Советская историография всегда проявляла интерес к древнейшим классовым обществам европейского Средиземноморья. Дешифровка линейного письма «Б» и включение в научный оборот большой группы анатолийских эпиграфических источников способствовали обращению советских исследователей к сложным вопросам общественного и политического развития народов Эгеиды и Анатолии в III–II тысячелетиях до н. э. Однако по истории древнейшего классового общества Апеннинского полуострова до римской эпохи имеются лишь две-три работы, авторы которых ставили своей целью изучение общественных отношений у этрусков. При этом их выводы в свете возросшего объема материала нуждаются в частичном или полном пересмотре.

Проблема матриархата. Первые попытки охарактеризовать общественные отношения у этрусков опирались на данные античной традиции и на очень ограниченное количество надписей. На основании римских преданий о царице Танаквиль швейцарский ученый И. Бахофен пришел к выводу, что этруски были типичным народом Востока, принесшим на Запад свои мифы о великих богинях-матерях [113, с. 92]. Как полагал И. Бахофен, эти мифы отражают то общественное состояние, в котором женщине принадлежала решающая роль со всеми вытекающими социальными и правовыми последствиями.

Опираясь на свидетельство Геродота о передаче у ликийцев имен по материнской линии [Herod. I, 173], И. Бахофен пришел к выводу о наличии у этрусков бесспорных следов материнского права. Развивая этот тезис в другой работе, он рассмотрел 50 латинских надписей из Этрурии и распределил их на группы: 1) надписи с упоминанием имени матери; 2) надписи с упоминанием имени матери и отца. Первую группу надписей он считал более древней и чисто этрусской, вторую – более поздней, испытавшей влияние римской патриархальной системы родства [114, с. 282 и сл.]. Сам И. Бахофен придавал этрусскому материалу в своей концепции матриархата большое значение, так как он, на его взгляд, служил документальным подтверждением реальности постулируемой древнейшей системы отношений между полами.

Тезис об этрусском матриархате господствовал в науке в начале XX в. В его пользу приводились доводы из области этрусской эпиграфики, понимание которой, как мы теперь знаем, находилось на невысоком уровне. А. Торп, приняв предложенное А. Корссеном ошибочное значение этрусского слова etera в значении «второй сын», истолковал все этрусские надписи с упоминанием etera, этих мнимых «вторых сыновей», в качестве свидетельства их принадлежности к материнскому роду и довода в пользу этрусского матриархата [360]. Считая этрусский матриархат исторической реальностью, И. Биндер построил гипотезу о том, что в конфликте между патрициями и плебеями главную роль играла противоположность патриархальных и матриархальных начал [126, с. 409 и сл.].

Мнение о господстве у этрусков матрилинейного счета родства можно встретить и в более поздних работах. Г. Мюлештейн утверждал, что «этруски были организованы по материнскому праву во все времена своего исторического существования» [60, с. 52]. Дж. Томсон считал наличие матриархата у этрусков общепризнанным фактом [84, с. 95, 137–138, 157–158]. Р. Энкинг, отрицая этрусскую гинекократию, говорила о «женственности» всей этрусской культуры [180, с. 6 и сл.].

Еще в начале XX в. некоторые ученые высказывали сомнение в том, что дети у этрусков сохраняли в своем имени метронимик. Но только в середине XX в. проверили тезис И. Бахофена о материнском счете родства на эпиграфическом материале. В распоряжении автора матриархальной теории было, как мы помним, 50 латинских надписей. Немецкий этрусколог Ф. Слотти оперировал почти 6 тыс. этрусских эпитафий, в которых имелись сведения о родственных отношениях покойных [341, с. 262 и сл.]. Из них только 33 надписи содержали полную ономастическую формулу с именами отца и матери умершего, при этом имя отца неизменно стояло на первом месте. Примечательно, что надписи с именем матери относились не к начальному периоду существования этрусского народа, а к периоду его упадка, т. е. к III или даже ко II в. до н. э. В ходе изучения ликийских надписей выяснилось, что и у ликийцев не было матрилинейного счета родства [370, с. 63]. Таким образом, в исторически обозримое время материнского права не было ни в Этрурии, ни в Малой Азии, которую И. Бахофен считал родиной этрусков.

В наше время уже не существует проблемы этрусского матриархата, как и ряда других проблем, которые волновали исследователей в те годы, когда об этрусках можно было судить на основании одних греко-римских литературных источников или немногочисленных и понимаемых значительно хуже, чем в наши дни, этрусских текстов. Этрусская государственная организация, как нам это станет ясно из последующих частей этой главы, несовместима с гинекократией.

Вне вопроса об этрусском матриархате остаются сведения и греческих авторов о распущенности этрусских женщин. Афиней со ссылкой на XIII книгу Феопомпа сообщает: «У тирренов женщины общие… Они часто появляются голыми с мужчинами и между собой. Они обедают не только со своими мужьями, но с первыми попавшимися, и тогда удовлетворяют свою плоть. Тиррены воспитывают детей, появляющихся на свет, не зная, кто их отец» [Athen. XV, 700].

Анализируя эти и другие сведения греков о распущенности этрусских женщин, Ж. Эргон сопоставил их с изображениями пиров на погребальных фресках [224, с. 95 и сл.]. Ни в одном случае матрона не изображалась обнаженной, без одежды нарисованы лишь юноши-слуги. О том, что этруски знали своих отцов, свидетельствуют погребальные надписи с указанием родословной. Сведения греков о распущенности этрусских женщин Ж. Эргон справедливо объясняет тем, что последние пользовались большей свободой, чем греческие женщины, и это воспринималось людьми, не понимавшими этрусского мира, как признак распущенности.

Свободное положение этрусской женщины в семье является показателем более высокого уровня общественно-экономических отношений у этрусков, чем у римлян. Оно говорит о большей развитости общества, прошедшего значительный исторический путь.

В свое время и римская женщина, полностью подчиненная власти главы семьи, достигнет такой же свободы, что вызовет у консервативно настроенных римлян яростную реакцию. Чем развитее общество, тем большей свободой пользуется в нем женщина.

Известное, но все же второстепенное воздействие на положение женщины оказывают традиции в отношениях между полами, религиозные пережитки. Этрусская царица, судя по роли Танаквиль в приобретении царской власти Тарквинием Древним и сакральным запретам в отношении супруги римского «царя жертвоприношений», занимала положение заместительницы богини-матери – подательницы и покровительницы священной царской власти. Но вряд ли эта концепция воспринималась в обычных семьях во всей ее полноте.

Этрусский город-государство. Надписи, на основании которых Ф. Слотти доказал ошибочность матрилинейной системы родства, содержат также и сведения о городе-государстве как социальном и политическом феномене у этрусков. Давая общую оценку этому материалу, надо заметить, что речь идет о кратких и поэтому понятных нам надписях, указывающих на тот или иной предмет или участок земли, принадлежащий городу. Тексты дают также сведения о принадлежности покойного к какой-либо общественной группе, о занятии им определенной должности.

Впервые этот материал проработал В. Дееке, отобравший 21 этрусское слово, как ему казалось, имеющее отношение к титулатуре должностных лиц [162]. Как считал В. Дееке, во главе этрусской магистратуры стоял cepen tuthiu. Теперь установлено, что cepen – это жреческий титул. Из других выделенных В. Дееке титулов к этрусской магистратуре (светской и жреческой) имеют отношение лишь zilath (zilx, zilc), maru, purth. При этом, исходя из ошибочных латинских соответствий, немецкий этрусколог определил zilath как «судья», а purth – как «председатель суда».

А. Торп в своем исследовании этрусской магистратуры выдвинул гипотезу о том, что слова с основой zil означают разных должностных лиц, а саму основу этимологизировал в значении «честь» [258].

Ближе всего из исследователей начала XX в. подошел к правильному решению вопроса об этрусской магистратуре А. Розенберг, увидевший в ней, «возможно, важнейший источник для понимания древнеиталийского государства» [331, с. 51]. А. Розенберг указал также на ошибочность большинства выделенных В. Дееке титулов должностных лиц. Он считал, что только три этрусских термина – zilath (zilx, zilc), maru, purth – означают магистратуру. Слово mexl, которое ранее принимали за титул, А. Розенберг перевел как «союз». Вслед за А. Торпом А. Розенберг считал, что zilath – это главное должностное лицо этрусского союза, а zilc – должностное лицо города.

Вопрос о специфике этрусского государства в работе А. Розенберга и его предшественников не ставился. Эта проблема возникла позднее, когда наряду с данными этрусской эпиграфики о должностных лицах появились как эпиграфические, так и археологические данные об этрусских городах, считавшихся до конца 1950-х годов terra incognita.

Мнения исследователей о характере этрусского государства разделились. Одни ученые видели в нем нечто совершенно отличное от греческого полиса и римской civitas [223, с. 65; 80, с. 12]. Доводы этих исследователей таковы: этрусский город не был полисом, поскольку в нем не было организации граждан. М. Паллоттино как будто придерживается другого мнения, но он его не аргументирует [285, с. 114].

К иному выводу приходит Г. Рикс, опирающийся на анализ ономастической формулы в надписях Северной Этрурии, преимущественно Перузии [328]. Г. Рикс установил существование гражданства в этрусских государствах, которое к середине II в. до н. э. передавалось лицам с чисто италийским преноменом – сае (Gaius), tite (Titus). О принадлежности к гражданам этрусского города италика или умбра говорило наличие этрусского гентилиция с типичным окончанием – na: verena, satna и др. Г. Рикс предположил, что распространение гражданских прав на италиков – результат земельной реформы, давшей «крепостным» италикам свободу и землю.

Хотя в некоторых своих частях концепция Г. Рикса может вызвать возражения, его вывод о том, что наличие ономастической формулы из трех частей – «показатель принадлежности лица к числу свободных граждан того или иного государства» [328, с. 350], является безупречным. Он подтверждается известными нам формулами имен должностных лиц, которые, естественно, выбирались из числа свободных граждан.

После работы Г. Рикса мнение об этрусском государстве как полисе становится преобладающим. Г. Скаллард уверен, что «политическая жизнь этрусков, подобно жизни греков, основывается на городе-государстве как независимой и автономной единице» [338, с. 221]. А. Пфиффиг, выступая против употребления в современных работах термина «Этрурия», пишет: «То, что античные авторы называли “Этрурией”, было неопределенное, более религиозное и культурное, чем политическое обозначение союза полисов-государств, во главе которых в древнейшую эпоху стояли цари (lucumones), а позднее – патрицианские магистраты» [304, с. 1]. Проблема кризиса этрусского полиса в связи с социально-экономическими сдвигами в Западном Средиземноморье затронута в содержательной статье М. Торелли, посвященной проблеме греко-этрусских отношений [354, с. 823 и сл.]. Работа, в которой были бы освещены все аспекты этрусского полиса в теоретическом плане, нам неизвестна.

Этрусские полисы в Средней Италии около 400 г. до н. э.

Остановимся прежде всего на относящейся к этрусскому полису терминологии. Греческие и латинские авторы терминологически не выделяли этрусские города-государства из греческих или каких-либо других. Дионисий Галикарнасский приводит мнение авторов, называющих Рим «Tyrrhenis polis» [Dion. Hal. I, 29, 2]. Сам он к нему не присоединяется, но его смущает не обозначение Рима «полисом», а то, что он был «этрусским полисом». Но делать какие-либо выводы из произведений таких авторов, как Дионисий Галикарнасский, которые не ставили своей целью изучение социально-политической терминологии, было бы неосторожным. К счастью, мы имеем в своем распоряжении этрусскую эпиграфику и можем выделить термины, относящиеся к сфере общинной и городской жизни.

В ходе исследования этрусских текстов были отобраны слова с основой spur: spural (генитив от *spura) («города»), spurethi («в городе»), spureni (аккузатив от *spura) («город»), spurestres («гражданство») [304, с. 302 и сл.]. Частое употребление слова spura доказывает развитость государственных отношений, а слово spurestre – существование гражданского коллектива.

