Этрусские гробницы, давшие, наряду с предметами быта и роскоши, множество надписей, положили начало подлинному изучению всех сторон жизни этрусского народа. До этого представления об этрусках покоились на сообщениях греческих и римских авторов – по сути дела, противоречивых свидетельствах, в которых историческое сопутствовало и переплеталось с мифическим, а порой и с сознательным вымыслом, имеющим определенную политическую окраску.

Научный интерес к этрускам возник у римлян в то время, когда этрусский этнос успел раствориться в римско-италийском и прошлое этрусского народа стало рассматриваться как славная предыстория Рима. В конце I в. до н. э. и в первой половине I в. н. э. был создан ряд справочников по этрусскому языку и даже написана история этрусков в 20 книгах. От этого краткого, но, видимо, плодотворного периода изучения этрусков сохранились небольшие фрагменты в цитатах более поздних авторов.

Археологические открытия начиная с XVIII в. увеличивают количество этрусских надписей. К началу XIX в. их было не более 300, а к концу века насчитывалось уже 5 тысяч. В настоящее время цифра приближается к 11 тысячам. Далеко не так быстро развивается понимание всего этого материала. Подсчитано, что за столетие интенсивных занятий этрусскими надписями установлено значение не более 100 слов.

Настоящая глава вряд ли сможет дать полное представление о сделанном в области этрусской лингвистики. Она и не ставит такой задачи. Мы рассмотрим лишь краткую историю накопления этрусских текстов и развития этрусской эпиграфики, этой юной отрасли классической филологии, успевшей выделиться в самостоятельную научную дисциплину. Этрусская эпиграфика является фундаментом, на котором держатся наши знания об этрусском языке. И если кроме тех сведений, которые содержатся в этрусских надписях, имеются некоторые данные, восходящие к античной традиции, то их понимание и проверка могут быть осуществлены тоже только на этой базе.

Чтение этрусских текстов не идентично их пониманию. Поэтому этрусское письмо и этрусский язык рассматриваются нами как самостоятельные проблемы со своим особым кругом вопросов и задач.

Накопление и публикация этрусских надписей. Первые попытки собирания этрусских надписей относятся к концу XV в. и связаны с ученым монахом Джованни Витербским, известным также под именем Аннио ди Витербо. В 1498 г. он написал «Семнадцать книг древностей с комментариями», труд, в котором он стремился обосновать приоритет этрусков по сравнению с римлянами. Среди аргументов в пользу превосходства этрусской культуры были и этрусские надписи, которым он давал фантастическое толкование. Противники ученого монаха обвиняли его в фальсификации текстов. Современное исследование показало, что Аннио ди Витербо пользовался подлинниками, но из-за незнания этрусского алфавита неправильно их транскрибировал [142, с. 201 и сл.].

Первая крупная этрусская надпись была обнаружена в Сан-Мано, близ Перуджи, на стене погребального склепа. Она состояла из 27 слов, написанных в три строки. Известный писатель и археолог Шипио Маффеи назвал надпись из Сан-Мано «царицей этрусских надписей».

В середине XVI в. появляется рукописный сборник из нескольких десятков надписей. Его составителями были гуманисты Винченцо Транквилли и Юст Липсий. В это же время собирал этрусские надписи и Дон Диего Куртадо, посол испанского короля Карла V при папском дворе. Среди 54 надписей его сборника есть несколько текстов, оригиналы которых до нас не дошли. О попытке их интерпретации свидетельствует приложенный к рукописи алфавит. Большая часть этрусских букв составителем не была понята [142, с. 23].

Шотландец Ф. Демпстер, работая в начале XVII в. над капитальным трудом «Царская Этрурия в семи книгах», интересовался не только тем, что знали и сообщили об этрусках греки и римляне, но и памятниками, которые, судя по их письму и языку, не были латинскими. В то время этого было достаточно, чтобы объявить их этрусскими. Так в число этрусских попали умбрские, оскские, ретийские, фалискские надписи. Языки, на которых они были написаны, Ф. Демпстер считал диалектами этрусского, поскольку в них не имелось типично этрусских слов с окончаниями на – а [164, с. 188 и сл.]. Бесспорной заслугой Ф. Демпстера было то, что он впервые собрал известные грекам и римлянам этрусские слова.

Опубликование труда Ф. Демпстера в 1723–1724 гг., т. е. через сто лет после кончины автора, фактически послужило началом этрускологии Нового времени. «Царская Этрурия» дала толчок этрускологическим исследованиям. Во время раскопок этрусских гробниц в XVIII в. удалось выявить несколько сотен неизвестных ранее этрусских текстов, которые были тогда же опубликованы. Они представляли собой небольшие погребальные тексты или надписи на вотивных предметах и статуях.

В 1822 г. в Перудже из земли был извлечен высокий, почти в человеческий рост, травертиновый блок, исписанный с обеих сторон, насчитывающий 46 строк и 130 слов. Он заключал, видимо, текст юридического содержания.

В 1877 г. в районе Пьяченцы была обнаружена бронзовая модель овечьей печени, очевидно служившая пособием при обучении начинающих гаруспиков. На выпуклой стороне этого сакрального предмета написаны два слова. Вогнутая сторона со сложным рельефом содержит 40 слов, которые тотчас же после находки были признаны именами богов [TLE 719].

Самым крупным этрусским текстом является надпись на погребальных льняных пеленах из Загребского музея, которые покрывали мумию, привезенную из Египта еще в 60-е годы прошлого века. Потребовалось более двух десятилетий, чтобы обнаружить на пеленах текст и установить его этрусское происхождение [240]. Текст достигает около 3,5 м в длину и 36–40 см в ширину и насчитывает 12 колонок, в каждой из них, кроме последней, по 25 строк. С помощью красного пунктира в тексте выделены названия месяцев. Сохранились следы цифр, также написанных красной краской, например IIIII-5. По форме письма текст относится к I в. до н. э., что, однако, не говорит о позднем происхождении его содержания. Текст состоит из 1500 слов, в том числе 1185 достаточно различимых.

Травертиновый блок из Перуджи. III в. до н. э.

В 1899 г. в Санта-Мария-Капуа-Ветере (древняя Капуя) была обнаружена терракотовая черепица с крупной этрусской надписью в 60 строк, из которой 29 читаются, и почти 300 слов [TLE 2]. Публикация текста капуанской черепицы была крупным событием в этрускологии. Надпись наносила удар по достаточно прочным убеждениям ученых тех лет, которые считали, что южной границей этрусских владений в Италии был Тибр. Трудности при чтении и интерпретации капуанской черепицы были значительно бо́льшими, чем при изучении Загребского текста.

Если к началу XX в. в распоряжении этрускологов было около 5 тыс. этрусских надписей, то к 1980-м годам их количество возросло до 11 тыс. Однако большую часть этих надписей составляют краткие погребальные надписи, ограниченные по лексическому материалу. Из значительных надписей, открытых в XX в., можно отметить прежде всего два текста на золотых пластинках из Санта-Северы (древние Пирги), содержащие в общей сложности 52 слова. Они сопровождаются параллельным финикийским текстом, дающим возможность понять смысл документов и установить точное значение ряда этрусских слов. Как выяснено, в пространном этрусском и финикийском документах речь идет об одном историческом факте – посвящении богине Астарте-Уни одного из помещений этрусского храма. Ввиду того что порядок слов в обеих надписях не совпадает и имеются другие расхождения, некоторые исследователи называют их квазибилингвой [305, с. 12].

Из крупных текстов культового назначения имеется надпись на свинцовой пластине из Санта-Маринеллы, найденной в 1967 г. Она содержит свыше 60 слов [TLE 790].

Главные коллекции этрусских надписей находятся в Италии, в музеях Рима, Флоренции, Кортоны и др., но также и в музеях многих европейских стран и Америки. В СССР значительное собрание этрусских надписей есть в Эрмитаже [91, с. 76, и сл.]. Публикации надписей на этрусском языке осуществлялись на протяжении XVIII и XIX вв. в различного рода периодических изданиях и сборниках. Невозможность пользования этими старыми публикациями, выполненными в то время, когда чтение надписей было еще ошибочным, вызвала необходимость сводного издания.

Издание «Корпуса этрусских надписей» в 1893 г. взяла на себя Берлинская Академия наук. Возглавили работу немецкий этрусколог К. Паули и профессор Упсальского университета в Швеции О. Даниельсон, издавшие в 1893–1902 гг. первый том CIE. В течение 1907–1923 гг. появилось четыре выпуска второго тома CIE, в подготовке которых участвовали О. Даниельсон и Р. Гербиг. В 1936 г. Е. Ситтиг опубликовал еще один выпуск второго тома CIE. В 1970 г. появилась еще одна часть второго тома CIE. Ее издатель М. Кристофани опубликовал надписи из мест, расположенных в районах Вольсиний и Цере, и как дополнение – надписи из района Тарквиний. Несколькими годами позднее издатель счел необходимым внести в свою публикацию исправления и дополнения [SE. 1976, с. 187–199].

Отсутствие полного, научно выверенного CIE вызвало необходимость издания сборников этрусских надписей. В 1935 г. М. Буффа опубликовал свыше 1200 надписей, уже издававшихся, но ставших труднодоступными [NRIE]. На значительно более высоком научном уровне выпустил в 1954 г. сборник этрусских надписей М. Паллоттино. В нем представлены все типы этрусских надписей с точным указанием мест их находки, предполагаемой датировкой и другими данными, без которых невозможна работа над текстом. Во втором издании своего сборника (1968 г.) М. Паллоттино, не нарушая нумерации издания 1954 г., дополнил его новыми текстами.

С 1966 г. текущие находки становятся известны исследователям из публикаций в специальном эпиграфическом разделе «Rivista di epigrafia Etrusca» ежегодника «Этрусские изыскания». С этого времени по 1981 г. опубликовано 1300 этрусских надписей.

Раздел «Обзор этрусской эпиграфики» знакомит также с известными, но заново прочтенными надписями. Правильное прочтение надписи открывает ее для науки. По словам А. Пфиффига, его учитель и соотечественник Э. Феттер установил, что 20 % надписей первого тома CIE имеют ошибочные написания [305, с. 13]. Сам А. Пфиффиг улучшил транскрипцию более 160 надписей [302, с. 183 и сл.; 307, с. 7—51]. А. Харсекин заново перечитал этрусские надписи музеев нашей страны и обнаружил ошибочность ряда ранее принятых чтений [91, с. 77 и сл.].

Помимо ошибок, связанных с незнанием некоторых редких букв, считавшихся вариантами ранее известных, неправильная транскрипция могла быть результатом других факторов, изложенных А. Пфиффигом в систематическом порядке с многочисленными примерами: 1) смешение сходных по внешнему виду, но различных по звуковому значению букв; 2) пропуски букв, заполненные впоследствии ошибочно; 3) пропуски букв переписчиком, оставшиеся незамеченными; 4) лишние буквы, не стертые писцом; 5) перестановка букв; 6) исправление путем повторения части слова или всего слова, написанного ошибочно; 7) сокращение необычного типа; 8) неграмотность переписчика [307].

Из этого перечня видно, что современные этрускологи пытаются выявить не только те погрешности, которые вкрались в прежние издания по неопытности их составителей, зависящих от уровня науки своего времени, но и ошибки, допущенные в древности самими этрусками, отклонения от языковых норм. Выполнение этой задачи представляется делом отдаленного будущего. Ведь отклонение от того, что мы считаем нормой, может объясняться не ошибкой или неграмотностью писца, а диалектными особенностями этрусского языка.

