а все четыре стороны разбегались дороги и тропинки от славного града Тобольска. Спешили, пробирались по ним, разведывая новые земли, казаки и служилые люди, после возвращения в Тобольск рассказывали об увиденном или услышанном. Много чудного было в тех рассказах, но особенно заманчиво звучало одно слово – «Лукоморье». Обозначало оно изгибистый морской берег. Толковали бывалые люди, что находится тот берег на севере от Тобольска и попасть туда можно водным путем, по Оби, а для чего попасть – ясно каждому: мягкой рухляди там видимо-невидимо, сама в руки падает.

Не раз приходили охочие люди к тобольским воеводам, предлагая сходить к неведомому Лукоморью. Но воеводы такого разрешения не давали, как не давала его и далекая Москва. По одной простой причине: а вдруг слухи о несметных богатствах окажутся верными. Кинется тогда в Лукоморье весь вольный сибирский люд, и некому станет нести службу, защищать первые сибирские города от набегов немирных соседей.

Но долго так продолжаться не могло. А тут еще донесли в Москву: в Лукоморье, морским путем, давно поморы ходят, хапают пушнину в стране мангазеев и воровски ясак собирают, а иностранные мореходы лоб готовы разбить, лишь бы тоже туда попасть.

Нельзя было медлить. И велено было тогда молодому князю Мирону Шаховскому собираться в дальний поход. Под началом у него было всего лишь сто с небольшим человек. В Березове построили для них несколько кочей и лодок, и весной 1600 года небольшая флотилия двинулась в Лукоморье.

Когда вышли из Оби в Тазовскую губу, то попали в жестокий шторм. Кочи и лодки, построенные неумелыми березовцами, шторм этот не выдержали, и скоро их выбросило на берег. Дальше Мирон Шаховской повел своих людей пешим путем – в Лукоморье. В проводниках у казаков были ненцы. И вот, не доведя русских до реки Пура, проводники исчезли, а вместо них появились другие ненцы, воинственные, пришедшие с Енисея. Они окружили казаков и навязали им жестокий бой. Больше половины русских погибло в этом бою, чудом уцелел раненый Мирон Шаховской, но все-таки сумел вывести оставшихся в живых из окружения и довел-таки их до цели: в устье реки Таза они заложили острог, который навсегда вошел в сибирскую историю под славным именем – Мангазея.

В Тобольске же об этом ничего не знали, считали, что Мирон Шаховской и казаки его бесследно сгинули, и по приказу Москвы собирали новый поход. Ровно через год, весной 1601 года, новая сотня казаков отправилась из Тобольска в путь. Во главе казаков стояли князь Василий Мосальский-Рубец и Лука Пушкин. Прошлых ошибок на этот раз не повторили. Корабли были построены на совесть, оснащены пушками и загружены порохом, свинцом, хлебом.

Шли вдоль Тазовской губы, искали следы Мирона Шаховского. Но следов не было. Окончательно уверились, что молодой князь погиб. Но когда вошли в устье реки Таза, то увидели новый острог, славную Мангазею. Мирон Шаховской сдал дела прибывшим Рубцу и Пушкину, а сам отправился в Москву. Отправился не с пустыми руками, он вез мангазейские меха, которые очень скоро станут желанными во всех столицах мира.

А в Мангазее тем временем жизнь кипела вовсю. Соболя здесь было несметное количество – казаки палками били. Торговля шла бойкая, горячая. А из-за Камня тем временем, прослышав про сказочную страну, пробирались все новые люди. Шли и морем, да не только свои, русские, но и иноземцы. Всем хотелось отломить хоть кусочек от великого мангазейского богатства. Казаки-грамотеи провели в тундре перепись ненцев, и те обязаны были отныне платить ясак в государеву казну.

Росла Мангазея как в сказке, не по дням, а по часам. И по прошествии немногих лет стала крепким торговым городом, в котором были две церкви, съезжая изба, склады, таможня и множество лавок. По сто тысяч соболиных шкурок в год проходило через мангазейские торги.

Спешили сюда купцы из Центральной России. Знали, что не будут в накладе, что в Мангазее можно разбогатеть быстро и без особых хлопот. Был среди купцов и один ярославец, а при нем – приказчик Василий, юноша тихий и добрый. Купец, добравшись до Мангазеи и ошалев от привалившего богатства, ударился во все тяжкие. Бражничал, привозил северных девок из тундры, а когда они ему надоедали, выгонял их. Василий, глядя на такое житье хозяина, скорбел душой и однажды не удержался, высказал купцу упреки. А тот испугался. Нет, не упреков, а иного: вдруг да по возвращении приказчик расскажет о хозяйской жизни в Мангазее? И тогда пошел купец на великую подлость. Объявил, что приказчик Василий обворовал его. Доставили несчастного в съезжую избу, где дознание проводили сам Мосальский-Рубец и помощник его Лука Пушкин. Запытали юношу до смерти.

Позднее тело его было найдено нетленным и перенесено в 1670 году в Туруханский монастырь. Василий Мангазейский стал первым сибирским святым. Бывший енисейский губернатор Пестов позднее вспоминал: «В 1827 году в монастыре мощи Василия Мангазейского лежали в церкви не открыто и не наверху; впрочем, благоговейные люди в Енисейске, Туруханске и самом Красноярске имеют иконы с ликом сего мученика, изображающие юношу лет в 19, в одной только белой рубашке, а на боку иконы изображено его мучение при купце и воеводе, его мучителях…»

Яркой, шумной была судьба Мангазеи, но недолгой. В 1616 году новый тобольский воевода князь Иван Куракин решил навести порядок в златокипящей, потому как много пушнины, минуя таможню и государеву казну, уплывало на сторону, наглели иноземцы, да и вообще слишком много вольностей было. Морской путь закрыли, ограничили частную инициативу, отобрали в казну торговлю вином. Торговым людям, привыкшим к вольности, новшества эти не понравились, и они стали стороной обходить Мангазею, устремляясь дальше на Енисей. Мангазея начала понемногу затихать, а тут еще нагрянул пожар. Вот что сообщал царю Михаилу в 1623 году мангазеец Мартын Бехтеяров: «В нынешнем году, Государь, волею Божьей половина города выгорела дотла, а из остальной половины ползут тараканы в поле. И видно быть и на той половине гневу Божьему, и долго ли коротко ли и той половине горети, что и от старых людей примечено. А того для не велено ли будет и остальную половину зажечь, выбрав пожитки, дабы не загорелся град не вовремя и не погорела бы у людишек худобишка, да и твоей, пресветлейшего Государя казне не было бы убытка».

Но Мангазее суждено было простоять еще несколько десятилетий, пока она окончательно не захирела и острог не был перенесен на новое место – к Туруханску.

Время стерло следы златокипящего города: исчезли сторожевые башни, стены, утварь, копья, ружья, но навечно осталось в сибирской истории это звенящее, вольное имя – Мангазея.