Слово *spura семантически родственно греческому polis, но не является заимствованием из греческого. Это слово древнейшей индоевропейской лексики и, поскольку оно не имеет параллелей в индоевропейских языках Италии, скорее всего восходит к пеласгийскому компоненту этрусского языка. В архаической Греции наряду с термином polis существовал его синоним astu [1, с. 32 и сл.]. В этрусской лексике также кроме *spura имелся один или несколько терминов для обозначения гражданской общины. Прежде всего это слово tuthi в значении «государство», «община». В надписи А из Пирги это слово имеется в обозначении титулатуры Тефария Велианы, который в параллельном финикийском тексте назван «царствующим над Кишри» [TLE 874]. В финикийском тексте дано название государства Кишри (Цере), а в этрусском тексте фигурирует просто tuthi, поскольку этрускам ясно, о каком государстве идет речь.

А. Пфиффиг считает слово tuthi заимствованием из языка умбров [304, с. 305]. С этим трудно согласиться, так как tuthi обнаруживает близость с основой teut, известной уже Гомеру как пеласгийская (см. гл. I). Очевидно, и tuthi – слово пеласгийской лексики, родственное соответствующим терминам в индоевропейских языках Италии. Пеласгийское происхождение слов *spura, thuthi подкрепляет нашу уверенность в том, что до появления тирренов главную роль в процессе формирования государства играли пеласги.

Так же как и в любом античном полисе, политическим, экономическим и административным центром этрусского государства был город, что дает основание называть его городом-государством. Г. Кошеленко выступает против отождествления полиса с городом-государством на основании того, что в полис входило несколько городов, например в афинском полисе Афины и Пирей [44, с. 5 и сл.]. Однако первоначально Пирей не был самостоятельным городом, а только лишь портом Афин. Этрусские полисы, так же как и Афины, имели свои порты; например, полис Цере располагал портом Пирги, полис Тарквиний – портом Грависки. Но эти порты входили в полис, и их свободные граждане были гражданами Цере. Это явствует из рассмотренной нами финикийско-этрусской билингвы из Пирги, согласно которой глава государства Цере Тефарий Велиана сооружает храмовое помещение на территории Пирги. Это было бы невозможно, если бы Пирги был самостоятельным городом.

В римской исторической литературе этрусские государства фигурируют под названием главного города. Под «тарквинийцами», «церитами», «вольсинийцами» римляне понимали граждан всего полиса, в том числе и свободных обитателей расположенных на их территории портов. Вергилий, копируя греческие литературные приемы, создает «Каталог кораблей», присланных этрусскими государствами [64, с. 142 и сл.]. Примечательно, что воины некоторых этрусских городов и местностей составляли объединенные отряды: Клузия и Козы, Популонии и Ильвы, Цере и Пирги. Это означает, что Ильва относилась к полису Популония, порт Коза – к полису Клузий, порт Пирги – к полису Цере.

Этрусские города-государства представляли экономическое целое, хотя и отличались по характеру своей экономики. В экономической жизни Популонии главную роль играли добыча и обработка металлов, а в Цере – ремесло и торговля. В то же время в других полисах, например в Клузии, основной сферой занятий граждан было сельское хозяйство. Противоречия между интересами земельных собственников, с одной стороны, и владельцами кораблей и ремесленных мастерских, с другой, нередко выливались в конфликты между отдельными полисами. В конфликтах с греческими колонистами запада чаще всего упоминается город Цере, что свидетельствует о торгово-ремесленной направленности его экономики.

Этрусский полис занимал сравнительно небольшую территорию, т. е. удовлетворял требованию Аристотеля о «легкой обозримости» полиса. Точные границы этрусских полисов неизвестны, но эпиграфические находки могут внести в этот вопрос полную ясность. Об автаркии этрусских полисов говорят рассмотренные нами выше сведения о локальных алфавитах.

Судя по дошедшим до нас преданиям, граждане архаического этрусского полиса могли являться в город, если они там не жили, на аудиенцию, которую раз в девять дней давал на площади царь.

С падением в этрусских полисах царской власти граждане должны были являться в город для участия в выборах должностных лиц. О том, как это происходило, мы можем судить лишь по римским аналогиям, относящимся ко времени правления в Риме царей этрусского происхождения. Центуриатная реформа Сервия Туллия в Риме, видимо, предшествовала политическим преобразованиям в других этрусских городах-государствах. Это более или менее очевидно из сходства организации этрусских полисов и Рима (см. гл. II).

Вопрос о структуре этрусского полиса – сложная и запутанная проблема главным образом из-за отсутствия этрусской историко-литературной традиции. Практически единственным прямым свидетельством о структуре этрусского города-государства служит краткая характеристика Вергилием своей родины Мантуи:

Этот отрывок потребовал разъяснений еще в древности. Особенно сложным для нашего понимания, как это казалось и античным комментаторам, было выражение gens ille triplex, populi sub gente quaterni, которое мы перевели: «Рода имеешь ты три, по четыре племени в каждом». Сервий, комментатор Вергилия, понимал эти слова так: «Дело в том, что в Мантуе народ был разделен на три трибы; каждая из них, в свою очередь, делилась на четыре курии, во главе каждой стояло по лукумону, каковых, насколько известно, в Тусции было двенадцать. Между ними были поделены как бы наместничества всей Тусции, но из всех народов первенством обладал народ Мантуи, отсюда у поэта ipsa caput populis» [Serv. Aen. X, 202].

К сожалению, комментарии Сервия не дают ответа на все вопросы, возникающие при чтении Вергилия, а, в свою очередь, сами вызывают недоумения. Вергилиево gens Сервий трактует как triba, a populus – как curia. Но что следует понимать под тремя трибунами в этрусской колонии Мантуя? По предположению Ф. Альтгейма, три трибы Мантуи – это три этноса – этруски, умбры, греки [111, с. 151]. В пользу такого мнения говорят слова Вергилия, в которых подчеркивается главенство этрусков Мантуи над «родами» и «племенами»: «Ты же сама их глава, сильная кровью этрусской». Это понимание подтверждается римской параллелью: в Риме, основанном по «этрусскому ритуалу», также имелись три трибы, состоявшие из различных этносов, при этом, как считали уже в древности, названия триб – Tities, Ramnes, Luceres – были этрусского происхождения [Varr. L.L. V, 55]. Связь названий трех триб с тремя этносами – латинами, сабинами и этрусками – является проблематичной в той же мере, как и расшифровка Ф. Альтгеймом «трех триб» Мантуи. Однако этрусское происхождение всей этой системы видно из того, что Рим, так же как и Мантуя, считался городом, основанным этрусками по «этрусскому ритуалу», и носил этрусское название.

Еще сложнее выяснить, что Сервий понимает под курией. Согласно его объяснению, во главе каждой курии стоял лукумон, и каждый из них управлял частью всей Тусции. «Вся Тусция» – явная ошибка комментатора. Речь может идти о Паданском двенадцатиградье. Но устранение этой ошибки и замена «всей Тусции» двенадцатиградьем Северной Италии не объясняют сущности такого рода территориального деления.

Как всегда в подобных спорных случаях, следует выяснить, нет ли параллелей подобной системе в самой Италии и за ее пределами. В Италии принцип троичности территориального деления применялся в Риме, первоначальное население которого составляло три трибы – Рамнов, Тициев и Луцеров. Наряду с этим существовало тридцатичастное деление. Так, Латинский союз, представлявший собой объединение латинов, состоял из 30 государств [Plin. N.Н. III, 63]. Примечательно, что введение этого деления связывается с появлением в Италии беглеца из Малой Азии Энея. Именно ему боги дали знамение – белую свинью, принесшую 30 поросят, как бы предвещавших 30 будущих городов [Verg. Aen. VIII, 44 и сл., 81–83].

Деление народа на 30 частей, а племени – на три части в древности рассматривали как волю богов и их установление. Но, судя по тем данным, которые мы приведем ниже, установления эти нельзя приписывать тем богам, которых почитали местные племена Италии. Они были выработаны в странах Восточного Средиземноморья и рассматривались там как законопорядок великих богинь и богов, покровителей царской власти.

Хеттские мифы, объясняющие возникновение неситского государства, используют мотив рождения 30 отпрысков, с той лишь разницей, что «царица города Канеса родила в течение одного года 30 сыновей и так себя спросила: “Неужели я их для того родила, чтобы они исчезли?”» Далее рассказывается о том, как царица устлала ящик, положила в него своих сыновей и опустила в Реку. Река же понесла их в страну Цалпува. Но боги взяли из моря сыновей и воспитали их [22, с. 13].

Необычайное рождение, опускание младенцев в Реку и воспитание их богами – все это черты восточных легенд о рождении будущих основателей городов или пророков. Нам они известны по преданиям о Саргоне Аккадском и Моисее. И хотя хеттский миф не говорит, что спасенные и воспитанные богами младенцы стали царями 30 братских городов, это выясняется из других переднеазиатских легенд, в которых присутствует то же число 30.

Этрусская колонизация в Италии

В Ветхом Завете рассказывается о некоем Иаире, судье из Галаада: «У него было 30 сыновей, ездивших на 30 молодых ослах, и 30 городов было у них» [Судей X, 3].

Перед нами деление на 3 (30), возникшее в глубокой древности. Судя по Ветхому Завету, оно относится к периоду, предшествующему образованию государства, следовательно, речь может идти пока еще о родо-племенном делении общества. Но в складывающемся государстве продолжали функционировать трибы, филы, курии, фратрии, наполняясь новым содержанием. Объединение трибами граждан различного этнического происхождения, как это было в Мантуе, свидетельствует о разрушении древней системы племен и курий при сохранении деления на 3 (30). Следующий шаг заключался в превращении триб в территориальные единицы.

Рассмотренные нами легенды характеризуют формы преобразования родового общества, но применительно к Италии они указывают на ту роль, которую сыграли в переходе от родовой организации к государству этруски.

Этрусское двенадцатиградье. Территория этрусского полиса, на которой находились главный город, подчиненные ему небольшие города и земледельческие поселения, была в большинстве случаев невелика. В пределах Этрурии, между Тибром и Арно, располагались, согласно античной традиции, 12 полисов.

Экономические связи, общие задачи правящих слоев этих полисов в отношении разрешения частых социальных конфликтов способствовали объединению полисов в союзы.

Вероятно, в тех же книгах этрусской дисциплины, в которых имелись правила основания городов, были и указания на принципы их объединения. Неслучайно слушателями Тага традиция называет лукумонов, а не одного Лукумона из города Тарквинии, в окрестностях которого, как считали, был выкопан из земли этот сын Гения [Cic. Div. II, 50]. В образе легендарного Тага как бы объединились черты афинских героев и политических деятелей Тезея и Драконта, живших также в период формирования полисов. Таг был преобразователем общественной жизни и автором писаных законов.

Римские и греческие писатели I в. до н. э., опиравшиеся на анналистическую традицию, говорят о трех двенадцатиградьях: древнейшем, между реками Тибр и Арно, и двух более поздних – в Северной Италии и Кампании. Из этого же источника мы черпаем сведения о составе двенадцатиградья и его функционировании. Один из его городов был столицей, а его царь выбирался главой союза городов с особой почетной властью и с соответствующими инсигниями. Характер его власти, однако, не совсем ясен. Судя по походу Порсенны на Рим, в обязанности главы двенадцатиградья входило военное руководство ополчением всех городов. Однако решение о такой акции мог принять лишь совет представителей входящих в двенадцатиградье государств. Согласно Ливию, такой совет имел своей резиденцией город Вольсинии. У храма Вольтумны происходило совещание principes и одновременно устраивались весенняя ярмарка и общенародные игры [Liv. IV, 25, 7; V, 1, 5; VI, 2, 2; X, 16]. Решения совещания носили характер рекомендаций, а не приказов. Некоторые города-государства могли не участвовать в общих акциях [Liv. IX, 32, 1].