Успехи первичной интерпретации этрусского лингвистического материала, выявление этрусских лингвистических фактов в латинском и других языках Италии способствовали лучшему пониманию значения отдельных слов и речевых оборотов. Таким образом стал возможен скорейший выпуск «Корпуса этрусских надписей» – как путем издания недостающих его частей, так и путем переиздания прежних его выпусков на современном лингвистическом уровне.

Не менее важным является создание «научного инструмента» для приведения в порядок сырого материала надписей и для подготовки его к последующему обоснованному использованию. Необходимость такой подготовительной работы сознавал еще в начале нашего века итальянский этрусколог Э. Латтес, издавший в течение 1908–1919 гг. «Очерки» к словарю этрусского языка. Фактически это отдельные наброски, из которых, по мысли автора, должен был сложиться этрусский лексикон. Завершению этой работы препятствовали как отсутствие ясности в чтении слов, так и чисто технические трудности.

Первую серьезную попытку обработки этрусского лингвистического материала предприняли американские исследователи М. Фаулер и Р. Вольф, пропустившие карточки с этрусскими словами через электронно-вычислительную машину СДС-1604.

В результате этого появились «Материалы для изучения этрусского языка», основанные на надписях, опубликованных в CIE, TLE, в книге А. Харсекина «Вопросы интерпретации памятников этрусской письменности» и др. Всего было использовано около 9 тыс. надписей [188]. Машина выдала перечень этрусских слов, расположенных в алфавитном порядке, индекс частоты употребления отдельных слов и сокращений, перечень «ключевых» слов в контекстном окружении. Индексы М. Фаулера и Р. Вольфа представляют большую ценность для практической работы этрускологов, если учитывать, что издания ранних выпусков CIE, включенные в указатели, давно уже являются библиографической редкостью. Машина СДС-1604 сделала все, на что она способна. Но она не была настолько компетентна, чтобы обнаружить ошибочные написания, которыми, как отмечалось выше, пестрят первые выпуски CIE, да перед ней такая задача и не ставилась. Американские программисты не учитывали тех весьма существенных исправлений, которые были внесены в транскрипцию этрусских слов после выхода первых выпусков CIE.

1978 год для этрускологии ознаменовался выходом первого тома двухтомного «Thesaurus linguae etruscae», подготовленного группой итальянских лингвистов [291]. Это лексический указатель, включающий все языковые единицы, независимо от их падежа, полноты или краткости формы. Каждая статья, посвященная одному языковому элементу, содержит сведения о месте находки надписи с данным словом, библиографические данные – источник публикации, хронологические сведения, примечания, фиксирующие аномалии в написании того или иного слова. К этому надо добавить, что языковые элементы даются в соответствующих контекстах.

Таким образом, информация, даваемая первым томом лексического указателя, значительно полнее той, которая содержится в «Материалах для изучения этрусского языка» М. Фаулера и Р. Вольфа. К тому же в распоряжении итальянских этрускологов было не 9 тыс., а 11 тыс. этрусских текстов. Примерно 700 надписей издатели сознательно опустили – либо из-за сомнений в их подлинности, либо из-за непреодолимых трудностей в словоразделе. Следует отметить, что в число неиспользованных надписей попало 29 надписей из тщательно отобранных текстов TLE. Это указывает на изменения принципов отбора текстов – об осознании исследователями необходимости исключения сомнительного материала, на котором нередко строились фантастические теории.

Система этрусского письма. Хотя этрусское письмо представляет собой алфавитное письмо, насчитывающее менее трех десятков букв, по конфигурации и значению весьма близких к греческим и латинским, но потребовалось очень много времени, чтобы средневековая поговорка «этрусское не читается» стала анахронизмом.

История изучения этрусского письма начинается с Т. Амброджо, издавшего в 1539 г. два этрусских алфавита. Значение этой публикации в том, что ее автор отличил умбрский алфавит от сходного с ним этрусского. Установленный Т. Амброджо порядок этрусских букв дал толчок к поискам в определении их звучания. Сам Т. Амброджо правильно определил значение буквы 8 как f, V как L [142, с. 25 и сл.].

Ф. Буонароти в приложении к труду Ф. Демпстера сделал попытку написать руководство к этрусской эпиграфике и обратил особое внимание на интерпретацию этрусских букв, установив левостороннее направление письма и значение некоторых числительных. Он также констатировал множество ошибочных чтений этрусских надписей своими предшественниками. Ошибки, как подметил исследователь, объяснялись неправильным выделением вариантов в написании этрусских букв [164, II, с. 85]. Но попытку Ф. Буонароти определить варианты этрусских букв нельзя назвать удачной.

В 1737 г. вышло сочинение флорентийца Ф. Гори «Этрусский музей», в котором были правильно выделены варианты 15 букв этрусского алфавита. Однако его современник Ш. Маффеи предложил иные варианты. Возникла первая в истории этрускологии полемика по проблемам этрусского письма.

В 1789 г. Л. Ланци, которого справедливо называют «отцом этрускологии», установил, что этрусская буква М соответствует шипящему звуку š (ш). Раньше ее смешивали со сходной по написанию буквой Ч (m) – ME ошибочно читалось как «ме» вместо «ше». Р. Лепсиусу (впоследствии египтологу) в 1832 г. удалось окончательно установить значение этрусской буквы 8, соответствующей звуковому значению латинской буквы f.

В конце XIX в. немецкий эпиграфист А. Кирххоф осуществил классификацию греческих алфавитов, имеющую существенное значение для понимания происхождения этрусского алфавита [237]. Греческие алфавиты Балканского полуострова, островов Эгеиды и Анатолии он назвал «синими», а греческие алфавиты Италии, Сицилии и других западных территорий – «красными». В «синих» алфавитах буква χ имела звуковое значение «хи», в «красных» – «кси», так же как и в латинском «х». На основе тождественного звучания этрусской буквы ψ и греческой χ в «красных» алфавитах он отнес к последним этрусские алфавиты.

Последнее значительное открытие в области этрусской грамматологии сделала Е. Физель, установившая, вопреки А. Кирххофу, что буква х в этрусских алфавитах не является вариантом ψ, а имеет значение шипящего «ш». Исследовательница, однако, не определила ни ареала, ни времени распространения в этрусских алфавитах Италии буквы х, в результате чего она ошибочно использовала наличие этой буквы как довод в пользу малоазиатского происхождения этрусков. Дальнейшими исследованиями было установлено, что буква χ встречается лишь в надписях районов Цере, Вей, Тарквиний в конце VII – начале VI в. до н. э. В древнейших этрусских надписях буква х не употреблялась и в этих районах [157, с. 408].

Этрусская надпись на сосуде. VI в. до н.э

Если в прошлом веке принадлежность этрусского алфавита к западногреческим алфавитам основывалась на сравнениях одной-двух букв, то в настоящее время мы имеем ряд архаических греческих надписей с о-ва Искья (древние Питекуссы) и из Кум, дающих возможность поставить вопрос о времени и путях заимствования этрусками западногреческого (точнее, эвбейского) алфавита.

Согласно Страбону, на Питекуссах поселились жители Эретреи и Халкиды (о-в Эвбея) и «процветали благодаря плодородию почвы и золотым изделиям» [Strab. V, 4, 9]. Раскопки Дж. Бюхнером некрополя на о-ве Питекуссы в полной мере подтвердили процветание древнейшей греческой колонии на западе не только в экономическом отношении [139, с. 129 и сл.]. Здесь была найдена первая в греческой эпиграфике метрическая надпись, свидетельствующая о знакомстве с гомеровским эпосом [160, с. 33]. Ряд надписей тех же халкидцев обнаружен в Кумах, куда переселились колонисты Питекуссы после сильного землетрясения. В одной из могил Кум была найдена надпись в форме магического заклинания, предназначенного для охраны сосуда от воров. «Я – лекиф Татайи. Кто похитит меня – ослепнет». Греческие граффити имеются также на сосуде из Монте ди Вико и на диске из оракула Геры в Кумах. Все эти надписи датируются третьей четвертью VIII в. до н. э. До этого времени нет никаких следов знакомства населения Италии с письменностью.

Древнейшая этрусская надпись на протокоринфском сосуде из Тарквиний относится к концу VIII в. до н. э. Письмо указанной надписи и несколько более поздних надписей из Цере и Вульчи характеризуются теми же особенностями, которые присущи письму эвбейских колонистов в Италии [158, с. 378].

В самом начале истории этрусского письма надписи встречаются в наиболее богатых этрусских гробницах. К их числу относится гробница (670–650 гг. до н. э.) близ Марсильяно д’Албенья, откуда происходит табличка для письма из слоновой кости с воспроизведенным на бортике греческим алфавитом. Все говорит о том, что в VII в. до н. э. использование алфавита относится ко времени социальных перемен в этрусском обществе, появлению прослоек, обогащающихся на торговле металлом, сельскохозяйственными продуктами, рабами [354, с. 834; 158, с. 379].

В ходе распространения этрусского письма складываются локальные его особенности, тщательно выявленные современными исследователями [304, с. 17 и сл.; 158, с. 380, и др.].

Во многих этрусских надписях для разделения слов в тексте употреблялись точки и двоеточия. Но в надписях из Цере, Тарквиний и Кампании засвидетельствовано использование точек для выделения слогов в словах – интерпункция. Это дало основание некоторым исследователям высказать предположение о существовании у этрусков слогового письма наподобие микенского линейного письма «В». А. Пфиффиг привел в пользу этой гипотезы также свидетельства традиции о письме, введенном аркадянином Эвандром, переселившимся в Италию до Троянской войны [Liv. I, 7, 8; Tac. Ann. XI, 14, 3], и упоминание Иоанна Лида [Lyd De Ost. 3] о записи Тархоном религиозного учения Тага, сделанной еще до Эвандра [304, с. 23 и сл.]. Приведенные примеры интересны, поскольку они говорят, что у античных авторов имелись смутные представления о древнейшем доалфавитном письме. Но к этрускам эти догадки не имеют отношения, поскольку никто из авторов, кроме позднего Иоанна Лида, не упоминает о Тархоне II тысячелетия до н. э. Пропуск этрусками в письме гласных, используемый А. Пфиффигом в качестве довода в пользу первоначального знания силлабической системы, может говорить о выработанном ими способе сокращенного письма. Что касается самой силлабической интерпункции, то она появляется около VI в. до н. э. в Южной Этрурии. Если считать ее «пережитком» слогового письма, естественно было бы ожидать использования его уже в архаических надписях VII в. до н. э.

Более логичным является объяснение силлабической интерпункции, предложенное Г. Риксом [329, с. 85—105] и поддержанное М. Кристофани [157, с. 411]. Она была выработана школой писцов при святилище в Вейях, где, вероятно, письму обучали жрецы.

