ернь – непролазная тайга, стремительные горные реки на дне глухих ущелий, смертельно опасные каменные осыпи, дикое зверье – все вставало неодолимой преградой на пути оборванных, изможденных людей, которые упорно продирались в необжитый край, стремясь к ведомой только им цели. Вот еще чуток… перестрадать, перетерпеть, перемучиться, и явится долгожданная, выстраданная награда – сказочная страна Беловодье. Та самая, где извечная мужицкая мечта о вольном житье обращается в явь.
Тонули в реках, разбивались, падая с каменных круч, умирали от голода и, непохороненные, оставались в добычу зверю и птице, а после лишь дождь обмывал да ветер обсушивал бренные косточки. Но были неудержимы в своем порыве – Беловодье манило их.
Разные люди стремились в глухие углы горного Алтая. Были среди них и староверы, и беглые солдаты, но больше всего – горнозаводские рабочие. После того как все Колывано-Воскресенские заводы перешли в ведение Кабинета Ея Императорского Величества, большинство деревень, находившихся неподалеку от заводов, были к ним «приписаны». Иными словами, вчерашние крестьяне обязаны были работать с малолетства и до глубокой старости на казенном производстве. Изо дня в день – тяжкий опасный труд. Под землей, в гиблых шахтах, у плавильных печей, при неимоверной жаре, под постоянным страхом наказания палками и розгами. После пятнадцати – двадцати лет такой работы многие становились инвалидами. «Один из рабочих в Барнауле, – писал очевидец, – должен постоянно наблюдать за плавкою, смотря сквозь небольшое отверстие, чтобы не пропустить того момента, когда серебро, не начиная улетучиваться, уже совершенно расплавляется. В течение сорока лет эту трудную должность занимал один и тот же работник; но, кроме ослепительного серебряного блеска, старик не видел ничего…»
В этих тяжелых условиях и рождалась заветная мечта о Беловодье, где нет ни начальников, ни палок, ни кабалы. Редкий из алтайских мастеровых не пробовал убежать хотя бы один раз, заведомо зная, что если его поймают, то горькую чашу наказаний придется ему выпить до донышка: пойманный беглец, находясь под судом, работал скованным, по приговору суда его прогоняли сквозь строй, после этого он несколько лет сидел в исправительной казарме и вновь работал в кандалах и под стражею. Но на чаше весов стремление к воле перевешивало страх наказания. Иные бегали по пять-шесть раз, а в Салаирском руднике, опять же по свидетельству очевидца, был один старик-мастеровой, который за всю свою жизнь не провинился ни в чем, кроме побегов. Пойманный, избитый, закованный в кандалы, он вновь и вновь бежал при первом же удобном случае. Он вынес наказание за все свои побеги, как рассказывали, страшнее которого и не придумаешь, – 24 000 шпицрутенов.
А до Беловодья доходили лишь самые отчаянные и сильные. Они пробирались через Колывано-Кузнецкую укрепленную линию и селились в долинах рек и горных ущелий. Как говорится, меж двух огней. С одной стороны – государевы крепости и укрепления, с другой – Джунгария, которая в то время терпела сокрушительные поражения от китайских войск. Но спасали глухомань и труднодоступность, потому что в селения «каменщиков» (так стали называть первых русских поселенцев) попасть было чрезвычайно трудно. «Каменщики» занимались рыбной ловлей, охотой, сеяли в небольшом количестве хлеб. Добытую пушнину выменивали как в русских селениях, так и у китайцев. Жили «каменщики» по своему собственному закону и по своему порядку, нигде не записанным, но исполнявшимся беспрекословно.
Если возникала надобность, они собирали общий сход, и приговор этого схода не мог нарушить никто. А если кто нарушал, то наказание следовало незамедлительно: «отступника» крепко привязывали к небольшому плотику и пускали вниз по бурной горной речке… Но самым страшным наказанием, своего рода «высшей мерой», было изгнание из Беловодья и из общества «каменщиков».
Поначалу в селениях были только одни мужчины, затем стали появляться и женщины. Рождались дети, селения «каменщиков» росли. Жизнь кипела.
Но скоро вольной жизни пришел конец. Колывано-Воскресенские заводы, развивая свое производство, все дальше и глубже проникали в горный Алтай в поисках руд. И вот на реке Березовке, это приток реки Бухтармы, было открыто богатое рудное месторождение, которое положило начало самому южному алтайскому руднику – Зыряновскому. Таким образом, государственная власть вплотную придвинулась к «каменщикам», и перед теми встал выбор – либо уходить с насиженного и обжитого места в Китай, либо снова становиться мастеровыми на заводах и рудниках Кабинета. Ни то, ни другое «каменщикам» было не по сердцу. И тогда начались долгие переговоры с властями об условиях принятия «русского подданства». Да, именно так, ни больше ни меньше!
В конце концов правительство Екатерины II, кровно заинтересованное в освоении Южного Алтая и присоединении этих мест к России, пошло на уступку: «каменщики» особым протоколом были приняты в «русское подданство» и на них был наложен ясак в пользу казны, как накладывали его в то время на всех инородцев.
Но мечта о вольном Беловодье не иссякала. Его искали в других местах и зачастую находили там, где удавалось основать поселение, где не было казенного, государственного догляда. И поэтому сибирским чиновникам нередко приходилось обнаруживать селения, которые нигде не значились, их как бы не существовало, но в то же время они были. Писатель Г. А. Мачтет, находившийся в ссылке в Тобольской губернии, свидетельствовал: «И вдруг деревня оказалась „открытой“ (заседателем. – М. Щ.), точно золотая жила, каменный уголь или даже Америка!.. Оказалась открытою с домами, с обывателями, стадами и всеми прочими атрибутами деревни. В ней пекли и варили, умирали и множились, работали и отдыхали, творили все человеческое без денег, без паспортов, без „управ“, без законных властей, без „питейного“. Это было возмутительно и тем не менее несомненно».
Со временем все эти поселения, конечно, были приведены под одну государственную руку, но Беловодье – сказочная, вольная страна – осталось в народной памяти, в легендах и песнях, а позднее – в художественной литературе.