Раскрыть характер этрусского двенадцатиградья помогут исторические параллели. Сходную организацию мы встречаем в Малой Азии, а также в ряде других восточных регионов. Союз 12 городов Панионий существовал в Малой Азии, его связующим началом был культ Посейдона Геликония на горе Микале, близ Приены [Herod. 1, 148; Strab. XIV, 1, 12; Plin. N.Н. V, 135]. Хотя возникновение Паниония современная наука относит к 700–680 гг. до н. э. [364, с. 64], культ Посейдона на Микале был, видимо, известен еще Гомеру [Нот. Il. II, 869]. Согласно преданию, первым совместным мероприятием ионийского двенадцатиградья было нападение на Мелиту, заносчивости которой они не могли вынести [Vitr. IV, 1]. Под Мелитой надо понимать карийский город Мелию, известный Гекатею Милетскому [FHG I, Hec. frg. 336]. Карийские и фригийские, во всяком случае, негреческие названия носили десять из двенадцати ионийских городов. Поэтому мнение У. Виламовиц-Меллендорфа, что Мелия первоначально была греческой деревней, название которой образовалось от ионийского слова melia («ясень»), неубедительно [378, с. 134]. Мелия была, вероятно, древнейшим центром картийско-фригийского двенадцатиградья, включавшего появившиеся позднее ионийские города. Для нас важно подчеркнуть, что двенадцатиградье в Малой Азии было древнее греческой (ионийской) колонизации и восходит к выработанным еще до нее представлениям о параллелизме между общественно-религиозными учреждениями людей и небесным порядком.

Не менее значимым было число 12 и в истории Древней Палестины: это 12 племен Израиля [Бытие XLIX], измаилитов [Бытие XVII, 20], арамейцев [Бытие XXII, 20–24], эдомитов ([Бытие XXXVI, 10–14]. Царь Соломон поставил над всем Израилем 12 должностных лиц, которые заботились о нем и его доме [III книга Царств IV, 1 и сл.]. Таким образом, Соломон, подобно Тезею в Аттике и гомеровскому Алкиною, был «великим тринадцатым».

Знакомство с некоторыми восточными союзами 12 племен (или городов) обнаруживает Гомер, дающий описания избрания народом феаков 12 блестящих священных басилеев во главе с Алкиноем [Hom. Od. VIII, 309 и сл.]. Такую же двенадцатичленную организацию имел, согласно Страбону, древнейший союз пеласгийских городов Аттики при царе Кекропсе, пока Тезей путем синойкизма не объединил их в Афины [Strab. IX, 1, 2].

Это архаическое объединение было известно Платону, который использовал его как прототип для своего идеального государственного устройства. Страна, подчиненная философам, делится на 12 районов, а город – на 12 частей. Соответственно административные и религиозные учреждения также возглавлялись 12 должностными лицами и советниками, двенадцатая часть которых управляла двенадцатую часть года. 12 главным богам было посвящено 12 праздников, названия которых получили месяцы и 12 фил. Каждая из этих фил выставляла 12 воинских подразделений, которые попеременно ежемесячно несли службу в одном из 12 районов государства [Plat. Leg. V, 14; VI, 4–7; VI, 15; XII, 3].

В этой искусственной системе лежит то же представление о числе 12 как идеальной основе деления космоса и соответственно общества. Использование такой основы этрусками при создании двенадцатиградья на территории Умбрии и позднее двенадцатиградий в Северной Италии и Кампании [32] является одним из наиболее очевидных доводов в пользу теснейших контактов этрусков с малоазиатским регионом.

Рассмотренный нами выше договор между сибаритами и сердаями указывает, что Этрусский союз имел внешние сношения и заключал важные договоры с другими государствами. Ливий рисует картину функционирования совета (concilium) этрусских государств в разных обстоятельствах. В одном случае говорится о собрании глав этрусских государств для разбора нарушений в области религии [Liv. V, 2, 5]. Чаще всего главам государств приходилось обсуждать военные вопросы. В 434 г. до н. э. по настоянию городов Вейи и Фалерий был собран совет этрусских государств для обсуждения мер противоборства римской экспансии [Liv. IV, 23, 5]. В 433 г. до н. э. на общем собрании глав этрусских государств вновь разбирается вопрос о войне с Римом [Liv. IV, 23, 5]. В 405 г. до н. э. главы общеэтрусского совета были собраны в связи с осадой Римом города Вейи [Liv. IV, 61, 2]. В 397 г. до н. э. был вновь поднят вопрос об оказании этому городу военной помощи [Liv. V, 17, 6]. В 389 г. до н. э. собрания общеэтрусского совета добились этрусские купцы, очевидно обиженные римлянами [Liv. VI, 2, 2]. В 298 г. до н. э. главы этрусских государств собрались для заключения союза с галлами, направленного против Рима [Liv. X, 13, 3].

Регулярные собрания представителей двенадцатиградья собственно Этрурии проводились в начале весны [Liv. VI, 2, 2], т. е. в марте, что было, очевидно, связано с необходимостью торжественного жертвоприношения. В этой связи следует принять высказанное еще К. Мюллером предположение о ежегодном собрании глав этрусских государств [267, I, с. 330].

Судя по римской литературной традиции, на собраниях глав этрусских государств избиралось высшее должностное лицо этрусского союза – претор. В этрусских надписях мы находим титул zilath mexl rasnal, который дословно можно перевести «претор за правителя царя государств», или претор с царскими полномочиями. Раньше в этом титуле ошибочно искали слова «двенадцать» или «пятнадцать» и «этрусских» (см. гл. II).

Одно из свидетельств Дионисия Галикарнасского [Dion. Hal. III, 61] позволяет считать, что собрание назначало предводителя воинских отрядов всех городов, входящих в двенадцатиградье. Таким предводителем скорее всего был и царь Клузия Порсенна, которому было поручено вернуть в Рим изгнанных оттуда Тарквиниев (см. ниже).

С утратой этрусскими полисами суверенитета союз 12 государств лишается своих военно-политических функций, превращаясь в чисто религиозное объединение. Очевидно, в правление императора Августа в союз вошли три новых города, и с этого времени в латинских надписях он называется союзом 15 городов. По-прежнему на союзных собраниях избирают союзных должностных лиц – «претора Этрурии» и «эдила Этрурии». О том, что это были лишь почетные должности, свидетельствует избрание претором Этрурии римского императора Адриана. Последние данные о существовании союза этрусских государств относятся к IV в. В одном из своих рескриптов император Константин разрешил умбрским городам, добивавшимся своего собственного союза, выделиться из союза 15 городов и одновременно подтвердил дальнейшее существование этого объединения.

Царская власть в Этрурии. Величайший исследователь государств античного Средиземноморья Аристотель на основании колоссального фактического материала пришел к выводу, что царская власть была исходной формой политического развития [Arist. Pol. III, 9, 1285 a 1—39]. Этот вывод опирался и на этрусские факты. Среди 146 «Политий», написанных Аристотелем в процессе подготовки им обобщающего труда «Политика», имелась и «Тирренская полития». Находившиеся в распоряжении Аристотеля данные позволили ему выделить древнейшую и более позднюю форму царской власти. Такая же задача стоит и перед современными этрускологами, хотя они обладают лишь фрагментами некогда богатой историко-правовой традиции. Кроме того, перед ними встает и проблема происхождения царской власти.

Древнейшими признаками царской власти в этрусских полисах служили атрибуты, которые, согласно римской традиции, перешли к представителям высшей власти Рима: переносное сиденье = курульное кресло, фасции, тога, разрисованная или расшитая пальмовыми листьями, скипетр [Dion. Hal. III, 61 и сл.; Sil. It. VIII, 484 и сл.; Flor. I, 1]. У нас нет оснований, как и у Г. Радке [318, с. 49], видеть в рассказах об этрусском происхождении римских знаков отличия должностных лиц басню, поскольку римские авторы передают латинские, а не этрусские названия атрибутов власти. Аутентичность традиции явствует прежде всего из того, что они раскрывают характер власти более развернутой, чем та, которая существовала у италиков.

Согласно описанию Тертуллиана, в «этрусской короне» были воспроизведены из золота листья и желуди дуба [Tert. Cor. XIII, 1]. Дуб считался символом высшего небесного божества. Зевсу был посвящен дуб древнейшего пеласгийского святилища в Додоне [Hom. Od. XIV, 327]. Культ дуба был и у этрусков. В Риме во времена Тарквиниев имелся дуб, священность которого удостоверялась золотой табличкой с этрусскими письменами. Все это говорит о том, что «этрусская корона» была священным атрибутом царской власти, связанным с представлением о царе как земном воплощении Тина.

По оформлению латинское слово corona напоминает этрусские апеллятивы с окончанием na и выглядит как этрусское заимствование. Но Э. Перуцци считал это слово греческим заимствованием, происходящим от korone [297, I, с. 402], указывая на индоевропейский характер основы cor. Однако заимствованием как в греческом, так и в этрусском языке могло быть соответствующее пеласгийское слово.

Два представителя власти. Один из них (справа) сидит на курульном кресле. Табличка из Лувра. 3-я четверть VI в. до н. э.

Переносное сиденье из слоновой кости – атрибут высших должностных лиц Рима – имело этрусское происхождение, что явствует не только из сведений античных авторов, но и из изображений его на этрусских погребальных фресках и на расписных глиняных табличках, хранящихся в Лувре.

От переносного сиденья следует отличать трон. Великолепный его экземпляр найден в гробнице «Реголини – Галасси». Ножки трона имеют форму звериных лап, спинка и сиденье украшены изображениями в «зверином стиле». Сакральный характер трона этрусских царей подтверждает посвящение царем Аримнестом трона Зевсу Олимпийскому [Paus. V, 12, 5].

В этрусском искусстве и культовой практике сохранились традиции, уходящие в Малую Азию, где трон был принадлежностью Богини-матери и владычицы зверей. На статуэтке из Чатал-Хююка (VII тысячелетие до н. э.) Богиня-мать восседает на троне, подлокотники которого сделаны в виде спины леопарда [110, с. 79]. В хаттских мифах, дошедших в хеттском переложении, трон обожествляется и предстает как богиня [16, с. 161]. Хаттское происхождение имеет и хеттский термин «трон» в значении «богиня трона» [39, с. 28].

Признаком власти этрусских царей, как и царей Анатолии, был скипетр. Орел на его навершии был символом верховного бога неба. Орел считался птицей Зевса, который, согласно греческому мифу, мог сам превратиться в орла. В хеттских мифах орел – вестник бога Солнца [16, с. 166]. В легенде о воцарении Тарквиния Древнего царскую власть ему предсказывает орел, который упал с неба на его голову. Значение орла в религиозно-мифологических представлениях этрусков засвидетельствовано глоссой antar («орел») [TLE 807]. Хотя в этрусских надписях это слово не выявлено, но его изолированное положение среди известных нам слов древних языков со значением «орел» позволяет думать, что это этрусское слово.

В Эгейско-Анатолийский регион уводит и двойной топор, входящий как элемент в фасции – атрибут власти этрусских царей, а затем римских консулов. Греки называли его лабрис, иногда связывая это название со святилищем Зевса Лабрадея в Карии [Plut. Quaest. Gr. 45]. Само это слово, видимо, заимствовано из ликийского, где оно имело форму labra [194а, с. 162]. На древнекритских печатях лабрис держат жрецы и жрицы. Множество вотивных бронзовых лабрисов найдено в критской пещере Аркалахори [74, с. 231]. По таким находкам одна из гробниц близ Кносса получила название «святилища двойных топоров».

От слова labris происходит слово labyrinthos («лабиринт»), образованное с помощью чуждого греческому языку суффикса – nthos [в анатолийских языках это суффикс – anda), удостоверенного также топонимами типа «Коринф», «Тиринф». Впервые лабиринт упоминается в кносских табличках и имеет форму depuritoic [194а, с. 263]. За ним написано слово potinija-potnia, позволяющее понять сочетание из двух слов *daburinthoio potnia как «владычица лабиринта». Лабиринт здесь не «дворец», не «царский дом», как опрометчиво истолковал его открыватель Кносса А. Эванс, назвав раскопанную грандиозную наземную постройку «лабиринтом». Это обширное погребальное сооружение сложной планировки, как естественное (пещера), так и искусственное (подземный храм с погребениями).

Эгейско-анатолийские параллели помогут нам понять значение лабриса и лабиринта у этрусков. В этрусском мире лабрис был связан с культом мертвых. Он изображался на погребальных стелах, в частности на стеле Авла Фелуска. В вытянутой руке покойный держит двойной топор. Плиний Старший грандиозную гробницу Порсенны в Клузии называет «лабиринтом» [Plin. N.Н. XXXVI, 13]. Как он сам указывает, сведения он брал непосредственно из труда Варрона. Но Варрон вряд ли лично видел лабиринт Порсенны и скорее всего опирался на подробное описание его в этрусских источниках.

