А Гульгузель все звали Гульгузи, а чаще, на русский манер, Галкой, только в паспорте точно гуси летели: гуль-гусель – гиль-гу-си, гиль-гу-си, так вот Галка Юмакаева всегда, как в десятку, попадала в какие-то неудачные ситуации, из которых, правда, быстро выбиралась, чтобы буквально через полгода попасть в новую. Ситуации все были разные, а результат одинаков: облом… Вот и теперь – уже дочке Динаре четвертый год, привёз в российскую столицу и на тебе – спутался с какой-то штучкой, блондинкой, и перестал даже приходить ночевать: квартиру ему в новом районе папаша купил – их целая колония тут из Тюмени – дети нефтяных богачей. Теперь уж точно с Галкой не зарегистрируется. И всегда ей достаются такие – типичные маменькины сыночки, которых потом уводят…

Она сидела перед зеркалом, красила ресницы, готовясь пойти на первое занятие к инструктору автошколы. Равиль и дочка ещё спали. Галка записалась нарочно на самое раннее время – на семь утра. Инструктор – молодой мужик, а девчонки рассказывали, если сто пятьдесят зелёных не заплатишь, ни за что на права не сдашь. Просить у Равиля – конечно, отстегнет, но с таким воем! Скандал обеспечен. А то и погонит. Скажет, вали в Тюмень. Будет на дочку посылать копейки. А Делька подучила, ты, говорит, с инструктором устрой секс прямо в тачке, как вот соседка Инна сделала, то да сё, лучше поспать немного с ним, тогда он денег не потребует, Инна даже теорию не сдавала – этот лох ей всё сам сделал, да еще и духи подарил. Правда, они все, инструктора кондовые такие и одеты неряшливо, но этот, Юрий, ничего… Что-то в нём даже от татарина есть: нос короткий, брови черные… Да нет, Галка усмехнулась, совершенно русская физя… Но решила: походит в автошколу – хоть какое-то заделье, а то её активная натура просто маялась от ничегонеделанья: дочку за взятку взяли в садик, Равиль на работе, а она то бродит по огромному району из магазина в магазин, то смотается куда-нибудь в центр, в бутики… Тоска. Ну, в общем, решила насчёт автошколы не совсем сама: подружка, Диляра сагитировала: пойдём да пойдём. Дельке хорошо: квартира её собственная, отец её – король, некрупный, конечно, по нынешним меркам, но вполне увесистый денежный мешок, сразу купил в столице трёшку ей и её мужу. И муж у неё красивый такой парень – она здесь его и нашла, он студент, а по вечерам подрабатывает извозом на Делькиной «ауди» – шутит, что кормит его дорогая Авдотья. Это папаша подарил машину, полтора года муж уже на ней катается, а тут и Делька удумала водить – а что еще делать днём? И предложила – пойдем поучимся, а то одной как-то не хочется.

Они с Делярой как сестры.

Собственно говоря, и в столицу Равиль рванул, потому что отец Дельке там квартиру купил, Делька приехала, тряхнула длинными чёрными волосами – да вы что, говорит, сидите здесь, клопов давите, налезьте и на Равилевого папашу, пусть купит в столице сыну квартиру, здесь жильё оставите, пригодится, будет куда отступать, когда русские нас погонят, а там хоть поживете – а магазины, а ночные клубы, а деньги как легко сделать!

Равиль сразу смекнул – не туфту гонит, дело говорит. Делька на учёбу была всегда тупая, если честно, но по жизни любого за пояс заткнет, в своего отца пошла – такая хитрожо… ой, ещё какая! А у Галки что? Мать и отец – работяги, на стройке отпахали двадцать лет, он – крановщиком, она – маляром-штукатуром, в начальники папка даже не выбился. Жили с Делькой в одном дворе, в одном подъезде; мать у Дельки страшно добрая, всегда и Галку обедами кормила… Жалко старую Динару, Галка её именем даже дочку назвала, давление замучило, да и как не замучит – муж гулял от неё с каждой смазливой бабёнкой, а с одной, говорят, шибко умной, вообще десять лет жил, как со второй женой, пока она ему не сделала ручкой. Вроде другого нашла. Начальник – ему всё можно.

Вот и сюда приехали… И на тебе – пожили два года, и Равиль втюрился, как слепой котёнок… Любовь! Сначала дверь закрывала, даже волосы ему рвала, царапалась, не пускала его к ней. А теперь – смирилась. С Галкой уже и в одной кровати не спит. Придётся, видимо, в скором времени отчаливать обратно в Тюмень.

Вообще-то Галка свой город любит. Даже немного его историю знает. Тюмень название своё приняла от речки Тюменки, а прежде на том самом месте стоял град татарских князей, а звали его Чимги, по-другому – Чингиден. Основал его Тайбуга, сын магометанской веры царя именем Он.

Занятия с инструктором начались в их группе вчера: Делька поездила, позвонила вечером, говорит, ничего, нормально мужик катает, про деньги пока не говорил, а так поболтали о всякой ерунде, кстати, поинтересовался, как моя семейная жизнь. «Там второй инструктор есть, я его видела, он тоже в это же время ездил с другой нашей группой, – щебетала Делька, – этот – красавец, помнишь, он тоже заходил, списки читал, я сразу на него глаз положила: смуглый, высокий! Атас просто! Мы должны мстить мужикам за наше рабство – сами из них гаремы устраивать!»

Накрасилась. Выглянула в окно: еще даже темно… Хорошо-то как! Из окна лесом пахнет. Новый район – спокойный, как санаторий. И Равиль чего-то дома, надо же… Может, его кинула его блондинка? О-о-ох, вряд ли! Но без надежды – один шайтан, как бабушка говаривала.

Подошла, поцеловала дочурку. Шепнула: «Спи, моя Луна золотая, моя крохотная лошадка».

Старалась дверью не стучать, тихо-тихо вышла, как тень, как тень. Отчего все мои беды-печали? Неужели судьба, как у мамки? Любила всю жизнь своего одноклассника. А он и думать о ней забыл. А вышла за другого одноклассника – за папку. Подружка мамкина бросила его, он от тоски к мамке прилип. Так и поженились: выходит, оба – от неудачной любви. Папка неплохой… но, когда выпьет, злой. «Ты за меня не по любви пошла, – кричал на жену и даже иногда, когда поддавал, ей тумаков наставлял, посуду бил, дыру однажды в стене кулаком пробил – как трахнет, а дом старый, штукатурка посыпалась – и дыра в соседнюю комнату. – Ты, – кричал, – без Абрамова жить не могла, и Гульку, наверное, от него прижила…» «Да, не ври ты, не ври, – плакала мамка, – он и не поцеловал меня ни разу, ты же помнишь, он все за генеральскими дочками охотился». «Я те покажу охотника! Я те…» Но так уж круто ругались они редко. А когда Галка стала подрастать, папка и вообще пить почти совсем перестал, как-то сжились они с мамкой… Но однажды призналась она горько, что так и не знала никогда личного счастья.

– Мужчины наши, доченька, все – ханы, а хану подавай сто жен, – учила она Гильгузи, – ты лучше за русского иди, немстительные они. Обиды быстро забывают, доверчивые, нежадные. Русский нищему последнюю рубашку готов отдать, так мне бабушка говорила. К тому же – ласковые. А меня твой папка до крови… до крови… – Она махнула рукой и заплакала.