К концу VI в. до н. э. в Этрурии сложились три графические системы письма, выявленные по палеографическим особенностям фиксации в письме отдельных звуков. Первая графическая система представлена надписями из Вей и Цере. Для этой графической системы помимо отмеченной силлабической интерпункции характерны недифференцированное употребление букв для свистящих звуков и скрупулезное различение букв, обозначающих заднеязычный согласный в сочетании с разными гласными. Вторая графическая система (Тарквинии, Вульчи, Орвието) характеризуется заимствованным из Лидии знаком 8 для обозначения f. Остальные формы букв приближаются к церетанским, за исключением «теты», обозначаемой в локальном алфавите Вульчи точкой. Существенной особенностью третьей графической системы (характерна для Северной Этрурии) была постоянная передача глухого задненебного звука с помощью «каппы». Другая отличительная черта – использование «сан» и «сигмы» со значением функционально обратным по отношению к тому, что мы имеем в средней зоне [157, с. 414].

Этруски и распространение алфавитного письма. Колонизация Италии этрусками способствовала распространению этрусского алфавита. Древнейшие этрусские надписи за пределами собственно Этрурии обнаружены в Лации (Пренесте, Фалерии, Поджо Соммавилла, Рим, Сатрик). В колонизованной этрусками Кампании древнейшие этрусские надписи на чернофигурных сосудах из Понтеканьяно относятся к первой трети VI в. до н. э., а надписи из Капуи, Нолы, Калеса – к 550–450 гг. до н. э. Вероятно, этрусская колонизация Кампании на первом этапе осуществлялась морским путем.

Таблица этрусских алфавитов

Особенности письма подчас дают возможность определить метрополии этрусских колоний. По сходству письма надписей Кампании и Вей предполагают, что Вейи играли главную роль в колонизации южного направления. В Северной Италии этрусские надписи происходят из Фельзины, Спины, Адрии и Марцаботто [32, с. 32 и сл.]. Судя по особенностям письма, в колонизации этой обширной области ведущую роль играли города северной части Этрурии.

Как мы уже говорили, вопрос о греческом (эвбейском) происхождении этрусской письменности решен окончательно. Но употребление не только в Этрурии, но и во всей Италии заимствованного у греков письма вовсе не означает, что повсеместно это был результат деятельности греческих колонистов или активности греческих торговцев. И в самой Греции распространение финикийского алфавита не обязательно было связано с появлением финикийцев там, где этот алфавит был принят. Письмо, как и другие культурные достижения, может восприниматься с помощью посредников. Роль этрусского посредничества в распространении греческого алфавита выявляется в ходе сопоставления этрусских надписей с надписями других народов Италии.

Наиболее ранней умбрской надписью является надпись на статуе Марса из Тоди (около 400 г. до н. э.). Палеографические особенности ее письма сближают умбрский алфавит с алфавитом этрусских надписей из Орвието. Более поздняя умбрская надпись из Кольфьоритто обнаруживает связь местного алфавита с письмом Южной Этрурии. В знаменитых Игувинских таблицах задненебный обозначен «каппой», что дает основание сблизить игувинский алфавит с алфавитом надписей из этрусских городов Перузия и Кортона.

Алфавит осков представлен в надписях из Аньоны, Нолы, Абеллы, Помпей и Капуи, в которых встречается лидийско-этрусская буква 8, что позволяет датировать надписи осков VI или V в. до н. э. Оски, как и обитатели древнего Пицена, в первой половине VI в. до н. э., подобно этрускам, писали справа налево. В алфавите Новилляры этрусско-лидийская буква 8 имеет квадратные очертания.

До последних находок венетских надписей близ Падуи считалось, что использование письма венетами относится к сравнительно позднему времени, т. е. к IV в. до н. э., и было обусловлено влиянием этрусского жречества. Благодаря новым надписям появление письма у венетов датируют V в. до н. э., т. е. эпохой колонизации этрусками Северной Италии, и еще яснее указывают, что за основу венетского письма была взята этрусская модель [158, с. 378]. Как и этруски, венеты в поздних надписях использовали для обозначения слогов точки, что может быть объяснено влиянием жреческих традиций.

Внешний вид письма венетов отличается от этрусского и греческого. Для него характерен отход от округленных форм.

Влияние этрусского алфавита на письмо обитателей альпийских областей – ретов – несомненно, но представлено оно небольшим числом надписей, относящихся к III–I вв. до н. э. Этрусское происхождение локальных альпийских алфавитов (алфавит Лугано, или лепонтийский алфавит, алфавиты Бозен и Магре), так же как этрусского, характеризуется отсутствием букв «бета», «гамма» и «дельта». Все альпийские алфавиты имеют левостороннее направление письма [233, с. 505].

С середины прошлого века идет спор о происхождении латинского алфавита. По мнению одних ученых, латинский алфавит был ответвлением этрусского. Это мнение подкреплялось тем, что этруски, как и латины, не различали на письме греческие буквы «гамма» и «каппа» [70, с. 93 и сл.]. Вывод этот был сделан на основании архаической латинской надписи из Пренесте (теперь установлено, что она является поддельной).

Одновременно существовала и другая точка зрения, согласно которой латинский алфавит произошел непосредственно от греческого (эвбейского) без какого-либо посредничества этрусков. А. Кирххоф обосновывал эту точку зрения тем, что в латинском алфавите буква «х», как и в западногреческом, имеет звуковое значение «кс», а в этрусском – «кх».

Сторонники обеих точек зрения имеются и в наше время. Если И. Фридрих считал латинский алфавит разновидностью этрусского [90, с. 137], то Е. Федорова вовсе исключала этрусское влияние на латинское письмо [87, с. 487 и сл.].

Желая подкрепить тезис о независимом от этрусков греческом происхождении латинского письма, Э. Перуцци прибегает к анализу латинской терминологии, относящейся к письму [297, It, с. 28 и сл.]. По его мнению, латинское littera соответствует греческому diphtera («кожа»), что свидетельствует о греческом происхождении латинского алфавита. Но это соответствие скорее говорит против тезиса о независимом от этрусков происхождении латинского письма. Ведь греческое diphtera могло приобрести форму littera при этрусском посредничестве, и это вероятнее всего, так как в этрусском алфавите греческая «дельта» передавалась с помощью «лямбды».

В пользу этрусского посредничества в распространении среди латинов алфавита греческого происхождения говорит также латинское слово elementum. Югославский исследователь М. Петрушевски убедительно показал, что elementum происходит из этрусского слова *elpmeta, образованного от сочетания букв alpha и beta или alephbeth с потерей в этрусской транскрипции «беты» [298, с. 141 и сл.]. Поддерживаемая Э. Перуцци точка зрения, согласно которой elementum восходит к греческому elephantum («слоновая кость») [297, II, с. 33 и сл.], не убедительна ни в филологическом, ни в историческом отношении. Слоновая кость как материал для письма была слишком дорога и использовалась в латинской эпиграфике очень редко, чтобы слово, ее обозначавшее, могло превратиться в синоним начальных основ грамоты.

Латинские надписи VII–VI вв. до н. э. показывают, что создание латинского алфавита является общей заслугой греков и этрусков, поскольку оба народа оказали влияние на его формирование [157, с. 418 и сл.]. Латинский алфавит не является точной копией ни западногреческого, ни этрусского варианта последнего. Направление письма в латинском алфавите было правосторонним, в отличие от этрусского.

Язык надписей и его интерпретация. Попытки чтения этрусских надписей были связаны с преодолением трудностей не меньших, чем те, которые стояли перед интерпретаторами сложных графических систем. Если дешифровщики восточных письменностей могли использовать знание того или иного древнего языка, то исследователям языка этрусских текстов опереться было не на что.

Достаточно многочисленные и сравнительно легко читаемые этрусские тексты пытались также интерпретировать, используя современные живые языки и вымершие древние. Этот путь, как выяснилось, оказался ложным. Возможно, понимание этрусской лексики и грамматики продвинулось бы далее достигнутого на сегодняшний день уровня, если бы ученые на первых этапах исследования избавились от соблазна этимологических поисков и исключили бы в своей работе соображения о сходстве этрусских слов, делая заключение из структурного сравнения различных этрусских текстов, а также из соотношения надписи с предметом, на котором она была начертана. Но прийти к такому выводу смогли лишь через долгий негативный опыт этимологических изысканий.

В эпоху Возрождения на основании наблюдений о направлении этрусского письма справа налево и своеобразия его графического изображения был сделан вывод о родстве этрусского с древнееврейским. Тогда все надписи Италии, графически отличающиеся от латинских, считались этрусскими.

В XVI в. был составлен «Этрусский словарь», в который вошло 408 этрусских слов с переводом их на латинский язык. В XVIII в. этрусских слов насчитывалось уже около 300, а в настоящее время их известно не более 120. Таким образом, за время изучения этрусского языка было «потеряно» около 380 этрусских слов. Но об этом не следует сожалеть, поскольку значения этрусских слов в словаре XVI в. были ошибочными, за исключением нескольких, заимствованных из глосс. Например, имя Arunth определялось в значении «гора», а имя Larth переводилось как «диктатор, возглавляющий 12 лукумонов». В нашей работе мы сможем убедиться, что прогресс в этрускологии заключается не только в новых достижениях, но и в устранении сделанных ошибок.

В XVIII в. изучением этрусских надписей занимались многие исследователи, но наибольших результатов добились Ш. Маффеи, Дж. Пассери и Л. Ланци. III. Маффеи впервые выявил значение двуязычных надписей для понимания этрусского языка. Ему же принадлежат ценные наблюдения над этрусскими собственными именами. Дж. Пассери первоначально считал этрусский язык диалектом древнееврейского, а затем, пересмотрев свои взгляды, он связал этрусский язык с латинским.

Л. Ланци, автор первого монументального труда, посвященного языкам Древнейшей Италии [246], исследовал все открытые в то время этрусские тексты: на погребальных стелах и саркофагах, на зеркалах, монетах, различных предметах искусства. По его мнению, этрусский язык является родственным древнеиталийским – латинскому, оскскому, умбрскому, но также и греческому. Сопоставляя этрусские слова со словами указанных языков, Л. Ланци старался понять их значение и установить своеобразие словообразования и грамматических форм. В то же время он пользовался и комбинаторным методом, но добиться положительных результатов из-за ограниченности эпиграфического материала не мог.

В XIX в. этрусской культурой и этрусским языком стали заниматься ученые Германии, Франции, Англии, России и других стран Европы. В 1828 г. появился объемистый труд К. Мюллера «Этруски» [267]. Полемизируя с Л. Ланци, К. Мюллер утверждал, что по своему типу и характеру этрусский язык отстоял от латинского дальше, чем оскский и умбрский. Этот тезис он подкреплял тщательным исследованием фонетики и грамматических форм. Обогащенный приемами рождавшегося в то время сравнительного языкознания, К. Мюллер подошел с научных позиций к проблеме родства этрусского языка с другими древними языками. Но перспектив в поисках родственных этрускам языков на западе и севере Европы Мюллер не видел.

Предупреждения К. Мюллера о бесперспективности решения этрусской загадки с помощью лингвистического материала древней и современной Европы, к сожалению, не были приняты во внимание последующими исследователями. Весь XIX и первая половина XX в. для этрусской лингвистики были временем бесплодного этимологизирования.

В середине XIX века появилась двухтомная работа «Кельтская Этрурия» ирландского ученого В. Бетама, который стремился доказать, что можно понимать этрусские надписи с помощью кельтских языков [124]. Несколько позднее вышло много трудов, в которых делались бесплодные попытки интерпретации этрусских текстов на германской языковой основе. Вновь пошли в ход этрусско-семитские параллели. К ним немецкий лингвист И. Шрекель отнес сходство названий этрусской реки Арно и библейской Арнон. Не было недостатка в попытках применения к этрусскому «замку» армянского языкового ключа. Р. Эллис настаивал на армянском происхождении этрусков и в то же время находил сходство между этрусским и баскским языками [178]. Тогда же были сделаны попытки интерпретации этрусских текстов с помощью русского словаря [41].

