рад же Сибирь оставиша пуст…» – так гласила летопись о том времени, когда уцелевшие ермаковцы, а следом за ними и воевода Иван Мансуров вынуждены были вернуться на родину.

Но свято место, как говорят в народе, пусто не бывает.

Сначала городом овладел сын Кучума Алей, пришедший сюда вместе со своими людьми. Властвовать ему, однако, над городом и над ближайшими татарскими селениями довелось недолго. Вскоре к столице Сибирского царства подступил с войском Сеид-Ахмат, или, как его звали местные татары, Сейдяк, сын сверженного в свое время Кучумом князя Бекбулата.

Властителем Сейдяк был жестоким и горделивым. Утвердившись в главной ставке татарских ханов, он считал, что с русскими пришельцами навсегда покончено.

Но он ошибался.

Из-за Камня шел новый отряд отважных землепроходцев. Летом 1586 года отряд прибыл к реке Туре и неподалеку от старой татарской столицы заложил острог, который получил имя Тюмень и которому суждено было стать первым городом в Сибири, заложенным русскими служилыми людьми.

Новоприбывшие не торопились, не пытались устремиться с ходу вглубь Сибирской земли. Они обустраивали острог, налаживали свою жизнь, распространяли русскую власть на окрестных инородцев, живших по рекам Тура, Пымша, Исеть, Тавда и Тобол.

Через год, по весне, в Тюмень прибыло новое московское войско в пятьсот человек. На этот раз были исправлены все прошлые ошибки и шли служилые люди не только с оружием и боевым запасом, но и с мастеровым инструментом, со всем тем, что необходимо для долгой жизни в дальнем краю. Получен был приказ, который касался, в первую очередь, письменного головы Данилы Чулкова. Велено ему было отправиться в устье реки Тобол и основать там новый город. С этого приказа открывалась особая страница в освоении Сибири: не просто завоевывать новые земли, а строиться и обживаться на них, возводя посреди огромных пространств острова русской жизни.

Умный и дальновидный Данила Чулков все это прекрасно понимал. Доброе дело – владеть саблей и пищалью, но еще доблестней – иметь государственный ум. Не откладывая дело исполнения приказа в долгий ящик, расторопный голова принялся деятельно готовиться к походу. Звонко и весело застучали топоры, и скоро – не успели глазом моргнуть! – на воде закачались важные и горделивые струги, срубленные из крепкого сибирского леса.

Помолясь по христианскому обычаю перед дальней дорогой, служилые люди заняли свои места на стругах и отправились в устье реки Тобол. Плыли они мимо татарских деревень, но никакого зла им не чинили – такой расчет был у Данилы Чулкова: меньше полагаться на силу оружия, а больше – на слово да на изворотливую сметку.

На правом берегу Иртыша – там, где он сливается с Тоболом, – струги пристали к берегу возле высокой горы, которая отстояла совсем недалеко от города под названием Сибирь.

Татары, конечно, следили за русскими, гадали – что будут дальше делать пришельцы, куда пойдут? И ожидали, наверное, что Чулков после недолгого привала и отдыха двинется приступом на город.

Но татары ошиблись, а затем, глядя на действия русских, и до крайности изумились.

Служилые люди вытащили свои крепкие, ладные струги на берег и… начали их разламывать, разбирать по доске и по бревнышку. Чудеса, да и только! Неужели они последнего умишка лишились?

А русские между тем подхватывали доски и бревна и тащили их, словно муравьи, на гору, на самую ее вершину. И вот… Возник, как по волшебству, острый частокол, огородивший место будущего острога, будущего города, будущей столицы Сибири на многие годы.

Тобольск… По-татарски это имя звучало как «город многолетних трав с розоватыми, желтоватыми и белыми цветами».