Лабрис как сакральный предмет, связанный с культом мертвых, мог служить и признаком царской власти, поскольку она имела сакральный характер. Царь, как и Зевс карийский или критский, получал власть от Богини-матери, владычицы природы, рождения и смерти, госпожи лабиринта. Лабрис в руках царя служил орудием, с помощью которого он мог казнить людей, принося человеческие жертвы подземным богам.

Рассмотренные нами атрибуты царской власти говорят о ее сакральном характере, который раскрывается также из религиозных обрядов и праздников, заимствованных у этрусков римлянами. Наиболее примечателен праздник регифугий («бег царя»), отмечавшийся 24 февраля и связанный с жертвоприношением богам подземного мира – манам. Сущность церемонии состояла в том, что, принеся на комиции жертвы, царь убегал с форума. Бег царя может быть понят как опасение соприкоснуться с манами, которые должны были выйти из своих подземных жилищ на запах жертв. В подтверждение такого понимания говорит ряд строгих запретов на контакт со всем, что связано со смертью, накладываемых на носителя сакральной власти – царя-жреца.

Погребальная стела Авла Фелуска. Ветулония. V в. до н. э.

О древнейшей сакральной власти этрусских царей мы можем судить также по церемонии триумфа. В своем исследовании, посвященном триумфу, Л. Уоррен выделяет три его стадии: 1) протолатинскую и доэтрусскую – до VI в. до н. э.; 2) этрусскую – VI–III вв. до н. э.; 3) эллинистическую – III–I вв. до н. э. [371, с. 49–65].

Существование доэтрусской стадии триумфа в Риме и в других городах Италии вызывает сомнение. Церемонию религиозного «очищения войска», которую американская исследовательница отождествляет с протолатинским триумфом, она восстанавливает на основе Игувинских таблиц. Однако следует учитывать, что перед нами документ III в. до н. э. Игувинский религиозный ритуал мог испытать этрусское влияние. И то, в чем хотят видеть описание древнейших, исконно италийских начал, на самом деле может указывать на раннее заимствование.

Этрусское происхождение триумфа мы считаем бесспорным и видим в нем одно из наиболее ярких проявлений представлений о сакральном характере царской власти, сложившейся за пределами Италии. Этрусское слово triumpe соответствует догреческому (триамб), имеющему значение «гимн». Триамбы исполнялись во время вакхических процессий, распространение которых в Риме вызывало наиболее решительный протест со стороны приверженцев староримской религии и образа жизни. Сходство этрусского и греческого терминов не может рассматриваться как результат греческого влияния на этрусков со стороны греческих колонистов Великой Греции или многочисленных лиц греческого происхождения, обосновавшихся в VII–VI вв. до н. э. в этрусских городах. Процессии (богов или людей) на скалах Язылыкая [214, с. 65–76; 279, с. 222–240] имеют сходство с римской триумфальной процессией. В Анатолию ведут и хорошо известные нам детали этрусского триумфа.

Главным лицом в церемонии римского триумфа был полководец, одержавший победу, или, согласно римской республиканской терминологии, imperator. Но все знаки отличия, которых он удостаивался по специальному решению сената, были идентичны этрусским царским атрибутам и являлись общими для многих малоазиатских, персидских и иных восточных царей.

Подобно верховному божеству Тину, этрусский царь появлялся на квадриге в одеянии бога – в тунике и тоге, расшитых или разрисованных пальмовыми листьями. В руке он держал скипетр. Обнаженные части его тела были окрашены той же краской, что и культовая статуя Тина. Так раскрывается идея триумфа, очевидно связанная со вступлением царя на трон и сакральным характером его власти. Важным для ее понимания является также и не имеющая в Италии каких-либо параллелей роль царицы. Этрусская царица менее всего напоминает «родо-племенную матрону», как ее определяет Л. Ельницкий [25, с. 109]. Она – носительница сложившейся в эгейско-анатолийском регионе концепции «священного брака».

Римское предание о вступлении на престол Тарквиния Древнего включает как составную часть легенду о Танаквиль. Беглец из Коринфа Демарат нашел убежище в Этрурии. От брака с этрусской женщиной у него родились двое сыновей – Лукумон и Арунт. Будучи этрусками лишь наполовину, они не пользовались полными правами гражданства. Поэтому, когда Лукумон женился на знатной этрусской женщине Танаквиль, та уговорила его перебраться в Рим, где у него не могло возникнуть препятствий для карьеры. Распродав имущество, Лукумон и Танаквиль сели в повозку и отправились в Рим. По дороге произошло удивительное происшествие. На голову Лукумона камнем упал с неба орел. Танаквиль истолковала это знамение в том смысле, что супруг станет в Риме царем. Лукумон, или Луций Тарквиний, как его стали впоследствии называть, получил царскую власть, сменив умершего Анка Марция [Liv. IV, I, 1].

Может быть, ни одна из связанных со вступлением на царский трон легенд не близка так к этрусской, дошедшей в римской передаче, как легенда о начале династии фригийских царей. На дышло повозки, принадлежавшей поселянину Гордию, сел орел и не улетал. Отправившись к оракулу за разъяснением, Гордий по пути встретился с девушкой из жреческого рода. Она велела ему, вернувшись к своей повозке, принести жертву Зевсу-царю. Гордий, не зная, как это делать, уговорил девушку пойти вместе с ним. Затем Гордий сочетался с девушкой браком, и у них родился сын Мидас. Вскоре после этого во Фригии разгорелась междоусобица, и оракул предсказал, что прекратит ее тот, кто приедет на повозке. В это время появилась повозка с супругами и их сыном Мидасом. Увидя в Мидасе того, о ком возвестил оракул, жители города, впоследствии получившего название Гордий, сделали сына поселянина царем. Мидас прекратил междоусобицу, а отцовскую повозку поставил в акрополь как приношение Зевсу-царю за ниспосланного орла [Iust. XI, 7, 5; Curt. III, 2; Аrr. An. II, 3, 4]. Здесь мы видим те же элементы: незнатный человек становится царем благодаря воле верховного божества, пославшего орла в качестве вестника своей воли. Истолкование ее дает женщина, становящаяся супругой носителя царской власти. Без Танаквиль и безымянной девушки из жреческого рода ни Тарквиний, ни Мидас не стали бы царями. Особую роль во всей этой метаморфозе играет повозка. Будущий царь въезжает в город на повозке. Повозка была символом царской власти.

И этрусская и фригийская легенды объясняются хеттскими текстами, обрисовывающими положение царицы как участницы «священного брака», без которого нельзя было получить царскую власть. Царица приносила жертвы богам, покровительствующим царю и государству. Она рассматривалась в качестве заместительницы великой Богини-матери.

Эти же представления наблюдаются и в римских культовых пережитках этрусских обычаев. Жрец того самого бога, который во фригийской легенде носил имя Зевса, а римлянами почитался как Юпитер, отличался от других жрецов многочисленными религиозными запретами. Он не должен был прикасаться к мертвецу и к предметам, относящимся к культу мертвых (бобы, коза, собака), и даже не имел права произносить слово «бобы». В его одежде не могло быть узлов. Бороду ему разрешалось брить лишь бронзовой бритвой и т. п. [62, с. 100–101]. Но самым удивительным из всех предписаний жизни жреца-царя было то, что он сохранял свою власть, до тех пор пока была жива его супруга. Здесь концепция священной царской власти совершенно чужда примитивной Италии. Если жрец был заместителем верховного бога Зевса (Тина, Юпитера), то его супруга – заместительницей Богини-матери, дарующей царю власть. Расторжение брака вследствие кончины жреца-царя или жрицы-царицы лишало власти и покровительства богов.

Этрусская знать. В ходе завоевания страны вторгшимися извне этническими группами образовывалось общество, в котором завоеватели составляли господствующий слой. Классический пример такого общества – Спарта, в которой потомки дорийских завоевателей на протяжении столетий сохраняли господствующее положение. Разумеется, это не означает, что этрусское или иное общество, сложившееся в процессе завоевания, было точным слепком спартанской модели, но можно ожидать, что ему были присущи главные ее черты с теми модификациями, которые привнесла историческая обстановка.

Пир знатных этрусков. Роспись Гробницы леопардов в Тарквинии. Около 470 г. до н. э.

Тит Ливий в своих рассказах о врагах римского народа, к числу которых относились и этруски, вынужден был в общей форме коснуться существующих у них общественных и политических градаций. Особенно показательно то место его труда, в котором речь идет о подготовке к войне этрусков и находившихся с ними в союзных отношениях самнитов [Liv. X, 13, 3]. В первом случае набором войска ведают principes, во втором – magistratus. Речь идет о событиях IV в. до н. э., когда выборные должностные лица (магистраты) существовали в большинстве этрусских городов. Но если Ливии применительно к этрускам говорит не о магистратах, а о принципес, это указывает на то, что в его глазах этрусское общество отличалось от самнитского. Употребление слова «принципес» не является у Ливия однозначным. Принципес играли решающую роль на собраниях всех «народов», т. е. городов Этрурии [Liv. II, 44, 8]. Они же организовывали сельских жителей для защиты территорий, которым угрожал Рим [Liv. IX, 36, 6].

Слово principes в латинском языке имеет много значений: «главы», «предводители», «вожди» и т. д. Определением его смысла в этрусском контексте занимались Б. Нибур [271, с. 124] и К. Мюллер [267, I, с. 327]. Они пришли к выводу, что принципес – это этрусская родовая знать, но не пытались выяснить, чем она отличалась от римской.

Еще В. Шульце обратил внимание на чрезвычайную редкость распространения в архаическом Лации гентилициев, образованных от названий местностей и городов, и, напротив, на наличие в ту же эпоху таких имен у этрусков [336, с. 535 и сл.]. В последние годы этот феномен вновь привлек внимание исследователей. К. Де Симоне [SE. 1974, с. 145 и сл.] и Дж. Колонна [146, с. 181 и сл.], развивая тезис В. Шульце, сделали из него социологические выводы и указали на связь между характером распространенных у этрусков гентилициев и более интенсивным развитием городской жизни в Этрурии, чем в Лации. В то время как в Лации трибы имели имена патрицианских родов, этрусская знать стала называться по местностям, в которых располагались ее владения, или названиям находившихся здесь городов, озер, рек. Для того чтобы эта закономерность стала яснее, приведем соответствия между этрусскими гентилициями и топонимами:

При образовании гентилициев от топонимов использовался суффикс nа, указывающий на принадлежность, например sutni («могила»), suthina («могильный, принадлежащий к погребальному культу»), или на содержимое какой-либо емкости, как то: eliva («масло»), a asca eleivana («сосуд с маслом»). Как масло, помещенное в сосуд, давало сосуду новое название и ценность, так и название местности, вставленное в стандартную форму гентилиция, придавало его носителям, не имевшим родовитых предков, лишенным рода в обычном смысле этого слова, видимость благородства. Образовавшаяся на новом месте из разных этнических элементов этрусская знать была создана по образцу тех родов, какие имелись у соседей – латинов, сабинов, умбров.

О богатстве и политическом авторитете этрусской верхушки свидетельствуют монументальные погребальные сооружения типа курганов, обложенных камнем у основания, с дромосами, ведущими в подземные склепы. Со времени первых хищнических раскопок начала XVIII в. были обнаружены десятки этих «княжеских гробниц» – tombi principesci, как их называли археологи, настоящих «дворцов мертвых», по которым судят о несохранившихся дворцах этрусской знати. Гробница семьи Во-лумниев в Перузии воспроизводит в камне интерьер аристократического дома IV в. до н. э. с дорогой мебелью, украшениями стен, светильниками [129, с. 102]. Гробница «расписных рельефов» в Цере имитирует спальню с альковами и прилегающие к ней помещения с повешенными на стенах предметами домашнего обихода, оружием и инструментами [257, с. 131]. Имитация мебели – нередкое явление и в других этрусских гробницах.

В «княжеских гробницах» находят редкое для Италии обилие предметов из драгоценных металлов и слоновой кости. Большинство из них изготовлено далеко за пределами Этрурии – греческими, финикийскими, египетскими, вавилонскими и даже урартскими мастерами. Об этом можно судить не только по характеру изображений на скарабеях, фигурных вазах и блюдах, на бронзовых котлах, но и по надписям – греческим, египетским иероглифическим, вавилонским клинописным [190, с. 291 и сл.].