С выходом в 80-е годы XIX в. двухтомного сочинения В. Корссена этимологический метод достиг апогея [160]. Используя весь доступный в то время лингвистический этрусский материал, В. Корссен пытался доказать родство этрусского с индоевропейскими языками Италии – латинским, оскским, умбрским, а также с греческим языком. В. Корссен, как ему казалось, научился бегло читать и переводить краткие этрусские эпитафии, и поныне составляющие преобладающее большинство этрусских надписей. Он обратил внимание на часто встречавшееся слово avils, которое он сопоставил с латинским именем Авл. Рядом с «авилс» в надписях встречались слова Лупу, Лупуке. В. Корссен правильно их понял как глагольные формы, но совершенно ошибочно интерпретировал их значение с помощью греческого глагола glipe в смысле «лепить», «ваять». Таким образом, слово «авилс» было истолковано как личное имя и приписано родоначальнику целого рода художников и ваятелей.

В 1875 г., когда вышел в свет второй том труда В. Корссена, появилась небольшая брошюра В. Дееке «Корссен и язык этрусков» [161]. Это была убийственная критика метода и построений В. Корссена. Аргументируя свои оценки, В. Дееке установил, что avils – вовсе не имя собственное, а существительное косвенного падежа в значении «год» или «лет». Это явствовало из следовавшего за этим словом числа лет, прожитых покойником. Сочетание предшествующего имени, допустим Ларт, с «лупу авилс» и числом (или цифрой) означало, что Ларт достиг таких-то лет или умер в таком-то возрасте. Эти и другие выявленные В. Дееке грубые погрешности В. Корссена показали ошибочность самого метода интерпретации текстов с помощью внешне близких по написанию и звучанию слов известных языков. В. Дееке же, в свою очередь, предлагал пользоваться комбинаторным методом, элементы которого, как уже говорилось, содержались в труде Л. Ланци. Развитию этого метода были посвящены «Этрусские исследования» В. Дееке, которые выходили отдельными выпусками с 1875 г.

Последователем В. Дееке в разработке комбинаторного метода и его применения к этрусскому языку был немецкий ученый К. Паули. Он полностью отказывается от поисков этимологических соответствий в этрусской лексике и доказывает, что этрусский язык не имел ничего общего с индоевропейскими языками [296]. Этот же путь избирают А. Торп [358], А. Бекштрем [5]. Но в дальнейшем В. Дееке отрекается от своей критики В. Корссена и признает индоевропейский характер этрусского языка. Впрочем, такие повороты, свидетельствующие не столько о непоследовательности ученого, сколько о сложности лингвистического материала, еще имели место в этрускологии.

Несмотря на развитие комбинаторного метода и его очевидные успехи, некоторые исследователи еще надеялись отыскать ключ к этрусскому языку с помощью этимологических приемов. В 1877 г. итальянец А. Барромеи выпускает «Этрусскую грамматику», в которой этрусский объясняется с помощью латинского, греческого и санскрита. Двумя годами позднее англичанин Д. Бринтон в своем труде утверждает, что этрусский язык родствен языкам коренного населения Африки – берберскому, кабильскому и туарегскому. Греческий исследователь Я. Томопулос возводил этрусский язык к языку пеласгов и, признавая современный албанский язык непосредственным потомком пеласгийского, считал возможным интерпретировать этрусскую лексику с помощью албанского,[348]. Позже по пути Я. Томопулоса пошел З. Майяни, книга которого «Этруски начинают говорить» [50], согласно единодушному мнению современных зарубежных и советских исследователей, – типичный пример дилетантского подхода к сложной лингвистической проблеме [303, с. 12; 43, с. 39 и сл.; 155, с. 42].

Значительных успехов в понимании типологических и генетических связей этрусского языка добился в конце прошлого века датский лингвист В. Томсен [349]. Он обратил внимание на факты этрусской морфологии, имеющие параллели в северокавказских языках: 1. Образование множественного числа существительных посредством аффикса на – r (-аr, – еr, – ur, – rа). 2. Наличие окончания родительного падежа существительных на – l. 3. Присутствие в этрусском и северокавказских языках сложных образований из нескольких сросшихся суффиксов. 4. Наличие в сравниваемых языках локатива на ti, thi. В. Томсен считал характерной особенностью северокавказских языков страдательный характер, переходных глаголов и предполагал, что если такая особенность обнаружится в этрусском глаголе, то это будет решительным доказательством родства этрусского с северокавказскими языками. Используя типологические связи этрусского и неиндоевропейских языков Кавказа, В. Томсен был уверен в том, что изучение языков Малой Азии в будущем наведет этнолингвистический мост между Этрурией и Кавказом. Концепция В. Томсена встретила сочувственное отношение русского этрусколога В. Модестова, который дал ее подробное изложение и дополнил сопоставлением имен с основой tarq в этрусском и малоазиатских языках [58]. Продуктивными оказались и стремления В. Томсена к выявлению сходства грамматических форм, а не к отысканию соответствий в лексике.

Итальянский ученый Э. Латтес в своих работах оставался верным идее Л. Ланци о родстве этрусского с италийскими индоевропейскими языками. Но, в отличие от В. Корссена, занимавшего в этом вопросе те же позиции, Э. Латтес был осторожнее в лингвистических сопоставлениях и опирался только на те слова, италийское происхождение которых внешне выглядело очевидным.

Б. Ногара, развивая тезис Э. Латтеса об индоевропейском характере этрусского языка, пытался выяснить его место в индоевропейской группе языков. По его мнению, этрусский занимал промежуточное положение между хеттским и латинским языками, однако находился ближе к первому, чем ко второму [274]. Б. Грозный, относивший первоначально этрусский язык к кавказским языкам, после дешифровки им хеттского переменил мнение и последовательно сравнил хеттскую и этрусскую лексики [229, с. 171 и сл.]. Однако хеттский «ключ» не подошел к этрусскому языку, что стало ясно уже современникам Б. Грозного.

В 20-е годы XX в. к этрусскому языку был применен метод, который можно назвать «панэтимологическим». Как полагал известный итальянский лингвист и полиглот А. Тромбетти, комбинаторный метод при его приложении к этрусскому материалу, дав то немногое, на что он был способен, полностью себя исчерпал, и будущее принадлежит этимологическому методу при условии «правильного его применения», под которым он понимал отказ при интерпретации этрусских текстов от какого-либо одного древнего или современного языка или группы родственных языков. А. Тромбетти стал опираться одновременно на несколько языков, не имеющих между собой ничего общего [361; 362].

Какие результаты давал этот метод для понимания этрусских текстов, говорит следующий пример. Так, из текста капуанской черепицы А. Тромбетти взял два слова, которые тогда читались ri puiian. Значение второго (puia) из них давно было уже определено благодаря комбинаторному методу как «супруга».

Различие между словами puia и puiian он объяснил наличием во втором случае падежного окончания дательного падежа и перевел, таким образом, «супруге». Словечко ri тоже не вызвало у него затруднений. В берберском, греческом, вогульском, киргизском языках, а также в языке затерянного в джунглях Бразилии племени индейцев он нашел слово eri в значении «любить» и в связи с этим перевел ri puiian как «любимой супруге». Отсутствие в этрусском ri гласной «е» не смутило лингвиста, который объяснил его отпадением. А. Тромбетти не показалось странным и то, что за словом puiian не было личного имени (объекта любви), а через слово в той же строке стоял теоним Tin (на огромной капуанской черепице, а это можно было увидеть и в те годы, вообще нет личных имен). Наконец, А. Тромбетти не понял, что ri не самостоятельное слово, а окончание слова zizri [TLE 2, 19].

Параллельно с А. Тромбетти, применяя сходную методику, над этрусским языком работал Н.Я. Марр. В лингвистической концепции Н.Я. Марра, если воспользоваться его определением, этрусский язык нес «службу связи» между языками «яфетических» земель, на одном конце которого находились иберы Кавказа и пеласги Палестины, а на другом – иберы Испании. Лингвистические параллели Н.Я. Марра, ограниченные границами Средиземноморья, были более разумными, чем лингвистические сопоставления А. Тромбетти. Но с этрусским лингвистическим материалом Н.Я. Марр обращался с такой же непозволительной вольностью, как и итальянский лингвист.

Н.Я. Марр раскладывал этрусские слова на элементы, не учитывая, являлись ли они смысловой частью речи или выполняли грамматические функции. В результате такого «палеонтологического анализа» оказывалось, например, что «этруск» и «расен», «пеласг» и «плебей» – разновидности одного и того же термина. Подобно А. Тромбетти, Н.Я. Марр использовал этрусские слова в значении, полученном благодаря комбинаторному методу, для сравнения со сходными словами в другом значении в «яфетических» языках, например этрусское zal («два»), грузинское dal, sal («рука»), делая из внешнего сходства далеко идущие исторические и лингвистические выводы. Составляя различные теонимы, Н.Я. Марр руководствовался также лингвистическим подобием (например, Туран и Уран, Сатурн и Туран), не принимая во внимание, что некоторые из этих имен происходили от различных основ.

Черепица из Капуи. Около 470 г. до н. э.

Однако, обращаясь к наследию Н.Я. Марра, мы не должны видеть в нем лишь собрание лингвистических парадоксов. Не следует забывать, что именно этому исследователю современная лингвистика обязана широким подходом к проблемам родства языков. Особой заслугой Н.Я. Марра является признание исторической и лингвистической реальности пеласгов, рассмотрение этрусков как этнически смешанного народа, призыв к изучению субстратных языков Кавказа и Средиземноморья в качестве «ключа» для понимания структуры этрусского языка.

Итальянский лингвист Дж. Девото не разделял уверенности А. Тромбетти в возможности интерпретации этрусского языка с помощью языков всего мира. Относя этрусский язык к «доиталийским языкам» Апеннинского полуострова, Дж. Девото считал индоевропейские компоненты этрусского языка результатом проникновения индоевропейцев на территорию средиземноморских народов. Это привело к возникновению речи, которая, несмотря на наличие индоевропеизмов, не утратила контактов с прежней языковой традицией [170, с. 255; 171, с. 175 и сл.].

Несмотря на неудачи в использовании этимологического метода, особенно ощутимые после выхода труда А. Тромбетти, этимологические приемы продолжали применяться рядом лингвистов. Итальянский юрист У. Коли избрал древнегреческий язык основой для интерпретации этрусского [145]. Результаты могли бы показаться обнадеживающими, поскольку многие этрусские слова совпадали с греческими по форме и значению. Но, как выяснилось впоследствии, это сходство распространялось только на слова, заимствованные этрусским языком из греческого, таким образом, сравнивались не элементы этрусской и греческой лексики, а греческие слова с греческими же словами, только несколько преображенными законами этрусской морфологии и фонетики.

Болгарский ученый В. Георгиев выделил в греческом языке архаические элементы другого языка индоевропейской группы. Раньше эти элементы связывали с неиндоевропейским языком. Первоначально В. Георгиев отнес этот индоевропеоидный субстрат греческого языка к иллирийским языкам. Затем, пересмотрев свою точку зрения, он признал догреческий язык Эгейско-Анатолийского региона «чисто индоевропейским» и назвал его пеласгийским.