– Мама, не плачь. – Галка прижалась к ней, словно могла защитить от всех бед.

– А главное, церковь их русская двух жён иметь не разрешает…

– Русских много бедных, – сказала Галка, – от нищеты пить будет.

– Если и станет попивать, так не обидит. – Мать тяжко вздохнула. – Заработать они редко когда умеют, больше мечтают, чем дело делают, а деньги к хитрым и практичным льнут. Мы с отцом советские работяги были, а теперь тоже стали бедняками, прадед-то мой Юсуп, твой, выходит, прапрадед, до революции в Тюмени жил, тогда многие татары жили за Тюменкой, там и цыгане-торговцы обосновались, не кочевые, оседлые, многие из них потом купцами записались, и прадед тоже торговал лошадьми, был прасолом, женатым на дочери заезжего бухарца, таджичке. Бабушка моя гордилась, говорила: «Я таджичка!» А лошадей, знаешь, кому продавал? Может, и деду Делькиной Динары! Тот дом каменный имел, кузницу, большое кожевенное производство… Это мы как-то с Динарой сидели вечерком, вспоминали родителей, она и рассказала, что предки-то её были настоящие тюменские богачи, одна из прабабок вышла потом замуж за русского купца Колмогорова, сестра её – за тюменского купеческого сына по фамилии Молодых, каменный дом его самого или родственника и сейчас стоит. Так что Делькин род с большой струёй русской крови. У нас нередко такое, отец верно называет Сибирь плавильным котлом. Тюмень-то русские и поставили на месте татарской Чимги-Туры… Ты книжку про город наш почитай.

Галка мать во всём слушала, сходила в библиотеку, толстую книгу по истории брать не стала, сильно долго читать, взяла глянцевую брошюрку, предназначенную для туристов, и нашла в ней несколько строк про свой город Тюмень:

«Тура по-татарски означает укрепленный городок или крепость. В XIII в. тюркоязычное население Западной Сибири было покорено монголо-татарами, и территория современной Тюмени вошла в состав империи Чингисхана. Возникло самое раннее государственное образование сибирских татар – Тюменское ханство, находившееся под властью Золотой Орды и ставшее одним из центров мусульманской культуры в Западной Сибири. Именно сюда из Средней Азии приезжали муллы и ходжи. Здесь возникли первые медресе. К господствующей верхушке Тюменского ханства принадлежали и многие бухарцы, которые вели торговые сношения со среднеазиатскими государствами, знали все их порядки и законы.

Чимги-Тура недолго была столицей Тюменского ханства».

* * *

Прохладное, свежее, сентябрьское утро. Подбежала – она вообще быстрая, Галка, по жизни такая, всё делает скоро, не может медлить и правду выпаливает так же, надо бы промолчать, затаиться, как Делька, ан нет, наоборот, всё сразу выскажет, как пулемёт. Мать говорит, Галка в прабабку свою пошла, таджичку. Та была, как шило. Остальные-то все: и прадед по отцу, и дед – бедные татары. Правда, вспоминают, таджичка-прабабка пела хорошо, а у Галки никакого голоса. И невосточный характер. Вот Делярка – вся Восток. А в старом фильме верно говорили: Восток – дело тонкое. И дочурка, Луна ясная, похоже, совсем другая, не простодушная, как Галка… В Равиля!

Подбежала – машина уже стоит, а инструктор в ней вроде дремлет. Открыл глаза, глянул – сморщился. Две морщины между бровей. Чем недоволен? Поспать, наверное, хотел, думал, вдруг не придёт, не встанет так рано, тогда деньги его, и время – его… Сгорбился. По его лицу – так всё ему не нравится, жизнь сама ему противна, а уж её и видеть мерзко, такой вот неприветливый.

– А… пришли, как вас… Имя какое-то…

– Можно Галя. Садитесь. Поедем, тут недалеко.

– Вы не выспались?

– Точно. – Он глянул на нее чуть удивленно.

– И я не выспалась, – решила сразу – бух! – и в воду, как Делька подучила. Ты, говорит, сразу, а то какая другая перебьет, Я, конечно, тебе зелёные займу, но… И морду скорчила. Коварная, коварная подруженька моя.

– Сейчас бы доспать. – Они встретились взглядами – и сразу поняли друг друга. Брови у него слегка поднялись, он помедлил, положив руки на руль.

– Так, может, заедем ко мне кофе попьем?

– Заедем.

– Я во время занятий никаких этих… неформальных отношений с учениками не завожу! Но у нас пока еще занятия не начались. – Он засмеялся. – И что тут такого, прикинь, кофе попить. Если честно, я вот так с женщиной один на один кофе не пил уже полгода…

– А недалеко?

– Недалеко… Рядом… Совсем – совсем рядом. – И он положил руку ей на колено. Она нарочно надела короткую юбку. – Чего дрожишь-то? – Он быстро развернул машину, включил музыку. И вдруг резко притормозил.

– Э нет, извини. – Между его густых бровей снова пролегли две глубокие морщины. – Без кофе придется обойтись! – Он вроде то ли вздохнул, то ли присвистнул. – У меня дома… ну, в общем, я забыл…

– Забыл что? – глупо спросила Галка.

– Ключи у друга. Давал ему, забыл взять.

– И что? – Она никак не могла взять в толк, отчего у него так резко переменились планы.

– Работать едем – вот что!

Но чтобы Галка влюбилась, ей нужно было отказать. И этот простой с виду, но такой симпатичный инструктор по вождению ей страшно понравился. У него пухлые губы, точно у девчонки, зелёные глаза, иногда хитро взглядывающие из-под немного нависшего лба, и такие тёмные густые брови. А главное, он ей отказал. И почему?! Ведь, похоже, живёт один. Развёлся, наверное, ведь уже не мальчик. А есть в нём что-то детское – так тоскливо, даже плаксиво сморщится, ну надо же, а ведь мужик уже, тридцать-то есть. И отчего вдруг передумал? А ездить заставлял так медленно-медленно, хотя Галка сказала ему, что уже водила немного машину. И ей не нравится медленно. Она быстрая по жизни, Галка – Гульгузи. И открытая. Такой ли должна быть восточная женщина?

– Дура, дура и еще раз дура, – сказала ей, услышав, как они с инструктором не поладили, её верная подруженька, – кто же так обольщает, ты бы ногу посильнее выставила!

– Но у меня она слегка кривая! – засмеялась Галка.

– Ты бы наклонилась к рулю и слегка коснулась его грудью.

– Но я была в куртке!

– Вздохнула бы томно, вот так… И – вот так… И он бы сам тебя повёз в лес – лес-то ведь рядом, а ты…

– А что – я? Что?

– Не можешь охмурить даже инструктора, то есть обычного водилу! Оттого и твой Равиль на сторону смотрит. Хочешь, я тебе покажу, как это делается? Я завтра езжу с половины седьмого, поставил мне такое время, думаешь, случайно – все они, мужики, одинаковы, никто до семи утра и после десяти вечера от секса не откажется!

– Ну, покажи!

– И покажу! А потом тебе его передам – и чтобы сэкономила баблосы, идиоточка моя!