Об изобилии сельскохозяйственных продуктов, получаемых от эксплуатации труда рабов или пенестов, говорят погребальные фрески: туши животных, сосуды с вином, столы, ломящиеся от яств. Независимо от того, являются ли эти изображения воспоминанием о каждодневной жизни умерших или фантастическим воспроизведением загробного существования, они отражают этрусскую реальность [305, с. 80].

Вероятно, основой экономического и политического могущества этрусской знати была собственность на землю, отличающуюся не только плодородием, но и наличием руд. Нет оснований для предположения, что добыча металла находилась в руках полиса. Торговля металлами также сосредоточивалась в руках частных владельцев, тех же принципес, использующих в качестве рабочей силы труд невольников и поручающих посреднические операции вольноотпущенникам.

О частнособственнических отношениях в Этрурии можно судить по ряду косвенных фактов. В свое время мы остановимся на этрусских пророческих сочинениях, в которых нарушение прав собственности на землю рассматривалось как преступление против богов (см. ниже). Здесь же уместно сослаться на работу М. Кристофани, характеризующую собственнические отношения на основании надписей этрусских дарителей [156, с. 132 и сл.]. Из девяти надписей, в которых указаны имена получателей вещей, в шести случаях это женщины, в трех – мужчины. Но из 30 имен дарителей женское имя не встречается. Возможно, это говорит о том, что ценностями обычно распоряжались главы фамилий – владельцы земель, крупные торговцы, военачальники. Все эти лица имеют двойные имена (преномен плюс гентилиций), что свидетельствует о высоком общественном положении.

Общественное положение этрусской знати характеризуется не только обширностью ее заупокойных сооружений, богатством содержащегося в них инвентаря и фресками, воспроизводящими роскошь пиров. Эпитафии IV–III вв. до н. э. сохранили сведения о занятии покойными высших гражданских и жреческих должностей, об их политической карьере.

Чаще всего мы встречаем титул zilc, zilath. Долгое время различия в написании этих двух слов относили за счет функциональных различий, полагая, что zilath был главой двенадцатиградья, а правители отдельных городов, входящих или не входящих в союз, именовались зилками. Ныне эта терминологическая путаница как будто устранена. По вполне резонному мнению А. Пфиффига, zilath и zilc – это разные написания одной и той же должности, в общем соответствующей латинскому «претор» [304, с. 311]. Глагол zil, от которого образованы zilc, zilath, встречается в хаттской или в хурритской лексике в сложном слове tittahzilat («трон», «резиденция») [39, с. 43]. Очевидно, этрусские слова от этой основы имеют значение «правитель». Однако семантика слов zilc, zilath может оказать нам дурную услугу, если мы будем представлять себе лиц, занимающих эти должности, неограниченными правителями, сосредоточивавшими в своих руках всю полноту власти. Обращает на себя внимание, что зилками в этрусских городах были и совсем молодые люди, скончавшиеся в возрасте до 25 лет. Об ограниченности полномочий этих магистратов говорит и то, что зилками избирались по нескольку раз. Так, Ларт Сефру занимал должность зилка восемь раз [TLE 324].

Среди должностей, о которых свидетельствуют этрусские надписи, давно уже привлекает внимание purth (purthne). Так же как и зилк, она имеет эгейско-анатолийские параллели. В старофригийской надписи VII в. до н. э. Гордия упоминается титул proitawos [69, с. 72 и сл.]. Здесь мы видим то же слияние двух семантических элементов, что и в латинском praetor, т. е. *рго («вперед»), it («идти»). Очевидно, purth более близко к греческому prutannis («притан»), восходящему к древнейшему индоевропейскому субстрату Эгейско-Анатолийского региона. Семантика и на этот раз не раскрывает реального содержания этрусской должности purth (purthne). Вряд ли это были «судьи», как греческие пританы. Наиболее резонным нам представляется предположение А. Пфиффига, отождествляющего purth с латинским dictator [304, с. 229]. Принимая эту идентификацию, мы, как и С. Кортсен [151, с. 126 и сл.], можем связать с этрусским purth дошедшее в римской традиции имя Порсенна. Вполне логично предположить, что римские историки, не знавшие этрусского языка, приняли должность человека, осаждавшего Рим, сначала врага, а затем союзника римского народа, за личное имя. Но Порсенна, с которым имел дело Рим, был не царем, как это считали и С. Кортсен, и многие другие этрускологи, а диктатором. В чрезвычайных обстоятельствах, грозивших этрусскому двенадцатиградью серьезными последствиями, царь города Клузия мог быть наделен широкими диктаторскими полномочиями для возвращения в Рим изгнанных Тарквиниев. Только в этом случае можно понять вмешательство царя отдаленного от Рима Клузия в конфликт, непосредственно затрагивавший интересы соседних с Римом государств Вейи, Цере и Тарквиний. Как диктатор Порсенна действовал в интересах всего этрусского двенадцатиградья, но его полномочия должны были быть ограничены определенным сроком.

Много споров вызывает и термин marunux [TLE 137, 165, 234], входящий в титулатуру должностных лиц. Основа mar, в отличие от рассмотренной выше zil, на первый взгляд кажется индоевропейской. Однако мы полагаем, что отнюдь не все слова древней анатолийской или этрусской лексики с основой mar являются индоевропейскими. В частности, составное название древней реки Малой Азии Марассанта включает в качестве второго элемента слово в значении «вода» (см. выше). Первый элемент mar в данном сочетании может означать «большой», «главный» или что-либо в этом роде. От этой основы образовано и слово, означающее лемносскую должность maras. Наличие должности maro у умбров не говорит о том, что слово marunux в этрусских надписях является местным заимствованием. Скорее всего, как уже считал А. Розенберг, название maro было заимствовано у этрусков [331, с. 481. В пользу умбрского происхождения титула marunux А. Харсекин приводит тот факт, что у умбров титул был распространен повсеместно, а у этрусков засвидетельствован лишь в некоторых городах [66, с. 105]. Но ведь и титул «зилк» встречается далеко не во всех городах Этрурии. Очевидно, окончательно понять должность marunux можно будет тогда, когда выяснится семантика основы mar.

Ограниченность нашего понимания этрусской магистратуры связана, наряду с недостаточным знанием семантики этрусских слов, также и с тем, что мы черпаем сведения о ней из поздних надписей. Поэтому открытие в Риме надписи с упоминанием должности зилка (см. выше, гл. II) заставляет изменить наши взгляды на этрусские должностные лица. Возможно, не только в Риме, но и в других этрусских городах-государствах в царскую эпоху этрусская знать принимала какое-то, пусть и ограниченное, участие в управлении государством. Речь может идти о том, что царь назначал на военные или административные посты тех или иных лиц. Отмена царской власти сделала эти должности выборными, хотя в силу традиции их занимали представители аристократических фамилий.

Этрусская надпись в Риме донесла до нас имя Спурианы, видимо, одного из сподвижников Мастарны (Сервия Туллия).

О фамилии Спуринна (Спуриана) в Тарквиниях известно не только из этрусских архаических надписей, но и из латинских элогий времени императора Клавдия, составленных романизованными представителями этой семьи. Поэтому в настоящее время возможно просопрографическое исследование, посвященное фамилии Спуринна.

Надпись на стене гробницы «Орка» сообщает об одном из фамилии Спуринна как о zilath mex rasnal [TLE 87]. Этот титул свидетельствует, что Спуринна, живший, судя по палеографии надписи, в конце V в. до н. э., был облечен царскими полномочиями. Этого Спуринну, видимо, можно отождествить с упомянутым в латинских элогиях середины I в. до н. э. Вельфуром Спуринной, занимавшим преторскую должность в течение двух сроков. Судя по фрагменту элогии, в первое свое преторство он стоял во главе войска, а во второе преторство повел войско в Сицилию.

О походе в Сицилию римская традиция не сообщает. М. Торелли в своих комментариях к этому месту элогий высказывает предположение, что речь идет об участии этрусского отряда в военных событиях, связанных с походом в Сицилию Алкивиада [355, с. 58]. В самом деле, Фукидид сообщает о помощи этрусков афинянам [Thuc. VI, 88, 1]. Однако неудача этой кампании мало согласуется с известным из элогии фактом – награждением Вельфура Спуринны щитом и золотой короной за доблесть.

Сын этого военного деятеля, тоже Вельфур, также был претором между 390–360 гг. до н. э. О его сыне Авле, внуке Вельфура Старшего, сообщается, что он имел отношение к событиям в городе Цере. Дошедшая в отрывочном виде надпись может быть восстановлена либо: «Орголния Вельтуренну; царя церитов лишил власти», либо: «Власть изгнанного царя церитов Орголния Вельтуренны приказал восстановить». Римская традиция ничего не сообщает о бурных событиях в Цере, но, видимо, речь идет об акте, подобном деятельности Порсенны по восстановлению на римском троне Тарквиния Гордого, только более успешном. Трудно думать, что лишение власти царя другого государства ставилось составителями элогии I в. н. э. в заслугу древнему этрусскому герою, тем более что с этим подвигом связано другое свидетельство элогии – об избавлении Авлом Спуринной города Арреция от «гражданской войны». Очевидно, изгнание рода Цильниев из Арреция, о котором было известно Ливию [Liv. X, 32], – последний эпизод этой «гражданской войны».

Фамилия Спуринна была знаменита и позднее. Об одном ее представителе, гаруспике, говорили, будто он предсказал в 44 г. до н. э. Цезарю грозящую ему опасность [Cic. Div. I, 119]. Очевидно, к нему же относится и рассказ о предостережении Цезаря об опасностях, которые ждут его в Африке [Cic. Div. 11, 52].

Возможно, к этому же роду принадлежал и Тит Вестриций Спуринна, один из выдающихся римлян времени Флавиев, жизнь которого хорошо известна по сочинениям Тацита и Плиния Младшего [Tac. Hist. II, 11, 2; 18; 36, 2; Plin. Ер. II, 7, 2; III, 1]. Обращают на себя внимание литературные интересы Т. Вестриция Спуринны и его любовь к старине. Это дает основание считать, что этот представитель древнего этрусского рода был причастен к прославлению своих предков и составлению элогий, обнаруженные в Тарквиниях.

Этрусские некрополи в Цере

Среди этрусских семей города Цере внимание ученых давно уже привлекла семья Таркна. Неправильная транскрипция этого имени первыми исследователями дала основание предполагать, что Таркна – потомки Тарквиния Гордого, изгнанного из Рима и бежавшего, как известно, в Цере [165, с. 245]. Однако открытие гробницы «Франсуа» с ее прославленными фресками показало, что латинскому гентилицию Tarquinius соответствует этрусское Tarchunie, а не Таркна (см. ниже).

Потеряв связь с прославленными римскими царями этрусского происхождения, скромный этрусский род Таркна, однако, продолжал привлекать к себе внимание, поскольку имел собственный склеп – «Гробницу надписей». На стене этого склепа обнаружили 68 надписей.

Склеп использовался и в IV–I вв. до н. э., т. е. в те столетия, когда Цере как союзник Рима испытывал сильное влияние этрусской культуры. Исследователь «Гробницы надписей» М. Кристофани пришел к выводу, что в склепе похоронены потомки двух Таркна (очевидно, братьев), носивших имена Ларт и Вельфур [154, с. 60 и сл.], а также семь поколений этих семей, причем о последнем поколении свидетельствуют уже латинские надписи. Обращает на себя внимание, что в склепе захоронен лишь один вольноотпущенник, да и то в середине I в. до н. э.

Подобные склепы были обнаружены и в других этрусских городах. Они принадлежали фамилиям Волумна, Нерпа и др. Все это фамильные, а не родовые усыпальницы; это видно из имеющихся в них надписей.

Данная нами на основании различных источников характеристика высших слоев важна для понимания связанных с нею групп этрусского населения, и прежде всего той, которая обозначена в надписях как этера.