В дальнейшем В. Георгиев расширил территорию распространения индоевропейских языков на всю Италию. Он признал «родство этрусского с хеттским» и ошибочно охарактеризовал морфологическую модель этрусского языка как «полную аналогию хеттской морфологической модели» [202, с. 20 и сл.]. Свой метод В. Георгиев назвал комбинаторно-этимологическим.

Наряду с попытками связать этрусский язык с хеттским была выдвинута гипотеза о близости этрусского к лидийскому. Еще Э. Феттер находил сходство некоторых этрусских и лидийских слов, но он опирался на неверные значения лидийских слов [367, с. 3 и сл.]. Г. Штольтенберг постулировал существование особой «ларской», или «термильской», семьи языков, к которой он отнес ликийский, этрусский, лемносский и язык критских пеласгов. Вся эта группа языков была, по его мнению, родственна уральским языкам [344].

Пополнение ликийских текстов новыми находками позволило понять ликийский, точнее, термильский как язык индоевропейской группы, близкий к хетто-лувийским языкам [72, с. 322 и сл.]. В лексике этрусского и ликийского языков почти нет никаких соответствий. Существенные различия обнаруживаются в именах родства, в терминах, относящихся к общественной и сакральной сферам. Но поскольку ликийский язык мог сохранить некоторые слова неиндоевропейской лексики, новое в изучении ликийского, особенно после открытия греческо-арамейско-ликийской трилингвы, может стать полезным и для этрусской лингвистики. В частности, оказалось, что система ликийских цифр очень близка к этрусской (см. ниже).

Большие, но, к сожалению, не во всем оправдавшиеся надежды возлагались на применение к этрусскому материалу так называемого билингвистического метода, предложенного К. Ольцшей [276; 277]. Согласно этому методу допускалось, что длительное пребывание этрусков в италийской среде не могло не сказаться на характере памятников, этрусков и италиков, вплоть до полного или частичного соответствия словесных формул и выражений. Понимая их значение на одном языке, можно было рассчитывать на использование их в другом.

Приступая к поискам двух однотипных текстов, К. Ольцша остановился на Загребском тексте и Игувинских таблицах, написанных на языке соседнего с этрусками народа умбров. Удалось обнаружить сходные слова в обоих памятниках: этрусское и умбрское cletram в том же значении «носилки». Умбрскому богу Грабовию соответствовал этрусский теоним «крапе». Но тексты не дали того параллелизма, на который рассчитывал К. Ольцша: в Загребском тексте присутствовали менонимы, в Игувинских таблицах их не оказалось. Загребский текст был литургической книгой, содержащей перечень жертвоприношений по дням и месяцам этрусского года. Игувинские таблицы представляли собой описание обрядов и обращенные к богам гимны, связанные с церемониями очищения города. Стало ясно, что билингвистический «ключ» мало способствовал интерпетации Загребского текста, а также и этрусского языка. Но в ходе подготовительной работы по сопоставлению обоих текстов К. Ольцша понял структуру Загребского текста и установил значение нескольких слов, исходя из повторяемости некоторых выражений.

Тем временем А. Харсекин предложил еще один метод интерпретации этрусского языка, назвав его комплексным. Но вряд ли соединение трех методов можно назвать новым методом. Использование этимологического метода побудило А. Харсекина считать этрусский язык по своей основе индоевропейским, очень близким к греческому языку. Таким образом, в этой части своего комплексного метода А. Харсекин шел по тому же пути, что и В. Георгиев, с той лишь разницей, что связывал этрусский язык с греческим, а не с хеттским. В дальнейшем А. Харсекин отошел от своих выводов об индоевропеизме этрусского языка: «Безоговорочное включение этрусского в индоевропейскую семью было бы, конечно, неоправданным» [95, с. 347].

Игувинская таблица. III–I в. до н. э.

Выступая против поисков этимологических «ключей» к этрусским текстам, австрийский этрусколог А. Пфиффиг настаивает на комбинаторном методе как единственном пути к проникновению в характер неизвестного языка. Называя свой метод «эпиграфико-филологическим», А. Пфиффиг имеет в виду сочетание комбинаторного метода с тщательной проверкой эпиграфического материала и с применением филологического метода анализа. А. Пфиффиг исследовал крупные этрусские тексты и добился больших успехов, чем его предшественники [300; 303]. Не меньшее значение имеет и его обобщающая работа по этрусскому языку, являющаяся одновременно руководством для начинающих этрускологов [304]. Это практически первая серьезная попытка воссоздания системы этрусского языка в комплексе – фонетика, морфология, синтаксис – и реконструкции его первоначального состояния. Установление законов языка, даже при недостаточном понимании его лексики, предохраняет этрускологию от гипотез, опирающихся на одни этимологические соответствия.

Взяв за основу комбинаторный метод при исследовании эпиграфического материала, разумеется, не следует пренебрегать лингвистическими данными тех регионов, откуда прибыли предки этрусков (Эгеида и Малая Азия), не рассчитывая, однако, что там найдется «двойник» этрусского языка.

В работах лингвистов разных стран неоднократно высказывался взгляд на кавказские языки как на сохранившуюся группу когда-то обширной языковой семьи, распространенной на территории от Передней Азии до Пиренейского полуострова и включавшей языки Малой Азии и Средиземноморья, в том числе и этрусский. Н.Я. Марр рассматривал это единство в рамках яфетической семьи языков [51, с. 94]. А. Тромбетти, напротив, считал этрусский язык связующим звеном между индоевропейскими и кавказскими языками [362]. К. Ольцша пришел к выводу об эргативном характере этрусского глагола и нашел ему параллели в урартском языке [277, с. 135 и сл.]. С. Ферри обратил внимание на сходство названий некоторых городов Этрурии с кавказской ономастикой [184, с. 525 и сл.]. Р. Гордезиани постулирует существование кавказско-пеласгийского слоя, предшествующего анатолийско-тирсенскому малоазиатскому слою в языках архаической Италии [15, с. 77 и сл.]. Вяч. В. Иванов исходит из того, что этрусский язык генетически близок к северокавказским языкам, и, таким образом, возрождает старое, но достаточно прочно забытое мнение, высказанное в свое время В. Томсеном (см. выше). Однако если В. Томсен лишь допускал, что Малая Азия являлась лингвистическим «мостом» между Кавказом и Этрурией, то Вяч. В. Иванов стремится обосновать это всесторонним анализом хаттского и северокавказских языков [37, с. 20 и сл.]. И.М. Дьяконов не отрицает типологической близости этрусского и хурритского языков [20, с. 105].

Загребский текст (Liber Linteus). III в. до н. э.

Лингвистический материал Малой Азии и Кавказа для интерпретации этрусского языка имеет скорее теоретическое, чем практическое, значение. В лучшем случае он может быть использован для проверки тех или иных догадок комбинаторного метода. Но в установлении принадлежности этрусского языка малоазиатские и кавказские параллели играют первостепенную роль. В первой главе, используя сведения античной традиции и египетских источников, топонимику и археологию, мы говорили о двух волнах переселения – пеласгийской и тирренской. Малоазиатский и кавказский материал, на наш взгляд, имеет отношение к тирренскому компоненту этрусского языка, пеласгийский же – к эгейско-балканскому индоевропейскому элементу в этрусском языке. Сам этрусский язык является языком смешанным по своей природе, что согласуется со сложным характером этрусского этногенеза.

В. Георгиев, считая этрусский язык родственным древним индоевропейским эгейско-малоазиатским языком – хеттскому, лидийскому и др., не отрицает в нем некоторых неиндоевропейских элементов, но относит их к заимствованиям, полученным в результате связей индоевропейцев Малой Азии с неиндоевропейскими народами. Таким образом, согласно мнению болгарского лингвиста, этрусский язык был привнесен в Италию в «готовом виде» с его индоевропейской основой и неиндоевропейскими «вкраплениями».

Говоря об этрусском языке как о смешанном, мы имеем в виду иное. Этрусский язык сформировался в Италии в результате соединения пеласгийского и тирренского с участием в процессе глоттогонии местных индоевропейских и неиндоевропейских языков. При этом мы не отрицаем, что в пеласгийской языке были неиндоевропейские включения, так же как и в тирренском языке могли быть некоторые индоевропейские заимствования.

При подходе к этрусскому как смешанному языку не остается надежды на открытие универсального «ключа» к этрусскому «замку», ибо этрусская лингвистическая тайна закрыта не одним, а несколькими «запорами». Успешное открытие одного из них не означает, что тот же «ключ» может использоваться к другому и третьему «запору». Одним словом, нет оснований рассчитывать на «чудодейственную» поддержку внешних аналогий. Приходится надеяться на комбинаторный метод, на длительность поисков и мизерность открытий.

Разбор надписей. В области изучения этрусского языка в науке наступил момент углубленного исследования отдельных лингвистических явлений. Не излагая этрусской грамматики, попытаемся показать структурные особенности этрусских текстов и степень их понимания. В некоторых случаях мы предложим собственные интерпретации и переводы.

Эпитафии и этрусская ономастика. Краткие варианты эпитафий содержат, как правило, имя погребенного, имя его отца, реже имя матери, иногда указание на возраст. Более пространные эпитафии дают также сведения о карьере покойного с перечислением занимавшихся им должностей.

Приведем несколько этрусских эпитафий с параллельным переводом:

1. puia arntus numsis urnasis lautnitha [TLE 591].

Жена Арнта Нумсия, Урнасия рабыня.

2. ramtha zertnai thui cesu [TLE 123].

Рамта Цертна здесь покоится (похоронена).

3. larth arnthal plecus clan ramthasc apatrual esliz zilaxnthas avils thunem muvalxls lupu [TLE 136].

Ларт, Арунта Плека сын и Рамты Апатруи, бывший дважды зилаком, в возрасте сорока девяти умер.

Нами предложен рабочий перевод для понимания соответствия этрусских и русских слов. При литературном переводе вторая надпись выглядела бы так: «Здесь покоится Рамта Цертна», а третья: «Ларт, сын Арунта Плека и Рамты Апатруи, бывший дважды зилаком, умер в возрасте сорока девяти (лет)».

Различия в порядке слов в этрусском и русском предложениях позволяют нам понять особенности этрусского синтаксиса. В этрусском языке, как и в латинском, генетивное определение в первой и третьей надписях Urnasis Arnthal Plecus предшествует существительному в именительном падеже – соответственно lautnitha и clan. Глагол в этрусском предложении стоит на последнем месте. Этруски говорили «Арунта Плека сын, Рамты Апатруи также (сын)», а не «сын Арунта Плека и Рамты Апатруи». Союз «и» передавался с помощью частички «с» (в ramthasc), соответствующей латинской que.

В трех рассмотренных нами надписях есть два слова, указывающие на родственные отношения: puia («жена»), clan («сын»), В других этрусских эпитафиях мы находим слова со значением «мать», «отец», «брат», «дед», «бабка», «внук», «племянник». В эпитафиях, естественно, встречаются и слова со значением «умер», «могила», «саркофаг», а также слова, говорящие о профессиях и возрасте умерших.

Этрусские эпитафии важны не только для лингвиста, проникающего в законы этрусского синтаксиса и морфологии, но и для историка, пытающегося понять, что представляли собой этруски в социальном и этническом отношении. В третьей надписи на первом месте назван отец покойного, а на втором – его мать (см. гл. III). По именам же можно судить об этническом происхождении населения этрусских городов.