– Тебе хорошо учить, – вдруг обиделась Галка, – а мой Равиль… Э! Легок на помине, слышишь, дверь открывает – значит, явился.

– Утри ему нос, – шепнула Диляра, – он самолюбивый, сразу начнёт у него в том самом месте щипать!

– Вы это о чём? – Равиль сиял. – Душки мои!

– А так… женский треп. – Диляра коварно улыбнулась. Она всегда улыбалась немного зло, будто таила для всех в душе каплю ядовитой мести. – Ну как твоя бурная столичная жизнь?

– Отлично! А твоя?

– Не потеряй Галку в бурной воде, – не ответив, сказала она, закуривая. – А то другой отыщет.

Равиль хмыкнул и презрительно отвернулся.

– Сердце твоё не посмотрит, и глаза не увидят! – Диляра прищурилась.

«Сейчас Равиль начнёт меня оскорблять, – испугалась Галка, – как всегда, обзовёт грязной подстилкой, глупой коровой, прилипшим к нему конским навозом…»

– Я бы ему так ответила, что он бы потом слова грубого сказать мне боялся, – говорила Делька.

А Галка терпела и молчала – из-за дочурки, Луны золотой, шёлковой кисточки. Пусть бы не женился, но хоть девочку бы записал на своё имя. Ведь пока она тоже – Динара Юмакаева. И возвращаться обратно в Тюмень – страшно. Что скажет отец? Как бы Делька не ругала, не казнила её за то, что она всё терпит, а другого выхода нет.

Равиль при Дилярке не стал выворачивать свою душу, промолчал, прошёл к себе в кабинет. Он сам себе выбрал и обставил комнату и назвал кабинетом, купил ноутбук и даже поставил на полку книжки, которые, правда, никогда не открывал.

– Зачем тебе книги? – как-то съязвила Диляра. – Теперь же не модно читать. Круто – зашибать деньги. И ты у нас в бизнесмены метишь, а не в учителя?

– А мне нравится, – сказал он и засмеялся, – сижу в кабинете и чувствую себя профессором, преподавателем универа. Брат родной моего деда был умный, муэдзин. Наизусть Коран знал. И я начинаю Коран изучать. Ученым стану.

– Так и ученые сейчас нищие, как мыши. Те, что взяток со студентов не берут.

– Зато образованные.

– Образованные как ты, не ругаются, – тихо сказала Гульгузель и отвернулась. Нет, только бы не заплакать от горькой обиды!

Через пять минут, переодевшись, Равиль появился снова.

– Обед есть?

– Есть, есть, – обрадовано запричитала Галка. Только от радости бы не заплакать! – Сейчас всё в микроволновке согрею, и токмач твой любимый с бараниной, и азу, всё приготовила, сейчас, сейчас! «Если запросил обедать, значит, дела идут не так уж и плохо». «Первый признак того, что муж разлюбил, это, если его от твоей еды воротит, – учила мама, бедная моя, несчастная мама. – А если ест с удовольствием, с аппетитом, значит, и постель будет, и в семье мир…»

Но Равиль на то и Равиль, ни в какие правильные ворота не лезет. Сытно поел, позвонил своей – и отчалил.

– Ты, выходит, ему мамка, – сказала Диляра с усмешкой, – а эта б-дь – любимая. Скотина он у тебя. Я скадрю инструктора, а ты подхватишь его, тёпленького. И возьми да и выйди за него замуж. Будет тебе и столичная прописка и в секс-шоп не надо бежать за искусственным мужиком, а главное – отплатишь своему хаму.

– Хану?

– Да не хану, а хаму. Все схрумкал, что дали, и тут же, при матери своей дочери, звонит этой блондинистой стерве, про подарки ей говорит и какими ласковыми именами называет! Меня и то такими монетами золотыми мой не посыпает!

– А как, как? Я не расслышала. – Галка курила уже третью сигарету подряд, но только горечь расцвела во рту, только шершавая терка спряталась под языком.

– Язык бы ему отрезать!

* * *

«Был в Чимге-Туре оживленный базар, продавали на нём ткани из шерсти белого верблюда и шёлк, часто с серебряной вышивкой – любили красавицы шелковые наряды. Продавались серебряная посуда, китайские чашечки, статуэтки из нефрита, бусы, разноцветные ленты, дорогие перстни, мониста, а также мускус, чай и вино… Караваны из Бухары и Самарканда привозили на базар Чимги-Туры ковры с красивым узором, расшитые цветами скатерти, мягкие кошмы и одеяла, сушеные фрукты, пряности и сладости…».

* * *

Диляра от злости ущипнула Галку: отъездила в семь утра, не выспалась страшно, а проклятый водила ноль эмоций на неё.

– Я ему нос утру, всё равно он будет мой, а потом размажу по стенке, – визжала она. – Меня отец так воспитал! Он про себя всегда повторял: «Ансар в любви не знает слова «нет»!» – и мне передал свою силу! Ты же помнишь, он воспитывал меня, маленькую, как мальчишку!

А Гульгузель смотрела на подругу почти счастливыми глазами: ей не хотелось, чтобы Дилярка уложила чернобрового инструктора. И даже на болезненный щипок не обиделась. Делька и в детстве чуть что – сразу щипалась. Один раз даже за плечо голое укусила. Лето было, жарко, они пошли вместе за мороженым. Мамка на сладкое да на вкусное никогда для дочки денег не жалела. «Разве это у нас деньги, – грустно шутила, – от них не убудет и к ним не прибудет, а тебе, доченька, радость». И вот шли они с Дилярой, а навстречу их одноклассник – гроза девчонок Алексей Орлов. Мать у него полутатарка, это потом выяснилось, а отец русский. Большим начальником отец работал, пока заваруха не началась. Скинули его и своего поставили. Правда, успел он кое-какие средства прибрать к рукам. Потом Алексей Орлов от обид за родительскую семью, опущенную татарами-националистами, съехал в Англию. «Родина, – сказал, – сама отвернулась от меня». Он ещё в школе честолюбивый был. Говорят, теперь Коран толкует в каком-то английском университете. И вот жарко, лето, асфальт плавится, они бегут с Диляркой и едят мороженое, которое тает и течёт по смуглым пальцам, а навстречу Орлов. Он сильно нравился Диляре. И они остановились. «Мороженое-то у вас тает», – засмеялся он и вдруг наклонился и слизнул с пальца Галки сладкое текучее пятнышко. И был таков. То есть мгновенно скрылся за поворотом. И Дилярка тут же укусила подружку за плечо. У обоих слёзы выступили на глазах. Конечно, Галка её потом простила. А что взять-то? Как сёстры. Одна сестра коварная, а вторая…

– Я его в порошок сотру. – Диляра зло выпускала из ноздрей струйки дыма. – Он уже мне намекнул, что без ста пятидесяти зелёных площадку сдать не удастся. Я ему их в физиономию кину.

Страстная подруженька, ай страстная.

– Я ему его морду исцарапаю. Знаешь, он что мне сказал? «Вы не в моем вкусе».

– А кто – в его?

– Про тебя, кстати, спросил – замужем ты или нет. Мог и у тебя лично поинтересоваться. Но не рассчитывай: и с тебя бабло сдерёт как пить дать. И, знаешь, на кого он похож? У нас в школе учился, на три года старше, внучонок шамана манси Петька, теперь он экономист в Ханты-Мансийске, а экономисты все от природы жадные!