Этера. Еще в XIX веке исследователи обратили внимание на группу надписей со словом «этера» и пытались его истолковать, пользуясь разными приемами. В. Корссен, относивший этрусский язык к числу италийских, сопоставил etera с умбрским etro в значении «другой» и построил на этом, как впоследствии стало ясно, шатком основании свою теорию, которая долгое время господствовала в науке, хотя этимологические методы этого ученого были подвергнуты критике. «Эти “другие”, – писал В. Корссен, – резко контрастировали с господствующим классом, городской аристократией. Они, бесспорно, соответствовали тем, кого древние авторы называли пенестами» [150, II, с. 416]. В этом пункте В. Корссен нашел поддержку со стороны В. Дееке, хотя последний решительно отвергал его этимологические построения [162, с. 136]. С. Кортсен, исходя из сочетания lautneteri, полагал, что этера близки греческим пелатам и пенестам, а также римским плебеям [151, с. 77 и сл.].

Иное объяснение слову «этера» дал датский этрусколог А. Торп [360]. В соответствии с тогда еще господствовавшим мнением об этрусском матриархате он толковал этера как «сын, принадлежащий роду матери» и противопоставил его слову parcxis как «сыну, принадлежащему роду отца».

По иному пути в объяснении этера пошел немецкий этрусколог Ф. Лейфер [250, с. 146 и сл.]. Он понимал этера как немецкое adel, латинское nobilis («благородный») и в соответствии с этим должность zilath eterav объяснил латинским соответствием praetor iuventutis («глава молодежи»). Такая интерпретация способствовала пониманию этера, предложенному Ж. Эргоном.

Ж. Эргон обратил внимание на то, что в этрусских семьях Венете, Титие, Петрони этера занимали привилегированное положение. На этом основании он считал их клиентами, которые находились в зависимости от своих патронов, и в том случае, когда они жили вместе с ними под одной крышей, их хоронили в семейных гробницах [223, с. 96 и сл.]. Как считает Ж. Эргон, этера – это те, кого римские авторы называли sodales – сотоварищами. Этот взгляд Ж. Эргон развивает в более поздней своей работе [227, с. 41]. Т. Франкфорт поддержал его толкование, отметив, что этера отнюдь не неполноправные люди, а лица, обладающие гражданскими правами [189, с. 18 и сл.]. Вел Алетна по надписи [TLE 169], согласно Т. Франкфорту, был претором нобилей и их клиентов, поскольку parchis и eterav – это связанные друг с другом группы лиц.

Разрешить загадку слова «этера» помогла найденная несколько лет назад архаическая латинская надпись из Сатрика, в которой сообщается о принесении жертвы Марсу лицами, называющими себя suodales П. Валезия [314, с. 185 и сл.]. Эта надпись заставила обратить внимание на случаи употребления слова sodales («содалес») авторами конца республики – начала империи применительно к архаической эпохе. Ливии, сообщая о походе семьи Фабиев против этрусского города Вейи, говорит, что кроме собственно Фабиев следовали также когнаты и содалес [Liv. II, 49, 5]. Сервий, описывая тот же эпизод, утверждает, что среди 300 Фабиев были coniurati, servi, clientes [Serv. Aen. VI, 845]. Согласно резонному предположению Г. Верснела, coniurati Сервия идентичны «содалес» Ливия [366, с. 115]. Это соответствие раскрывает один из аспектов положения «содалес»: их связь с главой дружины или предводителем посредством клятвенного обещания верности (coniuratio), т. е. союз, основанный на взаимной клятве.

Исторические параллели помогают нам глубже понять характер института sodales = coniurati. В Аквитании во времена Цезаря римлянам пришлось столкнуться с devoti, которых галлы называли soldurii («солдурии»). Объясняя их положение, Цезарь писал: «Они обыкновенно пользуются всеми благами жизни наряду с теми, кому они отдали свою дружбу, но если возникает угроза для их жизни, то солдурии разделят их участь или сами лишат себя жизни» [Caes. В.G. III, 22]. Плутарх также сообщает об иберийском обычае сподвижничества, состоящем в том, что за предводителем следовало большее или меньшее количество гетайров [Plut. Sert. XIV, 5]. О старинном обычае принесения клятвы верности царям у македонян сообщает тот же автор в биографии Пирра [Plut. Pyrr. V, 5]. Сподвижники македонских царей назывались гетайрами. В этом же значении «спутник», «товарищ» слово «гетайрой» встречается и у Гомера в «Илиаде» и «Одиссее».

Но был ли этот институт у этрусков? Обращаясь к литературной традиции, мы находим употребление термина «содалес» в двух случаях. Первый из них по времени относится к юности будущего второго царя династии Тарквиниев – Сервия Туллия. Император Клавдий в своей речи говорит о Мастарне (Сервии Туллии) как о преданнейшем сподвижнике («содалис») Целия Вибенны. Термин «содалес» применительно к этрускам мы находим у Ливия в рассказе о заговоре римской молодежи, пожелавшей возвращения изгнанной из Рима царской семьи этрусского происхождения. Объясняя мотивы, заставившие молодых людей изменить отечеству, Ливии говорит, что участвовавшие в заговоре молодые люди были «содалес» царских сыновей и вследствие избалованности царской роскошью стремились вернуть изгнанников [Liv. II, 3, 2]. Поведение юных римлян (среди них были и сыновья Брута) станет более понятным, если мы вспомним об отношениях, которые связывали «солдуриев» или гетайров с теми, кому они отдали свою дружбу. Здесь речь может идти не о стремлении к выгоде, а о верности долгу, о кодексе чести, который связывал «содалес» с царскими сыновьями сильнее, чем родственные узы. К тому же этруски для многих из римских «содалес» не были чужеземцами, какими они казались поздним римским авторам. В частности, Бруты были римлянами этрусского происхождения.

Приведенные примеры, несомненно, подтверждают существование у этрусков института военного товарищества, засвидетельствованного не только античными авторами, но и архаической латинской надписью VI в. до н. э. Анализ надписей с упоминанием etera, равно как и сходство слов etera и etairoi, дает основание поставить знак равенства между etera и suodales.

Гетайры как глубоко архаический институт во многом объясняют могущество этрусской знати и консервативность этрусской социальной организации. Опираясь на своих сподвижников, Спуринна, Цильнии и другие этрусские фамилии фактически обладали всей полнотой власти в городах. Падение их могущества могло быть связано с созданием тяжеловооруженной пехоты и одновременно наделением граждан правами в зависимости от места, занимаемого ими в строю.

Рабы, вольноотпущенники, пенесты. Этрусское рабство в нашей науке изучено слабее, чем греческое и римское. У нас нет специальных работ, посвященных терминам этрусского рабства, положению этрусских рабов и других категорий неполноправного населения.

В статье Н.Н. Залесского, посвященной социальным отношениям в Этрурии, рабство рассматривается преимущественно на материале литературных источников [30, с. 157 и сл.]. Автор предпочитает говорить не о рабстве, а о «какой-то своеобразной форме зависимости, отличной от классического рабства» [30, с. 163]. Зависимое население Этрурии Н.Н. Залесский отождествляет с той категорией, которая зафиксирована в надписях как lautni (лаутни). Опираясь на семантику этого слова, Н.Н. Залесский полагает, что словом lautni первоначально назывались члены рода, затем в ходе разложения родовых отношений оно приобрело значение «младший родич». К фактам, объясняющим рабство как результат завоевания в процессе переселения отдельных этнических групп в Италию, Н.Н. Залесский относится скептически.

Рассмотрение вопроса о характере рабства у этрусков уместнее начать с его терминологии, так как сторонники патриархального рабства у этрусков указывают на отсутствие в этрусской эпиграфике слова «раб». В этрусских надписях свыше 100 раз встречается термин «лаутни» и более 50 раз – lautnita (lautnitha) [291, с. 218–219]. Никто не сомневается в том, что слово «лаутни» обозначает какие-то низшие слои населения, поскольку у тех, кого называли этим термином, отсутствует патронимик. Терминология рабства была хорошо разработана у римлян. Поэтому естественным было стремление определить, какому из латинских терминов рабства соответствует лаутни. Этот вопрос, казалось, был окончательно решен, когда нашли две этрусско-латинские билингвы, в которых этрусскому лаутни соответствует латинское сокращение 1 = libertinus. Поэтому мнение В. Дееке, что лаутни – это вольноотпущенник, стало преобладающим на многие годы [267, II, с. 505 и сл.].

С критикой этой точки зрения выступил С. Кортсен, проанализировавший употребление слова «лаутни» в более чем 100 этрусских надписях [151]. Он обратил внимание, что lautnitha (т. е. лаутни-женщина) могла стать женой свободного человека. Как он установил, часть лаутни носили не этрусские, а часть – этрусские имена. Подобные наблюдения позволили С. Кортсену связать термин lautni с этрусским словом lautn в уже установленном значении «семья» (familia) и дать этому термину широкое толкование familiaris («домочадец», «раб») [151].

Но как быть с этрусско-латинскими билингвами, где лаутни этрусского текста имеют соответствие libertus в латинском?

Ж. Эргон отрицал соответствие этрусского lautni латинскому libertus, видя в нем римскую интерпретацию, не отражающую фактического и юридического положения этой этрусской категории. Французский исследователь отождествил lautni с рабами, предполагая, однако, что они находились в несколько более привилегированном положении, чем римские рабы (servi) [223, с. 94].

К. Ольцша в своем толковании лаутни отдал предпочтение аргументации В. Дееке, дополнив ее лингвистическими соображениями. Он рассматривал lautn в качестве индоевропейской основы, присутствующей и в греческом eleutheros («свободный»), и в латинском liber («свободный»). На этом основании он переводил lautn как «свободный», a lautni – как «освобожденный», т. е. вольноотпущенник [277, с. 212 и сл.].

Вернувшись в другой работе к лаутни, Ж. Эргон столкнулся с трудностями при интерпретации этого слова в значении «вольноотпущенник». Например, в одной надписи [TLE 135] встречается сочетание sutni lautni. Перевод «гробница вольноотпущенника» немыслим, поскольку впереди этих слов стоит имя полноправного человека с указанием его патронимика и метронимика. Интерпретация же «семейная гробница» естественна [227, с. 33]. Таким образом, lautni не имеет прямой семантической связи с liber, а свидетельствует о принадлежности к семье, равно как и умбрское слово famel («раб») происходит от familia («семья»). Этот вывод представляется нам бесспорным.

Преодолев препятствие в понимании термина «лаутни», мы наталкиваемся на новую преграду, если не сказать загадку, связанную с надписями, содержащими этот термин. Оказывается, такие надписи являются поздними (II–I вв. до н. э.) и относятся лишь к городам Клузий, Перузия, Арреций, расположенным в северной части Этрурии. Ни одной надписи с термином «лаутни» не обнаружено в этрусских центрах Приморской Этрурии – ни в Тарквиниях, ни в Цере, ни в Вольсиниях. И снова за отсутствием фактов, объясняющих эту аномалию, открывается простор для самых различных предположений. Прежде всего, на наш взгляд, следует исходить из того, что термин «лаутни» появился не во II–I вв. до н. э., так как в это время, если бы этрускам понадобилось слово для обозначения каких-либо отношений зависимости, не существовавших прежде, они могли бы воспользоваться богатой латинской терминологией. Передавая термином libertus этрусское слово lautni, составители билингв исходили из фактического положения лиц, которых во II–I вв. до н. э. называли лаутни, т. е. применение термина «лаутни» в значении «вольноотпущенник» отражает несколько смягченное положение этих лиц. Раньше лаутни означало просто «раб», и если мы не находим надписей с термином «лаутни» в раннюю эпоху, то это, очевидно, связано с первоначальным характером рабства, при котором составление эпитафий рабам считалось невозможным. Рабство не изменило своего характера и во II–I вв. до н. э. в Приморской Этрурии, поскольку там этрусское рабство сменилось еще более жестоким римским. Единственным свидетельством, говорящим в пользу этого допущения, является упоминание Гаем Гракхом обстоятельств, связанных с решением его брата Тиберия провести земельную реформу. Излагая свидетельство Гая Гракха, Плутарх пишет: «Тиберий, держа путь в Нуманцию, проезжал через Этрурию и видел запустение земли, видел, что пахари и пастухи – сплошь варвары, рабы из чужих краев» [Plut. T. Grach. 8]. Опираясь на это свидетельство, Ж. Эргон, гипотезу которого мы принимаем, считает, что рабство в такой форме делало невозможным появление эпитафий с именами лаутни в Приморской Этрурии, ибо путь Тиберия Гракха лежал как раз через нее [227, с. 34].

