Это был первый румынский офицер, которого они увидели. Затянутый в мундир со многими разноцветными нашивками на груди, он стоял у сломанного забора, полный сознания собственного достоинства и картинной красоты.

Румынский офицер не шелохнулся, когда солдат, приблизившись, отдал ему честь. Только слабо, словно из последних сил, взмахнул рукой, но, не донеся до козырька фуражки, устало опустил ее вниз.

– В чем дело, Манолеску? – спросил он, видя, как две незнакомые девушки приостановились невдалеке. – Кто они? Ты проверял у них документы?

– Проверял, домнул лакотинент![6]

– Ласо[7]. Так что им надо?

Лена поняла, что это и есть комендант. Раздумывая о том, каких неприятностей можно ждать от этого до краев наполненного сознанием собственной власти офицера, девушки медленно направились к нему.

– Ну, что вы там топчетесь? – грубовато сказал он, довольно чисто произнося русские слова. – Вы откуда?

– Из Мариуполя, – ответила Лена, комкая в руках узелок. Офицер оглядел девушек критическим взглядом. Пестрые, мятые платья, спутанные ветром волосы вызвали ироническую улыбку.

Он коротко расспросил их об обстоятельствах дела. Манолеску подтвердил, что действительно утром проверял у них документы и они были в полном порядке.

– Так! – сказал офицер. – Очень нехорошо!

– Вы дадите нам справку? – робко спросила Лена.

– Я должен снять с вас допрос! – сказал он, недовольно взглянув на Манолеску, который, козырнув ему, бросил на девушек выразительный взгляд, как бы напоминая, что они теперь снова перед ним в долгу.

Когда Надя закончила свой рассказ, лейтенант на минуту отложил ручку, позвонил куда-то, долго по-румынски с кем-то объяснялся, а потом досадливым движением бросил трубку.

– Я пошлю вас в районную жандармерию, – сказал он, постучав пальцами по краю стола. – Вами будут заниматься там!

– А куда идти? – спросила Лена.

– В Кремидово. Там русский начальник жандармерии.

Начальником жандармерии Кремидова действительно оказался русский, по фамилии Левандовский.

Левандовский был не так уж глуп и понимал, что властью надо распоряжаться умело.

Заглядывая далеко вперед, он хотел на всякий случай иметь «чистые руки»: кто знает, как все повернется – война ведь еще не закончена.

– Ну, девчата, рассказывайте, что натворили, – благодушным тоном спросил он у Лены и Нади, когда девушки вошли к нему в кабинет. – Какие же вы, право, легкомысленные! В наше-то время потерять документы!..

Рассказывать во второй раз было уже легче. Слушал Левандовский задумчиво, морщил лоб, всем своим видом подчеркивая, что внимателен к каждому слову девушек.

– Ну так что ж вы хотите? – неожиданно прервал он Надю, которая повторяла все то, что уже сказала Лена. – Новые документы? С этим, девчата, придется пока подождать! Демьянчук! – вдруг крикнул он в приоткрытую дверь.

Тут же порог лениво переступил полицейский.

– Вот их, – Левандовский кивнул на девушек, – пока подержим. Есть у тебя работа?

– Есть, Николай Петрович! Патроны перебирать некому!

– Ну вот их и заставь!

У этого дня, казалось, не будет конца. Не наступит пора для отдыха, для покоя, для сна…

Когда Лена вслед за полицейским шла по коридору, она вдруг пошатнулась, силы оставили ее.

Но, на счастье девушек, полицейский взглянул в окно, за которым уже сгущались сумерки.

– Ну ладно! – сказал он. – Сегодня отдыхайте, а завтра с утра – за работу.

Он подошел к одной из запертых дверей, вставил в замок большой ключ, повернул его и отодвинул засов.

Едва дверь распахнулась, как из глубины просторной комнаты на них обрушился шум многих голосов.

Девушки невольно остановились на пороге. На полу и на сбитых из грубых досок нарах сидели цыганки в пестрых платьях, между ними бегали оборванные дети.

Старая, иссушенная годами долгих дорог цыганка бросилась к двери.