– Поинтересовался? – Галка покраснела. И Равиль жестокий вдруг вызвал у неё жалость. Крутит ему голову столичная штучка, деньги выманивает. Они здесь все такие испорченные, сердца у них лживые: только коттеджи да «кадиллаки» им подавай. И мы, живя здесь, постепенно в таких превратимся: в болоте и соловей лягушкой станет. Ничего, кроме денег и квартир, не надо им. Останется Равиль на бобах. А она, Галка, не станет с ним регистрироваться принципиально. Мучил, мучил, а теперь пусть сам пострадает.

И все равно было его жалко. «Нечужой, поди, он теперь, – сказала бы мамка, – как не посочувствовать коню спотыкающемуся». Вспомнилось грустные строки:

Стихи Галка любит, полюбившиеся наизусть помнит, только фамилии авторов почему-то из памяти выпадают, теряются.

* * *

«Первыми поселенцами на юге Западной Сибири были угорские племена, но тюрки оттеснили их на север. Однако с XIV—XVI веков ханты, манси, селькупы и эвенки стали оказывать влияние на жизнь сибирских татар. Велась торговля, случались и смешанные браки. Торговля сибирских татар с северными народами Сибири в эпоху Сибирского ханства стала практически постоянной. Мансийские и хантыйские княжества находились в зависимости от Сибирского ханства и платили ясак татарскому хану, а также поставляли ему воинов, которые порой женились на татарских девушках, а дети их ассимилировались уже в татарской среде».

* * *

– Ты не представляешь, – рассказывала вечером Галка Юмакаева Диляре, – я вышла из машины, иду к школе, ты, кстати, зря сегодня не была на теории, он так подробно говорил о дорожных знаках, я всё запомнила, и вот я иду, а Юра вдруг меня догнал и обнял. Даже шатенка, которая стояла, ждала и должна была водить после меня – обалдела. Он точно на Петьку манси чем-то похож. И говорит мне: «Осторожно, машина». А никакой машины не было. Пустая улица. Нет, ты прикинь – улица совсем пустая. Я даже потом, после лекции, к этой шатенке, не знаю, как её зовут, подошла, она как раз после меня ездила. И спрашиваю её: «Слушай, ты видела?» Она сразу поняла, про что я. «Видела, как инструктор меня обнимал?» Она говорит: «Ну да». – «Машин ведь никаких не было?» – «Не было». А он сказал: «Осторожно, машина». – «Не было, не было». – «Что бы это значило», – спрашиваю. А она, знаешь, что мне сказала: «Думаю, это любовь». Понимаешь – любовь!

– А ты зачем её спрашивала, – лениво выпуская из восточных ноздрей дым, проговорила Диляра, – ты что, её знаешь? Кто она тебе? Сестра? Мама?

– Отстань с ерундой, спросила, и всё. Со стороны-то виднее.

– Да она просто так, чтоб от тебя отделаться, – лениво махнув рукой, словно отгоняет муху, опять сказала Диляра. – Ей до лампочки твой инструктор. И ничего она не видела. Кроме тебя, дуры, прямо перед её носом.

– Не такая уж я дура, – обиделась Гульгузель. – Ты-то ведь тоже ничего с ним не поимела, кроме материальной потери. Так что уж помолчи.

– Чего?!

– Помолчи, говорю. Я сама чувствую, я ему нравлюсь.

– Корова глупая!

– От такой же слышу.

– Вали в Тюмень!

– А ты со мной, как Равиль, не разговаривай. Хочешь, сама вали!

– Не хами.

– Ты – первая хамка.

В общем – поссорились. Галка хлопнула дверью и ушла к себе. А Диляра… Диляра… А что, ей, подруженьке-то, у неё и сундук полон, и супруг на месте. Э-э-эх придётся обратно уезжать, так что ж – уедет она, возьмет дочурку и укатит. Чай, мамка не погонит. Вот разве отец…

Но вдруг и правда – любовь?

Гульгузель лежала в ванной, вода успокаивала и грела её замёрзшее, никому не нужное тело. «Любовь? Да кто её знал-то, доченька, – вспомнились слова мамы, – только в книжках да в кино, а в жизни нужда да болезни, да тяжелый труд. Любовь богатые придумали. Вот у Диляры твоей будет любовь, у неё и так всё остальное есть: отец – шишка, дом полная чаша, здоровье от природы лошадиное, помнишь, как на дне-то рождения у отца она одна бутылку шампанского выпила и хоть бы что, а по виду – стрекоза узкоглазая, а? Вот ей-то Аллах и пошлёт недостающее. А что у неё недостающее? Любовь, девочка моя. А у нас с тобой всего ничего: ни денег, ни здоровья, ни семьи доброй, ни ума большого. Не верь, доченька, словам пустым, сболтнула тебе та девушка просто так. Одно у меня счастье за всю жизнь долгую – ты, монетка моя серебряная, и ты другого счастья не жди». – «Как же так, мамочка, как же так?» – «А всё повторяется, доченька, всё повторяется…»

Гульгузель задремала в ванной, звонок телефона разбудил – выскочила голая, пробежала, оставляя на паркете мокрые следы.

– Не приеду ни сегодня, ни завтра, не жди, – сказал жёстким голосом Равиль, – а лучше вообще собирай вещи и езжай обратно вместе с Динарой. Я женюсь.

* * *

«В 1399—1401 годах в Чимги-Туру после поражений, нанесенных ему сначала Тамерланом, а затем ханом Заволжской Орды Темир-Кутлуем, бежал известный по взятию Москвы Тохтамыш и на какое-то время стал во главе Тюменского ханства. Но золотоордынского трона вернуть он не смог. В Чимге-Туре жизненный путь Тохтамыша закончился…»

* * *

Прибежала к Диляре, нет, слёз не было, ледяное пламя ненависти к Равилю слёзы высушило. И про ссору с подругой даже не вспомнила – ни когда в дверь звонила, ещё в ту, которая ведёт в общий тамбур на четыре квартиры, ни когда упала у неё на табурет в кухне, доставая из пачки сигарету. И Диляра не стала вспоминать – мало ли что бывает между близкими людьми, а Галка ей с детства родная. Только сказала, криво усмехнувшись: «Прогонит его она скоро, кошель опустошит и прогонит, помяни моё слово!»

На столе кухонном изящная, дорогая ваза с цветами. Дилярка – злючка та ещё, но обожает красивое. Может час сидеть, уставившись на какую-нибудь осеннюю ветку за окном. И сейчас слушает Галку, а сама с разноцветного букета глаз не сводит. Однажды на даче, Диляра еще в десятом классе училась, мать её взяла и обобрала с куста, который напротив террасы, всю красную смородину. Так Дилярка такое устроила – ужас! Готова была убить, честное слово! Рыдала и орала, как оглашенная. «Ты! Мне! Мой куст! Мой куст! Я на него каждый день смотрела!!! Он такой красивый! Ягоды светились! А ты! А ты!»

Отец её тогда поехал куда-то и привез еще один куст, весь в ягодах, и ночью, пока любимица-дочка спала, заставил рабочих куст посадить рядом с тем, который был уже без ягод. И что же? Только скривилась утром. Фи, не могли найти правильное место, надо было чуть подальше и левее. А так – некрасиво.