Наряду с этим заслуживает внимания и момент появления в памятниках того или иного имени. К. Де Симоне обратил внимание на то, что некоторыми кельтскими именами стали называть в VI в. до н. э., т. е. в период, предшествовавший массовому вторжению кельтов-галлов в Этрурию и захвату ими Рима в начале IV в. до н. э. Это, с его точки зрения, подтверждает правильность свидетельства Тита Ливия о двух волнах вторжения галлов, которое ранее оспаривалось [169, с. 370 и сл.]. Время появления в этрусских эпитафиях греческих имен согласуется со сведениями античной традиции о переселении в Этрурию коринфянина Демарата и сопровождавших его художников [Cic. Tusc. V, 37; Cic. Rep. II, 19; Liv. I, 34].

Благодаря своей массовости этрусские эпитафии могут быть исследованы с применением статистической методики. Так, Ж. Эргон на основании 113 надписей II–I вв. до н. э. установил, что средняя продолжительность жизни свободнорожденного этруска в то время составляла для мужчин 41,09 года, для женщин – 40,37 года. Население Северной Африки, Испании, Южной Галлии в римское время (начало принципата, когда появляются многочисленные латинские эпитафии в указанных римских провинциях), жило примерно столько же лет. Анализ этрусских эпитафий, таким образом, не подтвердил выдвинутой некоторыми исследователями гипотезы о резком сокращении населения Этрурии из-за прекращения дренажных работ и распространения малярии [224, с. 44 и сл.].

Этрусский ономастический материал является важным источником при решении вопроса о происхождении этрусков. Выше рассматривалось имя lethe как элемент пеласгийского происхождения. К пеласгийским именам могут быть отнесены и имена с основой tit, lar.

Имена с основой tit (tite, titeś, tites, titi) представлены в этрусской эпиграфике свыше 250 раз [188, с. 132]. Наиболее четкую параллель этим именем дают фессалийские апеллятивы titах, titas («царь») и топонимы той же Фессалии, наиболее тесно связанной с пеласгами. Имена с этой же основой встречаются в Аттике, Иллирии, Лидии, Каппадокии, на о-ве Крит [12, с. 88], т. е. по большей части в тех местах, где античная традиция зафиксировала присутствие пеласгов. Наличие слов с основой tit в областях иллирийского заселения, так же как и слов с основой teut, говорит о контактах пеласгийского и иллирийского языков. В качестве пеласгийского наследия может рассматриваться и римское имя Тит.

Имена с основой lar представлены в этрусской ономастике более чем в 700 случаях. Л. Гиндин возражает против пеласгийской принадлежности lar на том основании, что эти имена выходят за рамки пеласгийского ареала [12, с. 82 и сл.]. Однако из приводимого исследователем списка дериватов от Гаг видно, что они были распространены в тех районах, в которых, согласно античной традиции, жили пеласги.

Античным авторам было известно имя Окрисия (мать Сервия Туллия) [Dion. Hal. IV, 2]. Можно его сопоставить с пеласгийским именем Akrisios, которое носил сын аргосского царя Абаса, основателя фессалийской Ларисы [255, с. 160]. В этрусских надписях это имя встречается в формах ucrsa, ucursa [CIE 1275, 2267, 2765]. При этом их носителями выступают лаутни.

Кроме того, в этрусской ономастике имеются имена тирренского (малоазиатского) происхождения с основой tarch (tarchna, tarchnei). Они достаточно редки в ареале расселения пеласгов, но зато в массовом количестве представлены, в Анатолии [12, с. 126].

Пояснительные надписи. Нередко этрусские надписи сопровождают сцены мифического содержания, изображенные на металлических зеркалах, стенках саркофагов и погребальных урн, а также на фресках. Такие надписи называют пояснительными. Понять эти краткие тексты, состоящие преимущественно из имен, помогают изображения. Греческое имя Elena в этрусской транскрипции дается Elinai, Alexandros (Парис) пишется alksentre, alechsantre, elchantre и Menelaos – menle. Над изображениями Зевса, Диониса, Афродиты мы находим такие пояснения, как Tin, Fufluns, Turan. Пояснительные надписи – важнейший источник для изучения этрусской мифологии и религии. С их помощью выявлены этрусские соответствия греческим олимпийским богам.

В том случае, когда кроме имени в пояснительной надписи встречается какое-то слово, возникают трудности, как и при истолковании других этрусских надписей. Чтобы составить о них представление, остановимся на надписи, сопровождающей рисунок с изображением пытки. Имя Sispes дает основание думать, что речь идет о наказании Сизифа. Надпись состоит из двух слов: tupi sispes [TLE 89]. Таким образом, tupi – это «наказание», «страдание», «мука» или что-либо в этом роде. Точного значения слова по этой надписи установить нельзя, а в других надписях это слово не встречается.

Нельзя ли попытаться определить точное значение слова этимологическим путем? Эту задачу поставил перед собой В. Георгиев [202, с. 77]. Он соотнес этрусское tupi с хеттским tuppi в значении «табличка из терракоты», «документ» и истолковал tupi как эквивалент латинского tabula – «таблица», «картина». Получился, таким образом, осмысленный перевод: «Изображение Сизифа», и этрусский лексикон как будто бы пополнился ранее неизвестным словом, родственным латинскому tabula.

Однако в своих поисках индоевропейских соответствий этрусскому лексикону В. Георгиев не обратил внимания на то, что слово tuppi в хеттском языке является заимствованием из аккадского [55, с. 255]. Это вполне естественно, ибо само искусство письма пришло к хеттам из Месопотамии. Этимологический метод оказался ошибочным, поскольку этрусский язык, как это считают большинство этрускологов, не принадлежит к индоевропейской группе языков, но из этого не следует, что в поисках значения этрусского слова нельзя прибегать к лексике неиндоевропейских языков Малой Азии.

Среди хаттских слов с установленным значением имеется слово tupi («страх») [39, с. 40]. Предположительно этрусское tupi означает то же, Ибо содержание рисунка и сюжет мифа, известного нам из греческих источников, соответствуют понятию «страх», «устрашение», «наказание».

Приведенный нами пример показывает, что разгадка этрусской лингвистической тайны зависит не только от эпиграфических открытий в Италии, но в не меньшей мере и от находок на еще мало изученном Анатолийском плато.

Посвятительные надписи. Надписи на вотивных предметах, алтарях, стенах храмов, посвящаемых богам, называются посвятительными.

На правой ноге бронзовой статуи Химеры, найденной во время фортификационных работ в Ареццо, имеется следующая надпись:

tinsquil [TLE 206], т. е. Тину дар.

Впрочем, такое имя, как Thanaquil, позволяет предположить и другое толкование tinsquil: личное имя в значении «Дар Тина», так же как Танаквил – «Дар Таны». При любом толковании надпись является посвятительной.

Золотые пластинки из Пирги. V в. до н. э.

Некоторые посвятительные надписи начинаются словечками cn, ecn, ica, которые, как установлено, являются формами указательного местоимения еса в значении «этот» [285, с. 210].

Ряд посвятительных надписей начинается со слов mini, mi («я», «меня»):

1. mini muluvanece avile vipiiennas [TLE 35].

Меня посвятил Авл Вибенна.

2. mi titasi cver menaxe [TLE 282].

Я для Титы дар сделан.

Суффиксальный элемент кх (х) в сочетании с окончанием «е» (menaxe во второй надписи), возможно, передает пассивную форму глагола, в отличие от се в глаголе muluvanece в первой надписи. Впрочем, допустимо и другое толкование второй надписи: «Меня для Титы как дар сделали».

Особое место в этрусской эпиграфике занимают три посвятительные надписи на золотых пластинках из Пирги, две из которых написаны на этрусском, одна – на финикийском языке. Благодаря финикийской надписи сразу же стал понятен общий смысл двух этрусских надписей – более пространной «А» и короткой «Б». Речь идет о посвящении правителем Цере даров богине Уни, отождествленной в этой надписи с богиней Астартой.

Рассмотрим надпись «А».

Наличие параллельных текстов впервые дало возможность проверить значения некоторых этрусских слов, ранее установленных комбинаторным методом. Подтвердилось предположение, что этрусское ci означает «три», avil – «год», ita – «это», turuce – «посвятил». Удалось установить также соответствие финикийского слова hkkbm’l этрусскому pulumxva («звезды»), a ’bbt – xeram («храм»).

И все же первые исследователи надписей из Пирги предпочитали говорить о надписи «А» и финикийской надписи как финикийско-этрусской квазибилингве, поскольку им не удавалось отыскать ряда соответствий финикийским словам и выражениям в этрусском тексте «А». Ныне эти трудности могут считаться в значительной мере преодоленными, что связано не только с двадцатилетней работой этрускологов, но и с уточнениями финикийской надписи из Пирги, предложенными семитологами [198, с. 205–304]. На данном этапе изучения текстов из Пирги, на наш взгляд, имеется достаточное основание считать финикийскую надпись и этрусскую надпись «А» билингвой.

Надпись «А» на золотой пластинке из Пирги. Оригинал и прорисовка

В свое время, исходя из соответствия этрусского sal основе sal в названии латинской жреческой коллегии этрусского происхождения, а также в именах божеств Salacia и Salakia, мы определили значение этрусского слова sal как «жертва», «обряд» [65, с. 281 и сл.]. Теперь мы попытаемся рассмотреть всю систему жертвоприношений, изложенную в строках 4 и 6 этрусской надписи «А», пользуясь тем, что в финикийской надписи, по нашему мнению, эта система раскрывается в строках 4–5 и 8–9 в словах, переводимых с финикийского «в месяце жертвоприношения солнцу» и «в день погребения божества» [198, с. 207, 213].

В этрусском выражении sal cluvenias, соответствующем финикийскому «в месяце жертвоприношения солнцу», прежде всего обращает на себя внимание, что нет упоминания солнца – usil. Возможно, финикийский переводчик, не найдя в своем языке точного соответствия этрусской жертве или обряду, начинающемуся со слова sal, дал его общее описание, руководствуясь тем, что жертва или обряд падали на «месяц солнца». В этрусском календаре, так же, как и в раннем римском, существовал солнечный год, открывавшийся в месяце летнего солнцестояния велкитане, т. е. в марте.

Римская параллель позволит нам понять смысл обряда sal cluvenias. Дело в том, что в день, предшествующий Новому году, в стену храма вбивался гвоздь (см. гл. V). Римляне называли этот обряд clavus annalis – «годичный гвоздь». В cluvenias мы обнаруживаем clav (cluv) – основу латинского clavus с типичным этрусским оформлением прилагательного в генетиве: суффикс en, окончание s. Таким образом, sal cluvenias можно перевести как «обряд гвоздя». Вопрос о том, каким образом в этрусском языке оказалось слово индоевропейской лексики, здесь решаться не может. Известны и другие случаи проникновения в этрусский язык, неиндоевропейский в своей основе, чисто индоевропейских слов.