За крепкой оградой, так же сноровисто и быстро, срубили служилые люди воеводский дом, в котором поселился Данила Чулков, амбары, вырыли землянки и сразу же начали строить, все из тех же струговых досок и бревен, церковь во имя Живоначальной Троицы. По прошествии времени по имени храма и гора стала называться Троицкой. Сохранилось предание, что в новую церковь внесены были иконы, которые принадлежали когда-то походной часовне Ермака. И специально для храма же прислан был подарок от царя Федора Иоанновича – образ Спаса и образ Божией Матери Одигитрии.

Воеводы Мясной и Сукин, прибывшие в Тобольск, дабы все увидеть на месте своими глазами, спрашивали у Данилы Чулкова – когда он думает идти приступом на город Сибирь, чтобы изгнать оттуда Сейдяка? Военные люди, они и думали по-военному. Но Данила Чулков сражаться с противником не спешил, не хотел он понапрасну проливать ни русскую, ни татарскую кровь, хотя Сейдяк то и дело давал повод к военному столкновению: стоило одиночному казаку попасть в руки его воинов за городской оградой – смерть ему была уготована скорая. Но Чулков терпел, вынашивая свой способ наказать Сейдяка.

И удобный момент настал.

В гости к Сейдяку прибыл султан казахской орды Уразмухамед. К ним присоединился Карача, тот самый, который погубил Ивана Кольцо. Все вместе они отправились якобы на соколиную охоту, а на самом деле – на разведку под стены нового русского города. Сопровождало их большое конное войско.

Данила Чулков, увидев с городской стены вождей и их воинов, решился осуществить свой давний замысел. Он выслал за ворота послов и наказал им пригласить Сейдяка, Уразмухамеда и Карачу в гости, на пир и мирную беседу. Поначалу вожди заколебались, но после приняли приглашение – вело их желание вблизи посмотреть на город, а увиденное, надеялись они, пригодится во время будущего штурма.

По уговору въехала в Тобольск вместе с вождями лишь небольшая часть татарского войска, другая же часть осталась под стенами.

Начался пир.

А затем… «…Сказали воеводы князьям так: „У нас в Московском государстве имеется обычай: к концу обеда, когда встают из-за стола, поднимается заздравная чаша прежде всего за долголетие Государя и Великого Князя всея России Федора Ивановича, потом за князей, за бояр и за остальных, кто за чье здоровье захочет выпить, за то и пьют. Вот так и мы сейчас сделаем…“»

Но когда князь Сейдяк принял чашу от Данилы Чулкова и стал пить, он поперхнулся и закашлялся. «То Бог, – говорит летопись, – обличал… злое намерение». А раз так – грянула расправа. Одни казаки бросились вязать гостей, другие же, выйдя за городские стены, напали на оставшихся воинов и обратили их в бегство. Страх их был настолько велик, что они, убегая, даже не попытались закрепиться в городе Сибири: «…и тыи избегоша из града, и никто же остася во граде». Кучумовская Сибирь окончательно и навсегда была порушена, пришла в запустение, и отныне стали хозяйничать в ней только прожорливые вороны.

Победа была полная. Но омрачилась она гибелью славного атамана Матвея Мещеряка, который вернулся к этому времени из Москвы в Сибирь. Последний сподвижник Ермака пал в бою, как настоящий воин, как пали до этого в Сибирской земле и другие его товарищи. Дорогой ценой платили русские за новые земли.

А что же сталось с князем Сейдяком?

Традиция московских государей не была нарушена. «…Послал воевода Данила Чулков Сейдяка, Султана (т. е. Уразмухамеда) и Карачу к Государю в Москву». В Москве пленников принял Борис Годунов, беседовал с ними, любезно утешал, а далее судьбу их решил согласно царскому указу, в коем говорилось: «И повеле их Государь крестити, и указал им корм и вотчины на прожив».

Через сто лет сибирский историк Семен Ремезов писал в своей летописи: «Есть же род тот и днесь…»

Точно так же можно сказать и о главном детище жизни письменного головы Данилы Чулкова, потому как славный град Тобольск стоит и здравствует на сибирской земле по сей день.