И сейчас сидит, не просто любуется цветами, а будто и сама ими становится: душа её вероломная вся не здесь, с подругой, а там, где нежные лепестки… Но вдруг очнулась:

– Уезжаешь?

– Что же мне делать, скажи! И жить негде.

– Неужели женится на столице?

– Это не наша столица, – вдруг произнесла тихо и отчетливо.

– Оставь! – махнула рукой Деляра. – У меня муж русский. Потому что не в моём характере быть не единственной! Я только одного татарина люблю – отца. И он правильно говорит: мы с русскими братья на все времена. И столица наша.

– Не наша, – упёрлась Галка.

– У меня здесь похоронена бабушка и двоюродный дед, репрессировали его, кажется. А ты говоришь – не наша. Где предки похоронены, там и родина.

– Значит, не моя. Моя – Казань. – Галка заплакала.

Дилярка засуетилась.

– Ну – кофе? Ну – чай? Не плачь. – Обняла Галку за плечи, чмокнула сухими узкими губам в щеку. – Кожа у тебя такая бархатистая, никакие кремы не нужны, а ты ревёшь!

– Что мне от моей кожи!

– Ну, прямо водопад, глупышка!

– Тебе хорошо-о-о. Твой Николай тебя на руках носит, как Шамаханскую царицу! Он тебе нико-никогда не изменит! И вторую жену не заведёт! – Галка начала икать.

– Водички давай попей.

– Как м-мой пе-петух!

– Слушай, родная моя глупая подруженька, помнишь сказку про петуха? Как-то, когда отец мой уж сильно далеко от семейного очага ускакал, мать моя ему такую сказку рассказала. Мне было десять, и я хорошо запомнила. О петухе! Да-да! – Диляра засмеялась. Смех у неё звонкий, будто старое прабабушкино монисто позвякивает. – Слушай. Значит, в одном курятнике жил-был петух. И всё кричал курицам, а кур было у него много: «Я – шах-петух! Я – хан-петух! Курочки мои послушные, скажите, кто на свете красивее всех? Кто умнее всех на свете? Кто сильнее и храбрее всех? У кого разноцветных перьев всего больше?» И курочки все сбегутся и кудахчут: «Ку-да, у-да ясный хан, куда-куда, светлый хан, дивный наш султан, великий падишах, кто может на свете с тобой сравниться? Нет никого под полумесяцем нашим храбрее тебя, нет никого умнее тебя. Даже солнце само не сможет затмить сверкания твоих разноцветных перьев!»

– Здорово рассказываешь! – улыбнулась сквозь слёзы Гильгузи.

– А я так буду своим детям рассказывать. – Диляра тоже улыбнулась – и так мягко, просто, как мама Галкина иногда, честно слово. – Вот уложу всех петухов, а потом сниму эти кожаные штаны. – Диляра подергала свои модные брюки. – Надену юбку, Николаю буду верна до гроба и начну ему рожать одного за другим… Ну, слушай, дальше!

– Слушаю. – Галка кивнула.

– «Ку-ка-рекуу!» – ещё громче запел петух. – «У кого на свете такие ноги могучие? Такой голос – громче львиного?», «О-о-о! У тебя, наш великий и всемогущий хан! Куда-куда!», «Ку-ка-реку! Подойдите ко мне все да скажите – у кого на голове гребень всех корон дороже?», «У тебя, о, прекрасный и наш единственный падишах!». А толстый повар был тут как тут. Подкрался он и схватил петуха. Зарезал его, как простую курицу. Ощипал и все драгоценные перья повыдергал. А потом сварил суп. Вот такая сказка. Едят люди суп из петуха и нахвалиться не могут. Вот вкусно, вот славно.

– И что? – Галка отпила чай и вытерла слезы. – На твоего отца подействовало?

– Еще как! «Ансар в любви не знает слова нет!» – всегда повторял он, а как мать ему сказку эту рассказала, стал и другое говорить: «Удержи при себе жену свою и побойся Аллаха!»

* * *

«Но Сибирское ханства ослабло – и ослабело взаимовлияние татар и северных народов. В 1563 году Сибирское ханство завоевал хан Кучум. В Летописи сказано: «Весна же близу, время Кучуму ясак с подданных собирати, соболи и лисицы и прочих зверей и рыб».

В конце века территория ханства была присоединена к России, с XVII века нередкими стали браки между татарами и русскими, но сибирские татары, принявшие христианство, которое распространялось весьма осторожно, растворились среди русских. Многие татары-мусульмане неплохо понимали русскую речь и жили с оглядкой на дни, посвященные христианским святым. Встречались в Тюмени и русские, свободно владевшие татарским языком».

* * *

Пожалуй, больше всех сочувствовал Галке муж Диляры – Николай. «Золотое яблочко досталось Дилярке, клянусь Аллахом, – говорила её мать подружке-соседке, имея в виду умного, интеллигентного, внешне приятного и доброго, мужа дочери Колю. – А это, то есть доброта, может, для семьи всего важнее. А то, что институт только закончил и денег пока мало зарабатывает, сущие пустяки, отец его всегда пристроит, только чуть повременить нужно – осторожен, как мудрый шакал, клянусь предвечерним временем, мой старый супруг. А, что, разве неправа я?» Соседка больше отмалчивалась: завидовала, конечно. А можно ли завидовать: обеспеченность семьи – это милость Аллаха. Но вот другие времена настали, отец квартиру купил сто метров, переехали, в новом-то доме все небедные и хорошо, некому будет воздух ядовитым дымом зависти отравлять. Хотел и для дочери с Николаем купить на той же площадке: стенки бы немного подвинули, посередине двух квартир, сад бы зимний сделали – был бы дом, как дворец! Но Диляра взбрыкнула: хочу пожить в российской столице. Не Коля ли её надоумил? Ну а дочери отец отказать ни в чём не может. И не перечит никогда. «У моей бабушки, – как-то сказал, – было четыре мужа, а от пятого она моего отца родила. Вот тебе и татарка!» Купил им квартиру, в каком-то новом районе. От Кремля-то, говорят, далековато будет. Пристроит потом и Николая – нефть наша, она в большой столице ещё нужнее! «Хорошую зарплату будет Коля домой приносить, счастливая моя дочь, родилась с монеткой в ладошке. Недаром еще девчонкой совсем была, в деревне гостевали у родни, бежит, помню, смеётся: мальчишка деревенский влюбился в неё, отодрал ночью подкову, которая испокон веков прибита была над крыльцом его родительского дома, и Дилярке подарил. И с подружкой ей повезло: не сыщешь вернее и преданнее, чем Гульгузи. Но моей счастье, а той – одни горести. Для одной – ковры разостланы, а для другой…»

– А что для другой? – Николай, глядя, как сидит Галка и смотрит в окно застывшими глазами, вспомнил, как говорила о подружке его жены старая Динара. Для другой – только вера и покорность. Так подумал Николай, жалко ему стало и эту сгорбленную спину, и опущенные плечи, и черные, такие милые, глаза.

– Ты зачем волосы покрасила? – спросил, скорее чтобы просто что-то сказать: скорбное молчание давило на его незлобивую, отзывчивую душу. – У тебя и так красивые, чёрные…

– Моя мамка всегда красила хной.