Но значит ли это, что в северной части Этрурии рабы во II–I вв. до н. э. не были чужеземцами и варварами? Ответ на этот вопрос дают имена лаутни из Клузия, Перузии и Арреция: Acle (Ахилл) [SE XXXV, 573], Atale (Аттал) [СIЕ 2196], Evantra (Эвандр) [CIE 4792, 4793], Philutis (Филотида) [CIE 871], Pherse (Персей) [СII 3, 393, 1022, 2480; NRIE 307], Nicipur (Никифор) [CIE 2489], Tinusi (Дионисий) [CIE 2066, 2067, 2835], Sleparis (Клеопатра) [CIE 2253], Pilinice (Полиник) [TIE 556], Apluni (Аполлоний) [CIE 4233]. Судя по именам, это были греки. На втором месте стоят италики: Pupli (Публий), Papa (Пап), Plautes (Плавт), Cai (Гай), Cnaive (Гней), Tama (Дамас). Встречаются и имена египтян – Zerapiu (Серапион), галлов – Muceti (Могетий). Многие лаутни имели чисто этрусские имена: Тана, Рамта, Вел, Велия, Арнт, Велфур.

Имена лаутни не служат основанием для абсолютных выводов о соотношении численности рабов греческого происхождения, выходцев из Италии или других регионов Европы и Средиземноморья. Греческие имена могли носить рабы-варвары или рабы, родившиеся в Италии. Чисто этрусские имена могли давать и не этрускам, а тем же варварам, чьи имена казались неблагозвучными рабовладельцам. Можно также допустить, что лаутни, родившиеся в доме своего хозяина, получали этрусские имена. И все же, несмотря на все ограничения, ономастика лаутни, включающая разнообразные этнические элементы, позволяет говорить о том, что во II–I вв. до н. э. в северной части Этрурии источники рабства были те же, что и выявленные на основании литературных и эпиграфических памятников в Риме, Минтурнах и других италийских центрах того же времени [104, с. 62 и сл.].

Для раннего периода истории этрусского рабства достаточного материала по ономастике рабов нет, а об источниках рабства приходится судить преимущественно по литературным памятникам, сведения которых о рабах являются изолированными и случайными. Ни одно из литературных свидетельств не указывает на превращение в рабов пленных, захваченных этрусками во время войны с соседями. И, напротив, в двух случаях сообщается о массовом убийстве этрусками пленников [Herod. I, 167; Liv. VII, 15, 10]. Разумеется, было бы опрометчивым полагать, что этруски поступали таким же образом со всеми пленными, и делать отсюда заключение о меньшей развитости этрусского рабовладения по сравнению с ранним римским рабовладением, поскольку римляне вели войны и для пополнения контингента рабов.

В раннюю эпоху существования этрусского полиса рабов получали путем торговли с отсталыми племенами, верхушка которых, вероятно, расплачивалась за дорогостоящие этрусские изделия, находимые в Галлии и областях по Дунаю, своими соплеменниками. Это предположение подтверждается свидетельством Диодора о выгодном для италийских купцов обмене вина на рабов [Diod. V, 27, 3]. Л.А. Ельницкий под «италийскими купцами» понимал этрусков, исходя из того, что только они в Италии имели корабли, позволявшие им предпринимать плавания в торговых целях [24, с. 115]. Поставщиками рабов в Этрурию могли быть и карфагенские торговцы, поддерживавшие интенсивные связи с этрусками. О карфагенской работорговле в Этрурии свидетельствуют многочисленные изображения негроидов на этрусских вазах.

Этрусская глиняная ваза в виде головы африканского мальчика. IV век до н. э.

Торговля во все времена античной истории шла рука об руку с пиратством, причем тиррены-этруски рассматривались греческой традицией по преимуществу в качестве пиратов. Как будет показано ниже, роль пиратства была далеко не одинаковой в разные периоды этрусской истории. Лишь для IV–III вв. до н. э. можно говорить об этрусском пиратстве как об одном из важнейших источников поступления рабов в Италию, в том числе и в этрусские полисы.

Следует учитывать и социальное развитие соседей, в результате которого неоплатные должники, продаваемые в рабство, доставались этрускам, об этом говорит один из законов Двенадцати таблиц, предусматривавший продажу «за Тибр» – trans Tiberim [Tab. duod. III, 9]. Действие этого закона относится ко времени, когда Тибр служил границей между Римом и этрусскими полисами, и, таким образом, потенциальными покупателями должников, продаваемых в рабство, выступали этруски. Закон лишь зафиксировал вековую практику продажи неоплатных должников за Тибр.

Э. Феттер выявил по надписям еще одну категорию неполноправного населения в этрусских государствах – лиц, носивших имена lethe, lethi, lethia [368, с. 57—112]. В именах этих людей никогда не было третьей части имени (когномена). Иногда за именами lethe, lethia стояли названия их профессий. На этом основании Э. Феттер пришел к выводу, что lethe и lethia по своему положению приближались к lautni, составляя какую-то категорию этрусского неполноправного населения.

Разрешить вопрос о lethe помогли найденные во время раскопок греческого храма этрусского порта Грависки граффити VI в. до н. э. с пеласгийским именем Lethaios (см. выше). На основании этих граффити мы пришли к выводу, что lethe, lethi, lethia – это обозначение пеласгов, подчиненных тирренами. Становится понятным и употребление Дионисием Галикарнасским применительно к сельскому населению этрусских государств термина penestoi («пенесты»), т. е. это те, кто в этрусских источниках фигурирует как lethe.

Э. Феттер, на труд которого мы ссылались выше, касаясь вопроса об этническом происхождении lethe, lethi, lethia, сравнивает lethe с раннесредневековым термином laetus в значении «крепостной», «полусвободный колонист» [367, с. 74] и в этой связи приписывает lethe, lethi, lethia кельтское (или германское) происхождение. Он полагает, что имена, образованные от корня leth, перешли из Северной Италии в Этрурию вместе с людьми, поступавшими на службу к этрусским землевладельцам, а этруски восприняли эти имена как своего рода прозвища.

Против гипотезы Э. Феттера, не говоря уже о недопустимости использования термина «крепостной» применительно к социальным отношениям этрусков, свидетельствует прежде всего то, что в Северной Италии нет надписей с именами, образованными от основы leth. Все надписи с lethe, lethi происходят из собственно Этрурии – Клузия, Кортоны, Цере, Перузии, Грависки. Что касается термина laetus, то впервые он появляется в источниках спустя 500 лет по сравнению с этрусскими надписями, содержащими имена lethe, lethi, lethia. Поэтому трудно полагать, что средневековые кельтские или германские леты имеют какое-либо отношение к lethe. Если же какая-либо связь и имелась, то обратная, средневековые леты могли произойти от lethe.

Проблему существования наряду с рабами, вольноотпущенниками, пенестами какого-то социального слоя, не зависимого от правящей верхушки, Н.Н. Залесский назвал «одним из самых трудных вопросов социальной истории этрусков» [30, с. 167]. По-прежнему мы не имеем прямых свидетельств этрусской эпиграфики, которые помогли бы выделить лиц, не принадлежащих ни к правящему классу, ни к зависимым группам lautni, lethe. Однако о существовании свободных, хотя и не знатных людей можно судить по развитой торговле и ремеслам в этрусском обществе, а также по ремесленникам, организованным по коллегиям. Мнения античных авторов о времени появления таких коллегий расходятся. Большинство их считают, что коллегии были учреждены в Риме при Нуме Помпилии. Флор, опираясь, видимо, на какой-то надежный источник, говорит о создании коллегий Тарквинием Древним [Flor. I, 1, 6]. Во всяком случае, ко времени Сервия Туллия такие коллегии уже функционировали, поскольку центуриатная реформа предусматривала наличие свободных ремесленников, из которых были созданы две центурии – медников и плотников. Недостаточное знание этрусского языка не позволяет выделить этрусский термин, соответствующий латинскому collegia, но мы не сомневаемся в том, что коллегии образовались в Тарквиниях, Цере и других этрусских городах раньше, чем в Риме.

Этрусская гоплитская организация, о которой известно на основании как римских параллелей, так и археологических данных, говорит о существовании свободных земледельцев или свободных ремесленников, служивших в войске. Наличие свободных граждан подтверждает и проделанное Г. Риксом исследование этрусской ономастики (см. выше).

Рассматривая изображения рабов в гробницах «Охота», «Пульчинелла», «Биг», «Леопарды», мы видим людей, прислуживающих возлежащим на ложах тучным господам и их женам или подругам. Слуги красивы и изящны. И, рисуя их, художники стремились передать красоту и изящество подростков. Однако существует деталь, показывающая отличие в их положении от тех, кому они прислуживали: нагота, унижающая человека.

В этой связи следует рассмотреть свидетельство Диодора об этрусских рабах. Этруски «имеют в услужении большое количество рабов. Одни из них редкой красоты, другие в одеждах, великолепие которых не соответствует их рабскому положению. И у них слуги имеют отдельные помещения, подобно свободным людям» [Diod. XIV, 113]. Очевидно, «рабы редкой красоты» – это именно те, кого художники изображали обнаженными. Великолепие одежд других рабов и даже проживание их в отдельных комнатах, так удивлявшее Диодора, не свидетельствуют о том, что по своему положению они не отличались от свободных. Эти рабы служили предметами наслаждения – эстетического или сексуального.

Среди домашних слуг этрусков были танцоры, флейтисты, актеры. Это явствует не только из изображений на стенах гробниц, но и из эпизода, описанного Титом Ливием и отнесенного им к концу IV в. до н. э. Богатый житель соседнего с Римом полиса Вейи, домогаясь получения высшей должности в двенадцатиградье, предоставил в распоряжение организаторов священного праздника актеров, но, узнав, что его кандидатура отклонена, отозвал их в разгар празднества. Тит Ливии указывает, что большую часть актеров составляли его рабы [Liv. V, 1, 43].

Было бы ошибкой судить о положении всех этрусских рабов на основании довольно многочисленных данных о жизни домашних слуг. Бесспорно, на значительную часть рабов возлагалась тяжелая работа по обработке земли, рытью каналов, добыче металлов, строительству храмов и гробниц. Изображений самих работ и занятых на них работников мы, естественно, не находим на погребальных фресках, поскольку последние освещали престижную сторону жизни этрусских рабовладельцев. Однако по некоторым намекам можно судить о существовании у этрусков тяжелого принудительного труда. У римского поэта Ювенала мы находим выражение «этрусский эргастул» [Iuv. VIII, 180]. Поскольку во времена Ювенала никакой этрусской специфики рабства давно уже не было, полагают, что страшные подземные тюрьмы для рабов, использовавшиеся римлянами и являющиеся одним из наиболее характерных признаков «классического рабства», создали этруски [225, с. 79].

Изображение раба на фреске из Гробницы леопардов

Единственным источником, повествующим о сельской жизни Этрурии, является рассказ Дионисия Галикарнасского о пенестах, мобилизованных этрусскими аристократами для участия в походе на помощь городу Вейи [Dion. Hal. IX, 5, 4]. Дионисий, описывая римские отношения, ни разу не использует термин «пенесты». Но, употребляя слово «клиенты», показывает отличие римских клиентов от фессалийских, т. е. пенестов: «Первые (т. е. фессалийцы) обращались со своими клиентами с надменностью, возлагая на них обязанности, позорящие свободного человека. И если некоторые из них не подчинялись, они били их и плохо обращались в других отношениях, словно бы они были покупными рабами» [Dion. Hal. II, 9, 2].

Из этого места явствует, что пенесты, в понимании Дионисия, не рабы, которых можно купить и продать, а свободные люди, подобные клиентам, но само слово из-за унизительного положения фессалийских пенестов приобрело особый оттенок.

В подтверждение своего тезиса о неразвитости этрусского рабства Л.А. Ельницкий ссылается на присутствие среди персонажей рисунка на коринфском кратере VI в. до н. э. Омбрика, или Умбра [24, с. 104 и сл.].

