затруднения для органов репатриации были в несвоевременной подготовке репатриантов в районах и направлении их в 379-й лагерь. К тому же отсутствие постоянного морского транспорта для вывоза репатриантов из Углегорского, Лесогорского районов и Курильских островов довели дело до того, что репатриацию с этих районов завершили только в 1949 г.

Органы репатриации уже в августе 1948 г. заметили стремление отдельных работников районов и области задержать людей, особенно это касалось крестьян, которых хотели оставить на 1949 год. С просьбой об этом облисполком и обком ВКП(б) обратились в правительство. Молотов не разрешил оставить японцев и предложил местной администрации выполнить постановление правительства и закончить репатриацию японского гражданского населения с Южного Сахалина и Курильских островов в ноябре.

Но не тут-то было. В декабре был расформирован отдел репатриации Дальневосточного военного округа, а на Сахалине остались 4446 человек. Упорство и настойчивость местной администрации становятся понятными, когда узнаешь, что японцам разрешалось брать с собой 100 кг имущества на человека. Дом, скот, орудия труда с собой брать не разрешалось. За всем этим нужно было кому-то присмотреть. Без помощи японского населения здесь было не обойтись. По этой причине было задержано минимально необходимое число японцев. Вторая причина заключалась в том, что из дальних районов не успели вывезти репатриантов. В Углегорском, Лесогорском и Томаринском районах осталось 3261 человек из общего числа оставшихся.

Репатриация последних оставшихся японцев была осуществлена в июне 1949 г. Ими уже особенно никто не занимался, и если бы не обязательства СССР, то они, наверняка, остались бы там жить на более продолжительное время. По постановлению правительства № 2326—905с от 10 июня 1949 г. в Японию с Южного Сахалина было отправлено 4708 японских граждан. После их отправки на острове осталось 943 человека. В их числе 469 человек, пожелавших остаться в Советском Союзе, 187 детей до 16 лет и 287 человек репрессированных японцев, последний из которых должен был освободиться в 1974 г.»[198].

Как видим, депортация японцев с Южного Сахалина прошла куда более мягко и гуманно, чем депортация японцев из Китая, Маньчжурии и Индонезии. По моему мнению, альтернативы депортации японцев у советского правительства во второй половине 1940-х гг. не было и быть не могло.