– И моя бабушка, – сказал Николай, улыбнувшись, – седину прятала.

– Домой я уезжаю, Коля. – Гульгузель подняла на него глаза. – Вместе с дочуркой. Погнал нас Равиль. Сначала я не верила, что у него серьёзно, думала – побегает и вернётся. А тут и выяснилось, что им-то с его новой и жить негде. Будут жить в квартире Равиля, а мы… Зачем только училась водить машину?

– Пригодится, – сказал Николай, – любое знание в жизни пригодится. А права ты уже получила?

– Сегодня деньги отдала инструктору. Ты прости, Коля, Диляра для меня их у тебя заняла. Я верну.

– Не переживай. Мне эти деньги погоды не сделают. Забудь о них вообще.

– Спасибо тебе…

– А что, со всех дерут?

– Не знаю. Слышала, что много берут с тех, кто вообще не учился, только числился в автошколе.

– А сам кто-нибудь сдает?

– Есть и такие. Но мне, пойми, Коля, некогда. С первого раза я точно не проеду, площадка трудная, а жить уже негде. Завтра получу права – и вечером уже на поезд.

– Да я все понял. Но эти… ну и жулики!

– Обычные мужики, – сказала Гульгузи, – просто жизнь сейчас такая. Платят мало – оттого люди крутятся.

– А твой инструктор тоже обычный жулик?

– Он вообще неплохой. Жена его выгнала.

– Неплохих не выгоняют.

– Попивал.

– Так… Извини, конечно, но для тебя его моя красавица кадрила?

– Ты… знаешь?

– Она же мне всё рассказывает!

– Для меня. – Опять коварная подруженька подставила. Видите ли, это она, Галка, её попросила!

– А зачем тебе это было нужно?

– От отчаянья, наверное. Решила, вдруг что-то здесь получится, в столице. И женщина одна у нас в школе сказала, что я ему нравлюсь. А у меня… В общем, Деляра она всех может… то есть в общем, она всех с ума сводит.

– Послушай, – проговорил Николай, и вдруг лицо его стало усталым и серым, – но разве тебе не приходило в голову, что как-то, ну, не очень порядочно просить замужнюю подругу помогать тебе в таком… в таком вопросе?

* * *

Гульгузи собирала вещи и плакала.

* * *

«После основания Тюмени бухарцы, в основном торговцы и ремесленники, по-прежнему жили в городе обособленно. Браки между ними и сибирскими татарами случались, но были нечастыми».

* * *

Через два дня после получения прав на вождение машины рано утром она была уже в Тюмени. Мамка поплакала, поплакала, но здоровенький вид и смышлёность внучки её быстро утешили.

– Ничего, ничего, доченька, проживём. И не такое у нас бывало. Вот моя прабабушка-то, когда овдовела, её хороший человек пожалел, женился, чужих детей поднял, тогда и моя бабушка родилась… А твой Равиль… – Мать замолчала, не стала соль на рану сыпать.

Вышел их соседней комнатушки заспанный отец. «Слышал или нет, – испугалась Гульгузель, – а если слышал, вдруг погонит? Обзовет дочь дурным словом – и прочь из дома? Характер-то у него ой-ёй-ёй какой».

– Доченька вернулась, – зашептала мать, – и вот внучка твоя, гляди, старый, нежная, как вода… Обними малышку.

– Всё я слышал, дочь, – хмуро проговорил отец, мельком глянув на притихшую внучку. – Равиля твоего за то, что нашёл себе ещё одну жену, не осуждаю. Как в Коране сказано: «Женитесь на тех, что приятны вам, женщинах – и двух, и трех, и четырех…» А вот то, что ребёнка на себя не записал – великий грех.

И отец пошел в кухню. Полилась вода.

– Чай будет пить, – шепотом сказала мать, – совсем стал больной.

– Он вроде никогда Корана и в руки не брал? – удивилась обиженная Гульгузи: пусть лучше бы отец погнал её, оскорбил, но – оправдать Равиля! Нет! Никогда!

– И вино перестал пить. Уж о водке и не говорю. Это все от русских пришло, – так теперь говорит. – И в мечеть ходит.

В кухне закипел чайник. Потом послушался сипловатый голос отца: «Бисмиллахи ар-Рахмани ар-Рахим…»

– Чего это он? – удивилась Гульгузель.

– Так он всегда теперь перед едой… Это его наш сосед с третьего этажа, учителем в медресе работает, он и подучил его. Да ты его помнишь: он у вас физкультуру преподавал и ещё труд, кажется.

– Фаиз? – удивилась Гульгузи. – Он ведь молодой такой, спортивный. И жена у него русская красавица, английскому языку детей обучала?

– Нету сейчас никакой жены у него. Бросила его, за американца вышла и с ним уехала. Оттого, наверное, Фаиз и в веру ушёл, как придёт из медресе, садится за умные книги, всё по истории читает да про Сибирь.

– Ма-ам, есть хочу, – захныкала трёхлетняя Динара, которой наскучило сидеть тихо на краешке старого дивана. Дедушка, сначала напугавший, вдруг понравился ей. Он хорошо сказал о папе, а папа он – во! Такие игрушки дарит! А мама – мама то плачет, то ругается.

– Бабушка тебя покормит. Слушайся её. А я пойду, пройдусь по городу.

– И свинину теперь не ест, – сказала мать, качнув поседевшей головой, – а как любил картошку жареную со свининой с рюмочкой вечерочком, а? Теперь говорит: грешен я был, оттого и не дряхл телом, а душа болит и ноги отказывают.

– Пойду прогуляюсь, – повторила Гульгузель.

…И скучно, скучно ей было ходить между старыми пятиэтажками своего района, и даже центр красивого родного города после небоскрёбов Москвы, после её дворцов и ярких дорогих подсветок, делавших здания похожими на декорации в театре, показался невидным, выросшие новые дома не радовали, а только удручали – они для богатых, тех, кто сидит у нефтяной трубы.

* * *

– Град Тюмень название свое принял от речки Тюменки, – рассказывал вечером Фаиз. – Есть и другая версия, которую Лев Гумилев записал…

Он пришёл выпить чая с отцом и прямо так на пороге и обомлел: Гульгузель показалась ему такой красивой. В том он и признался сразу. Комплименты его произвели на Галку обратное впечатление. Вроде ей бы обрадоваться, тем более что по Фаизу, молодому физкультурнику, старшеклассницы многие сохли, а она, услыхав его цветастые фразы в свой адрес, только сильнее затосковала: «Душа моя разбита навек, – подумала, – и к чему слышать про «душистые волосы» и всякую другую ерунду?»

А прежде на том самом месте стоял град татарских князей, а звали его Чимги, по другому Чингиден. Основал его Тайбуга, сын магометанской веры царя именем Он.

– Слушай, дочь, Фаиз верно рассказывает, – сказал отец.

– Я всё это знаю, – сказала Галка, – читала.

– А знаешь, что прошло время, и, разрушив Чингиден, один из князей поставил для себя город на реке Иртыше, назвав его Сибирью? От города этого и весь край Зауральский стал Сибирью называться. Много лет спустя из Казачьей орды пришел царь Кучум Муртазеев, город Сибирь захватил, князей перебил, многие народы себе подчинил и назвался сибирским царем. И царствовал царь Кучум лет немало…

– И что? – Галке почему-то хотелось досадить Фаизу. Не понравилось, что он имеет такое влияние на отца.