Финикийскому «в месяц KRR в день погребения божества» соответствуют xurvar tesiameitale, причем второе из слов, судя по другим этрусским словам, начинающимся с tes, является составным. KRR в финикийской надписи – это название месяца, так же как и xurvar в этрусской. Продолжая сопоставление, мы убеждаемся, что в этрусской надписи слов «месяц» и «день» нет. Этруску не требовались эти пояснения, поскольку само название месяца включало и понятие «месяц», дня также можно было не называть в том случае, если имелся в виду традиционный праздник или традиционное жертвоприношение. Для финикийца же, посещающего храм в Пирги, одно название месяца ничего не говорило, поэтому приходилось добавлять еще слова «месяц» и «день». Итак, остается этрусское слово tesiameitale, возможно соответствующее финикийскому «погребение божества». Значение tesiam («погребать», «хоронить») можно допустить благодаря неоднократному употреблению слов с основой tes в этрусских эпитафиях [TLE 878; 1, 3, 7, 8; 570].

Месяц xurvar представлен глоссой в форме xosfer со значением «октябрь» [TLE 858]. В этрусской надписи «А», таким образом, идет речь о жертвоприношениях, относящихся к двум месяцам, причем не следующих друг за другом, а отделенных несколькими месяцами. Такой же разрыв существовал между месяцем избрания должностного лица и месяцем его торжественного вступления в должность в Риме. В строках 9—10 мы читаем слова ci avil («три года»). И тут же Тефарий Велиана благодарит богиню за избрание его в зилаки. Два события – «избрание» и «вступление в должность» – отмечаются дарами и жертвоприношениями.

Строительные надписи. Часть этрусских надписей может быть отнесена к строительным. Они расширяют наши знания этрусской лексики за счет глаголов действия, а также слов, означающих постройки преимущественно погребального назначения: ar – «делать», «воздвигать», cer – «строить», hec – «ставить», manim – «склеп», suthi – «гробница» [304, с. 282, 290, 303].

Рассмотрим одну строительную надпись:

vel matunas larisalisa an cn suthi cerxunce [TLE 51].

Вел Матунас, сын Лариса, эту гробницу для себя приказал воздвигнуть.

Стоящий на последнем месте глагол cerxunce заключает в себе частицы: xu, указывающую на долженствование, повеление, un – на действие в свою пользу. Отсюда – перевод «приказал воздвигнуть для себя».

В ряде случаев строительная надпись как составная часть входит в надгробную. Так, в эпитафии CIE 5816 Алетна Вел, сын Авла, сообщает, что он manim arce ril LXVI – «построил склеп в возрасте 66 лет».

Глагол ar на современном уровне знания этрусской лексики может быть переведен также «воздвиг», «создал», «соорудил», но не «достиг», как переводит его В. Георгиев, опирающийся на мнимое этимологическое соответствие этрусского ar и хеттского aarhi [202, с. 71].

Надписи ремесленников и художников. Надписи мастеров свидетельствуют, что предметы бытового назначения и искусства выполнялись людьми, гордившимися своей профессией. Они называют имя человека, сделавшего из бесформенной глины сосуд или статуэтку. Кроме того, такие надписи являлись своего рода товарным знаком, по которому покупатель мог судить о качестве приобретаемой им вещи. Можно думать, что право ставить свое имя на вещи предоставлялось не каждому мастеру, а тому, кто был членом коллегии горшечников, медников и т. д.

Разберем несколько надписей этого типа:

1. mi qutun leumasnas ranazu zinace [TLE 28].

Я сосуд Леумасны. Ранац вылепил.

2. au Afles acil [TLE 342].

Авла Афле труд.

3. thanesca numnal acil [TLE 215].

Фанцы – это Нумнея труд.

А. Пфиффиг в толковании третьей надписи резонно предполагает, что генетивная форма numnal говорит об изготовительнице сосуда из Вульчи, на котором была сделана надпись, как о собственности Нумнея, т. е. о его рабыне [304, с. 235]. Поскольку некоторые надписи на сосудах или других предметах состоят всего из одного имени, то встает вопрос: это имя владельца вещи, посвящающего ее божеству, или имя мастера, ее изготовившего? Решение этого вопроса зависит от характера самого имени. Такое имя, как lethe, которое обычно получал зависимый человек или раб, говорит о том, что сосуд сделан именно этим человеком.

Надписи на пограничных и межевых камнях. Особый вид надписей составляют краткие тексты на пограничных или межевых камнях. Они обогатили нас знанием существительного tular («граница», «межа») и открыли возможность для понимания глагола tule («определять?»).

На межевом камне, происходящем из Кастильоне дель Лаго, мы читаем: tular alfil [TLE 530]. Понять текст нетрудно: «граница (земли) Альфия». Первые слова надписи [TLE 689] tular spu переводятся также как «городская граница». Слова tular rasnal из надписи на межевом камне из Кортоны [TLE 632] можно было бы перевести и как «этрусская граница», поскольку, согласно Дионисию Галикарнасскому, этруски называли себя «расена» [Dion. Hal. I, 30, 4]. Но в правильности этого сообщения возникают вполне обоснованные сомнения. В древности не существовало государства Этрурия, границы которого отделялись бы пограничными камнями от неэтрусских государств. Если бы речь шла об этрусских государствах, имеющих границы, их незачем было бы обозначать этническим термином, а достаточно было бы указать, о каком конкретном государстве идет речь.

Поэтому возникает вопрос: правильно ли передал Дионисий Галикарнасский значение слова «расена»? Ведь и в титулатуре zilc mexl rasnal слово rasnal в генетиве становится понятным лишь в том случае, если его переводить как «государств» или «народов», тогда все выражение означает «претор объединения государств». Если понимать rasna как «государство», в другой надписи слова tular rasnal означают «граница государства».

В ряде надписей hilar является такой же спецификацией к слову tular, как spural или rasna [TLE 515], и, на наш взгляд, следует определить hilar в основном значении «зе́мли».

Таким образом, надписи на пограничных и межевых камнях помогли нам определить значения таких важных слов, как tular, rasna, hilar – «граница», «государство», «земля».

Надписи на игральных костях. О трудностях, возникающих при попытке установить смысл даже кратких этрусских текстов с числами, говорит почти полуторавековая история интерпретации шести слов на гранях игральных костей из Тосканеллы. Там вместо обычных в древности и в наши дни углублений, обозначающих числа, имеется шесть слов: max, ci, śa, zal, huth, thu.

Мог ли думать этруск, обронивший эти фишки, какой головоломкой окажется для людей, отделенных от него двумя тысячелетиями, решение простейшей задачи – определение порядка указанных слов?! От этого зависело понимание этрусских чисел от одного до шести, более того, всей системы этрусских числительных.

Первые исследователи пошли по пути сравнения указанных шести этрусских слов с числами едва ли не всех известных нам древних и современных языков. Этимологические приемы здесь не только не дали положительных результатов, а лишь внесли невообразимую путаницу. В поисках выхода В. Корссен попытался понять шесть слов на игральных костях не как ряд изолированных чисел, а в качестве связного предложения, приняв при этом слово max за личное имя: «Магус вырезал это в качестве подарка». Современники совершенно справедливо восприняли такую трактовку как курьез.

Некоторую надежду на интерпретацию этрусских чисел внушали поиски аналогий в размещении обозначаемых углублениями чисел на костях таким образом, что сумма противостоящих цифр равнялась семи: 1 + 6, 2 + 5, 3 + 4. Однако исследование тех этрусских фишек, на которых числа обозначались углублениями, показало, что этруски не следовали этой системе расположения чисел на игральных костях [340, с. 379 и сл.].

Ключ к пониманию загадки этрусских чисел могло дать сравнение чисел на фишках из Тосканеллы с обозначением числа лет, прожитых покойными, в этрусских эпитафиях. Пользуясь этим комбинаторным методом, удалось установить, что поиски числа «один» должны быть ограничены выбором из двух слов: thu, max. Сопоставив шесть слов на гранях фишки из Тосканеллы с порядком чисел в Загребском тексте, А. Торп предложил следующую последовательность чисел от одного до шести: thu, zal, ci, śa, max, huth [358, I, c. 64 и сл.]. Впоследствии его поддержал в своем тщательном исследовании этрусских чисел Э. Феттер [369, с. 132 и сл.].

Надписи на одной из игральных костей. Сверху вниз, слева направо: śa, zal, huθ, maχ, θu, ci

Используя подсчет количества лет, прожитых покойными согласно эпитафиям, Г. Штольтенберг определил такой порядок чисел от одного до шести: thu, zal, ci, huth, max, śa [343, c. 234 и сл.]. Тот же статистический метод применял и А. Харсекин, но последовательность этрусских чисел у него оказалась иной: thu, ci, zal, max, huth, śa [92, c. 60 и сл.].

Билингва из Пирги дала возможность точно определить значение числа ci. Пунийскому schn snt sls («три года») соответствовало этрусское ci avil. После этого не представляло большой трудности установить первую шестерку этрусских чисел:

К числам первой десятки, бесспорно, относятся semph, cezp, nurph, но их соответствие «семи», «восьми», «девяти» является достаточно проблематичным. Определение nurph как «девяти» опирается на отсутствие в этрусских эпитафиях, в которых указывается число прожитых покойным лет, сложного числа *nurphalx (90?), в то время как числа semphalx, copalx засвидетельствованы. Для числа «десять» еще С. Кортсен предложил соответствие sar [152, с. 59], которое до сих пор никем еще не опровергнуто.

Числа от 11 до 15 остаются неясными. Числа 16, 17, 18, 19 образуются методом вычитания соответственно 4, 3, 2, 1 от 20, имеющего форму zathrum (zar), например huthizar – «шестнадцать». При этом число «два» наряду с формой zal имеет форму esal, поэтому «восемнадцать» будет не zalemzathrum, a elsem zathrum. Также и «девятнадцать» будет не thuem zathrum, а thunem zathrum.

При счете десятками (от тридцати) к слову-числу добавляется частичка alx, например cialx – «тридцать», śealx – «сорок».

Сходная система образования числительных существовала у римлян, например duodeviginti = восемнадцать.

В логическом соответствии с системой числительных находилась и система цифр:

На монетах ½ обозначалась как С.

Число «двадцать семь» (ciem cialx) можно передать с помощью цифр следующим образом: XIIIXX (написание левостороннее).

Вяч. В. Иванову удалось выявить аналогию этрусским и римским идеографическим обозначениям чисел у ликийцев [36, с. 20 и сл.]. В Ликии применялся тот же вычислительный принцип и отдельные цифры были идентичны. Наблюдения Вяч. В. Иванова над этрусскими и ликийскими графемами говорят о продолжении одной и той же культурной традиции, по происхождению малоазиатской.

Продолжением той же традиции можно считать знаки на амфорах местного производства из центров Колхиды – Вани и Эшери: . Грузинские археологи, обнаружившие амфоры с этими знаками, не находят им аналогий и называют их «загадочными». Или определяют как знаки «гончара». Между тем можно указать точные соответствия между этрусскими цифрами и колхскими знаками. Поэтому можно думать, что колхские знаки – цифры, указывающие объем сосудов в пока неизвестных нам мерах, или номера партий. Примечательно, что на находимых тут же привозных сосудах имелись буквы греческого алфавита, т. е. действовала обычная система, выработанная под влиянием финикийского и греческого алфавитов. Этот параллелизм свидетельствует о сосуществовании в III–I вв. до н. э. в Колхиде двух систем обозначений чисел, древнейшая из которых восходит к малоазиатской и в конечном счете к клинописной.

Этрусские тессеры. В этрусской эпиграфике, как и в латинской, надписи делались на тессерах, используемых в общественной жизни и военном деле.