Изображение Умбра среди других персонажей на коринфском кратере не говорит о том, что он был рабом италийского происхождения, проданным в Грецию. Сосуд, на котором сделана, надпись, по своему типу относится к «коринфским», но найден он в этрусском городе Цере. До раскопок Грависки греческая надпись могла свидетельствовать о доставке сосуда с рисунком и надписью из Коринфа. Сейчас же ясно, что часть сосудов изготавливалась греческими гончарами, обосновавшимися в Этрурии. Среди греческих имен на вотивных сосудах в Грависки встречается имя Умбрикос, т. е. Умбр [356, с. 40]. Возможно, Омбрик с коринфского сосуда был рабом в Италии, а не в Греции, к тому же он не пляшет, как интерпретирует эту сцену Л.А. Ельницкий, а палкой подгоняет пляшущих рабов. Видимо, умбры у этрусков, как скифы у греков и германцы у римлян, использовались в качестве стражников и палачей. Их этникон становился прозвищем.

«Ритуальные захоронения рабов», на которые ссылается Л.А. Ельницкий для подтверждения своего тезиса о неразвитом рабстве у этрусков, к этрускам прямого отношения не имеют, поскольку те археологические данные, которые толкуются как «ритуальные захоронения», принадлежат культуре Вилланова, существовавшей на территории Этрурии до формирования этрусского народа. К тому же речь идет о явлениях единичных и в значительной степени спорных, не могущих изменить сложившегося у нас на основании всех источников представления о характере этрусского рабовледения.

Итак, все данные говорят о том, что у этрусков было более или менее развитое рабовладение. Этруски были непосредственными предшественниками и учителями римлян в жестокой эксплуатации рабов. Частное владение рабами согласуется с отсутствием каких-либо следов коллективной собственности на землю, как и у греков в эпоху, называемую гомеровской [79, с. 54 и сл.]. Частная собственность на землю рассматривалась как установление богов не менее древнее, чем создание самой земли, и лица, нарушающие права частной собственности, считались нарушителями божественных установлений, заслуживающими строгой кары [Grom. Vet., с. 350]. Столь же законной считалась и передача земли по наследству. Изменение закона о наследовании во время восстания рабов в Вольсиниях свидетельствовало о развитии собственнических отношений.

Социальная борьба в этрусских полисах. О развитости рабовладельческих отношений в Этрурии свидетельствует острота социальных конфликтов, не имеющая себе равных в какой-либо другой части Италии.

Римская историческая традиция сохранила сведения о восстаниях в Арреции (302 г. до н. э.), в Вольсиниях (265–264 гг. до н. э.), в Фалериях (241 г. до н. э.). Все эти события в основном падают на период упадка этрусской государственности и предшествуют захвату этрусских полисов Римом. Вероятно, подобные выступления рабов и низов населения в этрусских полисах имели место и в более раннюю эпоху, только о них не сохранилось данных. В пользу этого предположения говорят сведения о социальных конфликтах в Риме конца VI–V в. до н. э., когда он по своей социальной структуре мало чем отличался от полисов собственно Этрурии.

Арреций среди этрусских городов играл значительную политическую роль уже в VI в. до н. э. Вместе с Тарквиниями и Цере он принимал участие в возвращении в Рим изгнанных Тарквиниев [Dion. Hal. III, 51]. Из труда Плиния Старшего известно, что Арреций находился в плодородной местности, орошаемой водами Арно [Рlin. N.Н. XIV, 36, XVIII, 8, 7]. Земли, видимо, являлись источником богатства местной знати Арреция, к которой античная традиция относила и фамилию Цильниев. Ее происхождение из Арреция подтверждает одна из надписей [СII 462]. Кроме того, из эпиграфики известно о Цильниях в Тарквиниях и Соване [SE. 1972, с. 463; TLE 350]. К аррецийским Цильниям принадлежал и сподвижник Августа Г. Цильний Меценат. Судя по свидетельству Макробия, Август в шутливом письме называл Мецената «душистой смолой Арреция» и «смарагдом Цильниев» [Macr. Sat. II, 14, 12].

В кратком описании Ливия события в Арреции в 302 г. до н. э. выглядят следующим образом: «Сообщают, что под воздействием волнений в Арреции восстала Этрурия. Там был изгнан силой оружия могущественнейший род Цильниев из-за зависти к их богатству… Вследствие этого был назначен диктатор М. Валерий Максим, провозгласивший своим начальником конницы М. Эмилия Павла» [Liv. X, 3, 3 и сл.].

Далее Ливий рассказывает о подавлении восстания. Ему предшествовала военная неудача римлян, поскольку начальник конницы с частью войска попал в засаду. Как указывает Ливий в другом месте, по мнению ряда писателей, вообще не было военных действий, а римский диктатор «помирил Цильниев с плебеями» [Liv. X, 5, 13]. Таким образом, и среди авторов, трудами которых пользовался Ливий, не было единодушия в описании хода события в Арреции. Сам Ливий принимает военную версию событий, но, передавая иную точку зрения, сообщает, что противниками Цильниев были не просто «завистники», а плебеи.

Свет на события в Арреции в известной мере проливает найденная в Тарквиниях латинская надпись типа элогий, прославляющая Авла Спуринну. Согласно реконструкции текста этой элогии М. Торелли, Авл Спуринна «избавил Арреций от гражданской войны» [357, с. 25 и сл.]. Трудно сказать, в чем конкретно выразилось участие знатного тарквинийца в конфликте между гражданами Арреция, который характеризуется как «гражданская война». Освобождение от страданий, возможно, указывает на его посредничество между враждующими сторонами, т. е. в какой-то мере подкрепляет ту версию событий, которую излагает Тит Ливий [Liv. X, 5, 13]. Авл Спуринна по поручению Валерия Максима уладил конфликт мирным путем и предотвратил военное вмешательство римлян.

Социальная борьба в Вольсиниях нашла в античной традиции более широкое освещение, чем события в Арреции. Из авторов римского времени о ней сообщают Валерий Максим [Val. Max. IX, 11, 2], Дион Кассий (см. [Zon. VIII, 7]), Флор [Flor. I, 16], Орозий [Oros. A., P. IV, 5, 3–4], Иоанн Антиохийский [FHG IV, Iohann. frg. 50]. Сведения указанных авторов, видимо, восходят к несохранившейся книге Тита Ливия «Римской истории», в свою очередь пользовавшегося трудами историков конца III – начала I в. до н. э.

Наиболее раннее сообщение об обстановке, предшествовавшей восстанию, сохранил Псевдо-Аристотель: «Имеется в Тиррении город под именем Ойнарея, который исключительно сильно укреплен. В его центре расположен высокий холм, достигающий 30 стадиев в высоту, внизу же много леса и озер. Из страха перед тем, что может появиться тиран, жители города, как говорят, поставили во главе себя вольноотпущенников из числа своих рабов, и эти правили над ними. При этом они ежегодно заменяли их другими» [Ps. Arist. Mir. 94].

Труд, из которого взят этот отрывок, представляет собой сборник парадоксов общественной жизни людей и жизни животных. Тот факт, что свободнорожденные люди добровольно вручили власть вольноотпущенникам из страха перед тиранией, был настолько удивительным, что был приведен вместе с необычайными явлениями природы. То, что имеются в виду Вольсинии, а не какой-либо другой италийский город, явствует из параллели: все авторы, сообщающие о социальном перевороте в Вольсиниях, говорят об овладении властью вольсинийскими рабами или вольноотпущенниками. Описание автором географического положения Ойнареи соответствует уже известному нам о Вольсиниях, разумеется, за исключением высоты горы; эта деталь характеризует мифологический сюжет срединного пункта (см. гл. V). Возможно, в описании выдающегося местоположения Ойнареи нашел отражение факт политического положения этого города как центра этрусского двенадцатиградья.

Труднее объяснить, почему город, известный грекам как Oulsinion, стал называться Oinarea. Было высказано мнение, что Ойнарея – это попытка перевода этрусского названия города veladri [316, стб. 722]. Однако в названии Oinarea есть греческий корень oin в значении «вино». Этрусское же слово «вино» имеет корень vin, а не vel, следовательно, версия перевода с этрусского отпадает. Обращает на себя внимание сходство топонима Oinarea и этнонима Oinotroi. Как говорилось выше, энотры – синоним пеласгов. Поэтому скорее всего Ойнарея – древнее пеласгийское название города, известного в этрусское время как veladri, а в римское – как Вольсинии. Таким образом, это один из случаев сохранения пеласгийской и тирренской версий названия города – типа упомянутых выше двойных названий.

Однако вернемся к событиям в Ойнарее-Вольсиниях. Наиболее подробное описание их сохранилось у позднего автора Орозия: «Тогда же вольсинийцы, наиболее могущественные из этрусков, из-за любви к роскоши оказались чуть ли не на краю гибели. Вследствие беззаботности, ставшей привычкой, они предоставили рабам скопом свободу, приглашали их на свои пиры, вступали в совместные браки. Вольноотпущенники, приобретя право участия в политической жизни, задумали захватить власть преступным путем. Совершив тайный сговор, а их было такое количество, что их попытка увенчалась успехом, без борьбы они захватили город и покарали аристократов, злодейски присвоив их наследственную собственность и жен, а самих их лишили крова и изгнали» [Oros. А.P. III, 5, 3–4].

Как и в свидетельстве Псевдо-Аристотеля, у Орозия речь идет о приходе к власти вольноотпущенников, однако не по замыслу их господ, опасавшихся тирании, а посредством заговоров, хотя и без вооруженной борьбы. О захвате вольноотпущенниками собственности и жен бывших господ сообщают и другие авторы. При этом Валерий Максим вносит в повествование о поведении вольноотпущенников некоторые существенные уточнения: они приняли закон о завещаниях, запретили собрания и пиры аристократов, чтобы помешать их объединению, присвоили себе право участия в сенате и выбора должностных лиц [Val. Max. IX, 11, 2].

Для объяснения событий в Вольсиниях можно привлечь и документ религиозного характера под названием «То же от Вегойи Аррунту Велтимну», сохранившийся в произведениях римских громатиков (землемеров. – Примеч. ред.) [Grom. Vet., с. 350]. Вегойя, известная римским авторам как пророчица и составительница этрусского учения о молниях [Serv. Aen. VI, 72], рассказывает Аррунту Велтимну об отдаленных временах, когда Юпитер определил себе землю Этрурии и установил границы между земельными владениями. Далее она говорит о священности этих границ и о том, что их нарушение – преступление, караемое богами, а «рабы же возвращаются господам для наказания».

Всем исследователям, начиная с А. Пиганьоля [309], было ясно, что этот документ имеет социальную направленность. Но к какому периоду непосредственно он имеет отношение? При решении этого вопроса ученые опирались на факты социальной истории Рима, связывая пророчество Вегойи то с аграрной реформой Гракхов в 30—20-е годы II в. до н. э., то с аграрным движением Ливия Друза 91 г. до н. э. [226, с. 41]. На наш взгляд, заслуживает предпочтения датировка, предложенная французским исследователем Р. Турканом, т. е. середина III в. до н. э. [363, с. 1107 и сл.].

Р. Туркан сопоставил судьбу восставших в Вольсиниях с судьбой рабов, возвращенных господам для наказания, в пророчестве Вегойи. Вторую часть имени получателя послания Вегойи – Велтимн – Р. Туркан объяснил по названию города Вольсиний и все имя истолковал как «Аррунт из Вольсиний».

Присоединяясь к гипотезе Р. Туркана, что пророчество Вегойи связано с событиями в Вольсиниях, мы предлагаем в ее подкрепление следующий довод. Этрусское пророчество могло относиться лишь к событиям в этрусских государствах. В конце II – начале I в. до н. э., когда, по мнению большинства исследователей, появилось пророчество Вегойи как своего рода пропагандистский документ, не было никакой этрусской специфики социальных отношений, и трудно себе представить во времена римского господства (с конца III в. до н. э.) существование оригинальной пророческой литературы. Видимо, во II–I вв. до н. э. какой-то знаток этрусской старины перевел на латинский язык оригинальное этрусское пророчество середины III в. до н. э. и воспользовался им, поскольку оно было созвучно социальной обстановке в Риме эпохи гражданской войны.

Падение Вольсиний не просто один из эпизодов социальной борьбы в этрусских государствах и факт из истории Римско-этрусских войн. Не следует забывать, что Вольсинии были главным городом этрусского двенадцатиградья и его сакральным центром. Взятие Вольсиний явилось фактически рубежом между независимостью этрусков и превращением их в римских «союзников».