– Лев Гумилёв писал, что степи современного западного Казахстана, древняя страна сабиров. Эта страна сначала и называлась Сибирью.

– Кто такой этот Гумилёв? Почему о нашей истории судит?

– Учёный-историк. Сын знаменитой русской поэтессы Анны Аматовой.

– Фамилия у неё наша, – удовлетворённо кивнул отец.

– Конечно, прошлое не вернуть, – сказал Фаиз. – А может быть, и не нужно его вовращать.

– Почему? – удивилась Галка.

– Вражду посеять легко, трудно дружбу и любовь сохранить…

Любовь? Гульгузель вспомнила о Равиле. Как он там, с беловолосой новой женой? Не вспоминает о своей дочке? Говорят, мужчина любит детей только от любимой жены. Остальные – ему чужие.

Говорил, говорил Фаиз, уже и до Ермака дошел, а глаз своих не сводил со смуглого грустного лица соседской дочери. И вдруг оборвал свою речь, как-то смущенно улыбнулся и замолчал.

– Продолжай, Фаиз, – попросила Гульгузи тихо, горькие воспоминания о Равиле погасили её желание досадить учителю. – Ты так интересно рассказываешь.

– Лучше я прочитаю вот что, – Фаиз глянул на нее ласково, – стихи.

Отец, перехватив его взгляд, стал сосредоточенно смотреть вниз, на ровные клетки выцветшего линолеума.

– Я страданье своё не отдам за бальзам, За цветенье его торжества не отдам. Я обласкан, утешен страданьем моим. Этот горький бальзам поднесу ли к устам?

«Фаиз чувствует, как мне тяжело, какая мука в моей груди, – подумала Гульгузи. Её черные глаза повлажнели. – И он тоже пострадал, ведь его бросила жена».

* * *

Маялась Гульгузель, маялась, искала работу, бегая по пыльной Тюмени, слушала по вечерам рассказы Фаиза, а потом зашла как-то в свою старую школу к приятельнице, которая устроилась туда секретаршей директора, поболтала с ней, а после стала одна бродить по школьным коридорам и заглянула в актовый зал. Всё, как во сне, с ней происходило, все, как во сне. А в актовом зале, в правом углу, ещё со времени её учебы, стоял белый небольшой бюстик Ермака. Гульгузи с отчаяньем вспомнив о блондинке, что увела Равиля, подошла к Ермаку, взяла бюстик в руки – почему-то он не был закреплен и незащищенно белел на высокой подставке – и как грохнет его об стену. В общем, разбила. Очнулась, а рядом с ней стоит директор школы, пожилой уже человек, кстати, тезка её Равиля, стоит и на нее смотрит. И узнал:

– Галя? Гульгузель Юмакаева?

– Здравствуйте, Равиль Мударисович, – поздоровалась смущённо.

– Это ты? – Он показал на осколки. – Не отпирайся, я слышал.

– Я.

– Пойдём.

Чувствуя себя провинившейся школьницей, бледная от испуга и стыда, пошла за ним Гульгузель. Он привел её в свой кабинет, усадил. Приятельница-секретарша, которую он попросил принести две чашки чая, глянув на Галку с изумленным подозрением: не хочет ли та её место занять, не затем ли пришла в школу, лиса? – поставила две чашки и печенье на стол, похожий на букву «Т» и вышла.

– Ты пей, – сказал Равиль Мударисович, – а я тебе одну татарскую легенду расскажу.

Опустив глаза, сделала Гульгузи один глоток – и чуть не обожглась: горячо! Подула и так же, не поднимая на директора глаз, взяла тонкими пальцами печенье и откусила.

– Давно это было, напал на Россию враг, поднялись русские против него, весь народ русский поднялся. А вместе с ним пошли на поле брани и татары. Помогать пошли. И воевали на славу. И вот ранили на поле брани татарина Ису и русского Ивана. Лежат они, истекая кровью, а над ними Ангел пролетает. Шепнул Иван еле слышно: «Помоги мне, архангел Гавриил». А Иса, увидев архангела и с трудом подняв голову, выдохнул через силу: «Спаси меня, архангел Джабраил!» «Выдумаете, что называете меня по-разному, – сказал архангел, – но оба, обращаясь ко мне, произносите одно и то же имя, только на разных языках. Ибо Бог – един. Встаньте оба и станьте друзьями. И тогда будут процветать ваши потомки». Закончилась война, вернулись Иван и Иса каждый в свой дом с победой. Немного времени прошло, приехал Иван в татарское село погостить к другу Исе, увидел его сестру младшую, красавицу Марьам и женился на ней, а сына своего назвал в честь друга своего Исой. А тут подросла и Мария, сестра Ивана. Привёз Иван друга Ису в свое родное русское село, да так полюбилась Мария Исе, что женился он на ней, остался в русском селе, а сына своего назвал в честь русского друга – Иваном. Так в русском селе пошел род Исаевых, а в татарском один за другим стали рождаться Ивановы. Много лет прошло. Поссорились как-то Иванов да Исаев. Да так поссорились, что вот-вот убьют друг друга. «Не хочу говорить на твоем языке!» – кричит Исаев. «Не хочу понимать твоего языка!» – кричит Иванов. И вдруг появился над ними Архангел. «Стойте!» – приказал он им. Остановились Иванов и Исаев, глядят на него с изумлением. «Если вы убьёте друг друга, – произнес Архангел, – большой грех будет. Вы же – братья. Бог – один для всех. И все к нему обращаются только на одном языке: языке своего сердца».

Долго молчала Гульгузи. А потом спросила шёпотом:

– Равиль Мударисович, а как же Ермак?

– Ермак? – Старый директор школы нахмурился, а потом улыбнулся. – Смелый был человек, верно служит русскому царю. И до Ермака лилась кровь на земле Сибирской: царя магометанской веры по имени Он убили?

– Знаю, – кивнула Гильгузи: Фаиз шаг за шагом рассказывал ей историю зауральского края.

– Казанского царя Упака убили?

Она опять кивнула.

– История людская – тяжелый учебник. И до сих пор мы, несмотря на страдания предков наших, не научились жить в мире.

Работу Гульгузи помогла найти мать Диляры: позвонила какой-то своей давней подруге мудрая Динара, а та другой подруге, а потом третьей. И наконец пристроили Гульгузель к большому предпринимателю – помощницей его референта. А вечером, как всегда, пришел Фаиз и принес два билета в театр.

– Сходи, дочка, – шепнула мать, – боюсь говорить, но мне кажется, что Фаиз…

– Это тебе только кажется, мама, – сказала Гульгузель и покраснела, – не верь в сказки сердца.