Первая из известных нам этрусских тессер была найдена в конце прошлого века в Карфагене. Она представляла собой фигурку из слоновой кости, видимо, кабана. Проделанные отверстия, уничтожившие часть надписи, свидетельствуют, что тессера использовалась вторично в качестве подвески. Оставшаяся часть надписи состоит из четырех слов, после третьего имеется лакуна:

mi puinel karthazie… elsph na [TLE 724].

Первые три слова сейчас интерпретируются так: «Я – Пуинел, карфагенянин (или из Карфагена)». Раньше второе слово читалось как «Руинел» и рассматривалось в качестве личного имени. Третье слово или, точнее, его фрагмент напоминает греческое elephantinos («слоновая кость») [Норция, 1971, № 1, с. 82].

Э. Перуцци остроумно сопоставил puinel с латинским Poenus, Poenulus, понимая это слово как этникон [297, I, с. 22 и сл.]. Поэтому допустим перевод: «Я пунийца из Карфагена слоновая кость» (или «предмет из слоновой кости»). Надпись, таким образом, говорит о том, что в Карфагене жил какой-то пуниец, знавший этрусский язык.

Тессера, представляющая собой фигурку льва из слоновой кости, была обнаружена в Риме во время раскопок храма Фортуны и Матер Матуты в 1978 г. Предметы, сопровождающие эту находку в археологическом слое, датируют ее второй четвертью VI в. до н. э., т. е. временем, когда в Риме правил второй царь династии Тарквиниев – Сервий Туллий [288, с. 319].

Тессера – фигурка льва из слоновой кости. Около 750 г. до н. э.

Надпись сделана на плоской стороне фигурки, от головы к хвосту, т. е. справа налево, как все этрусские архаические тексты: silqetenasspurianas.

Издатель надписи М. Паллоттино увидел в надписи ономастическую формулу и предложил следующий словораздел: araz silqetenas spurianas.

Имя silqetenas в этрусской ономастике пока еще не встречалось. Но М. Паллоттино указывает в качестве параллели на близкое по структуре слово tarxvetenas в надписи из Орвието. В слове silqetenas основой является silq, слово вовсе не известное в этрусской ономастике, но весьма близкое по своему оформлению к знакомым нам этрусским словам zilc [TLE 137, 165, 170] и zilx [TLE 126, 175] со значением «претор», «должностное лицо».

Все сказанное позволяет нам предложить следующий словораздел: araz silq etenas spurianas.

Слово araz может быть именем и совпадающим по форме словом апеллятивной лексики. Поэтому мы его рассмотрим последним. Слово silq – это zilx в своеобразном написании.

После выделения слова silq осталось слово etenas, предшествующее имени spurianas. Мы не в состоянии определить его точное значение. Но оно может быть понято как дополнение к слову silq, относящееся к характеру полномочий выборного должностного лица. Такие уточнения нам известны из этрусской эпиграфики: zilath eterav [TLE 169], zilath parxis, zilath mexl rasnah. Насколько мы понимаем, zilath eterav – это магистрат, ведавший военными отрядами etera, должностное лицо типа римского военного трибуна: zilath parxis – глава сената. Можно думать, что etenas – дополнение, относящееся к длительности, полномочий зилка.

Имя spuriana – архаическая форма более позднего этрусского имени spurina. Этрусское имя spurina (spuriana) произошло от этрусской основы spur в значении «народ» или «город». По своей семантике spuriana, в основе которого лежит spur, аналогично латинскому Publius. Возможно, spuriana, бывший во времена Сервия Туллия зилком, являлся предком римлян этрусского происхождения, носивших в конце VI в. до н. э. и позднее латинизированное имя Spurius.

Может возникнуть вопрос: почему в надписи из Рима отсутствует полная ономастическая формула, обычная для этрусских эпитафий? Следует вспомнить характер предмета, на котором сделана надпись. На тессере, использовавшейся для голосования, полного имени не писали.

О слове araz мы можем высказать предположение, что это не личное имя, а апеллятив, ставший личным именем. Исходя из формы предмета, на котором сделана надпись, можно думать, что это слово имеет значение «лев». Но нет ли в этрусском языке другого слова, обозначающего льва? В перечне слов с надежным или наиболее вероятным значением в одном из первых изданий «Этрускологии» М. Палллоттино мы находим leu («лев»). Из последующих изданий этого труда слово leu исчезает. Нет его и в аналогичном списке слов в книге А. Пфиффига [304, с. 282–313].

Зная сложный характер формирования этрусского языка, мы не исключаем возможности наличия в его лексическом словаре двух слов: leu и araz с одинаковым значением «лев». При этом слово araz в данном тексте может означать «герой», поскольку в хеттском языке слова «лев» и «герой» также передаются одним словом takkehall [39, с. 43].

Нет ли ему параллелей в топонимике Малой Азии и прилегающих к ней регионов? Прежде всего следует обратить внимание на гидроним arznach, соответствующий значению «тигр» в хурритском языке. Основа arz присутствует также в названии изобиловавшей львами юго-восточной части Малой Азии – Arzava (Арцава). Вяч. В. Иванов в личном сообщении обратил наше внимание на турецкое слово arslan в значении «лев», высказав предположение, что оно было заимствовано у местного населения, так как в районе первоначального обитания турок львы не водились.

Загребский текст. Ни к одной из рассмотренных нами групп этрусских надписей нельзя отнести самый крупный из имеющихся в нашем распоряжении текстов – это текст на погребальных пеленах из Загреба. Еще И. Кралл, первый издатель Загребского текста, понял, что в начале отдельных разделов памятника написаны числа, и это дало ему основание определить его как религиозный календарь [240]. Мнение это было подтверждено последующими исследованиями, и в настоящее время споры идут главным образом по вопросу, был ли Загребский текст подлинным и официальным жреческим календарем или копией, хранившейся в библиотеке античного коллекционера [300, с. 8 и сл.].

В ходе исследования Загребского текста были выявлены глагольные формы, свидетельствующие о жертвоприношениях. В перечне этрусских слов с надежным или вероятным значением в труде М. Паллоттино «Этрускология» мы находим следующие глаголы из Загребского текста: elu, hec, sac, tur, trin, spet, ther, mul [285, c. 246 и сл.]. Точного значения каждого из этих глаголов М. Паллоттино не дает, но в отношении глагола spet повторяет предположение К. Ольцши, что он означал «совершать возлияния» и близок к греческому глаголу spendo. А. Пфиффиг прибавил к этим глаголам, относящимся к жертвоприношениям, trin («выливать»), zarfneth («воскурять»), schin («брать»), tis («посвящать») [300, с. 22 и сл.].

Фрагмент Загребского текста

Выявлен ряд слов, обозначающих продукты или жидкости, предназначавшиеся богам, или характеризующих тип жертвоприношений: vinum, clevanth, rachth, vacl, mlac, zusle, fase, math. Но только одно из этих слов имеет точное значение – vinum («вино»). Переводы остальных слов предположительны. А. Пфиффиг считает, что слова fase, zusle, math имеют значения «хлеб», «брага», «молоко». В соответствии с установленным нами для sal cluvenias значением «жертва вбивания гвоздя» clevanth мы понимаем «вбивание гвоздя». Слово mlac, как и другие исследователи, мы понимаем как «приношение».

Априори можно заключить, что в литургическом тексте должно было присутствовать этрусское слово со значением «вода». К. Ольцша предположил, что в Загребском тексте слово var означает «вода», однако непонятно, на чем он основывался при таком отождествлении. Контекст строки, содержащей var, не дает оснований для такой интерпретации. Вероятно, исследователь исходил из сходства var с хеттским vadar («вода»).

Э. Феттер предположил, что значение «вода» имеет этрусское neri [367, с. 64]. Он исходил из соответствия neri с греческими словами nereus, nereides, nerites и новогреческим nero в значении «вода». Эту точку зрения поддержал и А. Пфиффиг.

Ф. Рибеццо приписал значение «вода» слову une, которое находилось в восьмом столбце Загребского текста в следующем контексте: une mlax puth [324]. Это отождествление поддержал С. Кортсен, а А. Пфиффиг отверг на том основании, что вода выступает как составная часть возлияния богам, но не является самостоятельным приношением, подобно пиву, браге, молоку или меду. А. Пфиффиг толковал une в качестве наречия, но, отказавшись от этимологического сопоставления с латинским unum, перевел его как «затем» [300, с. 48 и сл.]. В более поздней работе он определил une как императив от глагола *un («завершать») [304, с. 308].

Таким образом, были отобраны три слова, которые могли бы означать «вода». Но ни одно из них не вошло в этрусский лексикон надежных слов, какие мы находим в лингвистических трудах в качестве приложения. Мы намерены предложить еще одно слово со значением «вода». При этом мы отказываемся от каких-либо этимологических сопоставлений и будем придерживаться комбинаторного метода.

Этрусское слово со значением «вода» естественным будет искать в контексте предполагаемой жертвенной формулы, связанной с возлиянием. Такая формула определяется существенными компонентами – названиями сосуда и какой-либо жидкости с твердо установленным значением. Поэтому возьмем те части Загребского текста, в которых встречается слово vinum. В строке 24 столбца 10 вслед за словом santic мы читаем vinum thui thapnai. Значение этих трех слов надежно установлено. Vinum, как уже было сказано, означает «вино». Thui встречается не менее десятка раз в этрусских погребальных надписях, обычно после личного имени, давая в сочетании с глаголом cesu значение «здесь покоится» или «здесь лежит» (ср. латинское hic situs est). Значение слова thafna (варианты tafna, tafina thavna) легко выявляется с помощью анализа кратких надписей – «сосуд».

В анализируемом нами сочетании из четырех слов thapna стоит в косвенном падеже – thapnai. Поэтому перевод слов santic vinum thui thapnai «санти и вино здесь в сосуде» является вполне надежным. Но что значит santi? Это слово может быть понято и как прилагательное «красное», «белое», «холодное» и т. д. А. Пфиффиг предлагает перевод «несмешанное» [300, с. 62]. Параллелью ему служат слова celi suth из той же надписи, означающие, как он считает, tepidum lac («теплое молоко»). Но если возлияние «теплым молоком» имело место в римском культе, то ни в римском, ни в каком-либо другом культе никаких уточнений в отношении вина нет. Всякое вино было «несмешанным», если же его смешивали, то только с водой. Поэтому мы склоняемся к мнению, что santi – существительное и, возможно, означает жидкость, точнее, воду.

Итак, генетическая принадлежность этрусского языка остается до сих пор неясной. Очевидно, существование близкородственных лемносского и ретийского языков, а также выявленные нами реликты в топонимике и ономастике Сардинии позволяют говорить о наличии особой, тирренской группы языков неиндоевропейского происхождения. Этрусский язык, каким мы его знаем по памятникам начиная с 700 г. до н. э., сформировался в Италии. В отличие от лемносского языка он претерпел сильное воздействие со стороны языка пеласгов.

К настоящему времени всесторонне изучена этрусская ономастика, в которой выделены тирренский слой и различные греческие, кельтские, мессапские, рето-далматские, латинские, оскско-сабельские вкрапления. Имеются также основания говорить о пеласгийском слое в этрусской ономастике. Лексические связи этрусского с языками Малой Азии недостаточны, чтобы назвать тот или иной древний народ, язык которого был бы источником тирренского языка. Но лингвистические данные говорят о том, что тиррены на заре своей истории находились в тесном общении с носителями древних культур Малой Азии и Восточного Средиземноморья в целом.