– Сибирские татары сказку называли «йомак» – загадка. А, значит, будет и разгадка

* * *

…это странное странное ощущение будто перетекает твоя рука в руку как река как река а губы твои припадают к её груди как к роднику как хорошо здесь дышать в высокогорье твоих пылающих глаз как хорошо вернуться на родину в долину твоих тёмных кудрей в долину твоей жаркой страсти отвори мне врата в мой дом дорогая дорога моя чернокудрая…

– Фаиз…

– … ты оплела меня негой и сладким соком поишь дорогая родная моя как долго я брёл спотыкаясь по горным тропинкам к нашему дому с тобой…

– Фаиз…

– … через кусты продирался жаждой томим засыпал в темноте один ты утолила мне жажду твои нежные губы зовут в темноте точно родник ты напоила мне сердце любовью я пьян от любви ты посмотри как цветут в небе влажные очи твои в небе моём…

– Фаиз!

…ты и небо моё и моя земля я вернулся к тебе и уже не сверну с пути я уже не вернусь туда где одинокий лёд как любви твоей аромат прекрасен видишь она расцвела видишь волшебный сад это твоя душа по саду с тобой бродить звёзды твои любить твой поцелуй как влагу с цветов губами я соберу где я был до сих пор откуда к тебе пришел кто я такой кто я идущий по саду твоей души я ошибался и падал я разбивался в кровь но небо спасло меня спасло меня и тебя

– Фаиз?

– Что, милая?

– Мне никогда еще не было так хорошо. Почему?

– Потому что все другое было до меня.

– Мама говорила, что так бывает только раз в жизни.

– Она права – раз в жизни и теперь всегда.

– Всегда?

– Конечно, родная. Ты такая страстная девочка.

– Девочка?

– А женщина из тебя получается такая нежная, такая сдержанная и такая…

– Какая?

– Красивая.

– Я? Красивая?

– Очень. Посмотри, какие у тебя выразительные линии тела, какая смуглая кожа. Какая трепетная грудь.

– Ты поэт!

– Я тебя люблю, вот и всё.

Он сказал это так просто, так просто, что она даже немного огорчилась. И он сразу почувствовал: бедная, она не привыкла к счастью, но ничего, ничего, привыкнет, он вылечит её сердечные раны и научит её любить не через боль, а через радость

– Послушай настоящего поэта:

* * *

Вечером Гульгузель читала дочке сказку: «…До того, как наступит рассвет, перекиньте золотой мост от дворца к городу. Пусть по обе стороны моста протекают две реки, текущая одна в ту, одна в эту сторону, на реках пусть плавают невиданные, диковинные утки, гуси и оглашают окрестность приятными голосами. Пусть по берегам растут яблони, а яблоки, наливаясь, зрея, пусть падают в воду…»

* * *

Счастливая, позвонила Гульгузи Дилярке в российскую столицу и поделилась, что благодаря старой Динаре нашла денежную работу. Не утаила и то, что часто видит Фаиза.

– Помнишь, у нас был физруком?

– Он за мной волочился, – сказала Дилярка, – а потом женился на училке одной… так, с горя, что я его прокатила.

– Он давно развёлся. – Гульгузи немного обиделась: не может подруженька не напомнить, что она – королева, к ногам которой все мужики падают, а все остальные, и Галка в том числе, призваны собирать крохи с барского стола! Он теперь в мечеть ходит.

– А на фиг? Вера для стариков.

– Фаиз так не считает.

– Твой Равиль приходил, – перевела разговор на другую тему Диляра: Фаиз был слишком далеко, чтобы вызывать сейчас у неё интерес, – жаловался, что его гламурная жена требует особняк. И я своему тут же сказала: если Равилька построит, а мы нет, я с тобой развожусь! И, кстати, – прибавила она, – Равиль о тебе спрашивал.

– Не хочу о нем слышать! – выкрикнула Гульгузи. – Я замуж выхожу! Так ему передай!

– Это, что ли, за бедного физрука? – ядовито спросила Дилярка.

– За него, – призналась – и душу сладко защемило.

– Меня подожди, я приеду и на него посмотрю.

– И начнёшь его снова совращать, – сказала Гульгузи, – ты ведь такая.

Диляра помолчала. Видно, обиделась.

– Ой, я забыла тебе рассказать, – вдруг вспомнила она, – помнишь, в автошколе была такая… ну, шатенка, интересная внешне, которая тебе лапшу про любовь инструктора на уши вешала?

– Помню.

– Оказывается, он с ней уже тогда спал. У меня тоже было с ним пару раз.

– И что? – Галка восприняла новости безразлично.

– Она разбилась. Её выбросило из машины – и о столб. Сразу насмерть. У неё, оказывается, за год до этого муж погиб. И вот она получила права, стала ездить и… Две дочки остались, Юрка взял их пока к себе. Ты была права: неплохой он мужик. Одна бабушки там давно умерла, а вторая – инвалид, вроде дед должен приехать с Севера. Так что ты, Гулька, – так нежно Диляра называла подругу лишь в минуты сильнейшего прилива сестринской любви, – если сядешь за руль, поосторожней смотри. Ты же нервная!

– У меня, ты знаешь, не было никогда машины. И не светит. У Фаиза тоже нет, он диссертацию пишет. Это, Делька, ты – будь осторожней.

– А меня мой персональный ангел хранит, – сказала Диляра, – мне так моя бабушка говорила. И вообще, – она засмеялась, – скажу, только ты пока – никому. Я жду ребенка. Так что, прощай, моя вольная жизнь. Распускаю свой мужской гарем. Мужикам я здорово за наше женское рабство хвосты крутила, будут вспоминать меня! Теперь стану верная жена.

– Деличка! Как я рада за тебя!

– И уже УЗИ сделали, родится у меня мальчик! Красивый и умный: наполовину русский, наполовину татарин. Хочу, чтобы мой сын стал мэром столицы!

– Желаю тебе счастья! – сказала Гульгузель и отключила связь. Обида стрельнула в душу: опять получается, что такие, как она, никому не нужны, даже ангел о ней не забоится, а вот такие хитрющие, как Делька… «Как это не нужны, – прошептал где-то в глубине милый тихий голос мамы. – А Фаиз?

А впрочем, кто его знает – доброе сердце тут же подружку простило – может, будет её сын мэром. Отец у Дельки вон какой головастый. И мать – мудра, как змея… А моя, моя доченька кем станет? Только бы не повторяла моих горьких ошибок! Я ведь недаром назвала её в честь Делькиной матери – хочу, чтобы и ей достался в мужья не пастух, а король. Мучилась со своим Ансаром Динара, да с королем всё не те страдания, как с его жалким работником.

…Крутил инструктор с этой шатенкой, вдруг вспомнились слова Диляры, как же так? И с Делькой. Но с Делькой, наверное, уже после того, как шатенка погибла. А шатенка тогда сказала: любовь. Любовь? И вдруг Гульгузи осенило: а ведь она правду сказала, только не о ней, не о Галке, о Юрии и о себе… У них, видно, настоящее что-то получилось, иначе бы он о её детях не стал заботиться. Добрый-то он, может, и добрый, но всё-таки не такую благотворительность вряд ли был бы способен без чувства любви к погибшей. И нарочно тогда Галку приобнял, чтобы шатенка приревновала. Она тогда намекнула Галке об их чувстве, а Галка просто не поняла. Обида хотела было занозой проскочить в сердце, но зазвонил мобильный телефончик, подаренный ей Фаизом, и его нежный голос теплом обвил ею всю – от кончиков пальцев до черных, забывших про краску, волос.

– Я очень соскучился о тебе, золотая кисточка, а ты?