– Начальник! Начальник! Скажи Вонэ, что я здесь!..

– Ладно, скажу! Да входите же быстрей! – прикрикнул полицейский на девушек.

За их спинами грохнула дверь, стукнул засов.

Несколько минут Лена и Надя молча стояли посреди комнаты, держа в руках узелки, окруженные глазевшими на них детьми. Казалось, на нарах уже нет местечка, где бы они могли пристроиться.

– Идите сюда! – крикнула с верхних нар молодая цыганка, державшая на руках завернутого в дурно пахнущее тряпье младенца.

Надя поморщилась. Она готова была бы простоять вот так всю ночь, лишь бы не ложиться на эти нары, где наверняка кишмя кишат насекомые. Но ноги уже не держали девушек. И через несколько минут, забившись в самый угол верхних нар и подложив под головы свои узелки, они заснули тяжелым сном.

Утром их разбудил плач голодных детей. А в восемь утра, выпив по кружке ячменного кофе с куском хлеба, девушки уже стояли во дворе жандармерии, возле оружейного склада, перед вкопанным в землю, почерневшим от времени деревянным столом и тряпками перетирали винтовочные патроны, снимая с них ружейное масло.

Весь день прошел в работе. В обед их покормили. Полицай выловил из похлебки несколько кусков вываренного мяса – все богатство большого котла – и бросил в миски девушкам.

– Не дадим цыганам обжирать украинцев! – сказал он. – Рубайте, девчата! У вас ведь на неделю в складе работы хватит!

Из отдельных реплик, которыми перекидывались между собой полицаи, девушки поняли, что не позднее завтрашнего утра на станцию будут поданы платформы и цыган отправят в Одессу.

Ну хорошо, поработают Лена с Надей на этом складе еще с наделю. А что потом? Все равно их долго в жандармерии держать не смогут и отправят в Одессу. Так лучше пусть это будет быстрее! Ведь в Одессе случай может помочь им связаться с родственниками, с друзьями из подполья, адреса явок они прочно держат в памяти. Зачем прозябать в районной жандармерии, теряя время и надежды?

И две девушки ревут в полный голос, не обращая внимания на начальственные окрики и угрозы. Им все равно, что с ними сделают!

– Отправьте нас в Одессу!.. – кричат они сквозь рыдания.

Сначала Левандовский хотел запереть наступавших на него девиц в карцер. Потом понял, что этим ничего не добьется. Выйдя из карцера, они станут кричать еще громче. У него, конечно, есть средство заставить их замолчать, но стоят ли они того, чтобы он тратил на них свое время и нервы.

– Идиотки! – крикнул он во все горло, перекрывая их рев. – Я хотел вам добра. А раз вы сами этого просите – убирайтесь вместе с цыганами в Одессу. Но знайте: вас там будут судить! Судить как нарушителей границы Транснистрии…

И, сердитым рывком придвинув к себе лист бумаги, стал составлять акт о пропаже документов, время от времени уточняя у девушек детали, которые забыл. Наконец поставил подпись и подколол документ к листкам, присланным румынским офицером.

– Какие же вы дуры! – проговорил он, покачав головой. – Сами в петлю лезете!

На другое утро, едва рассвело, всех цыган подняли и вывели во двор. Впервые за несколько дней разлученные семьи опять соединились.

Табор снова стал табором. Цыгане смеялись, пели, радовались так, словно их впереди ожидала свобода, а не смерть. Женщины баюкали на руках спящих младенцев. Мужчины шептались со своими женами. Даже старуха, которая в камере все время кричала и плакала, теперь успокоилась. Она сидела рядом с седобородым стариком, которому можно было дать все сто лет.

А через неделю девушек судили за незаконный переход Буга, так как по оккупационным зонам Транснистрия считалась автономной. На счастье, ни следователь, ни судьи не усомнились в том, что подсудимые говорят правду.

Суд постановил: оштрафовать обеих по сто марок и административно выслать обратно через Буг. На другой день их отвезли в Тираспольский концентрационный лагерь, где предстояло ждать примерно сорок дней, пока наберется достаточно большая группа нарушителей. Снаряжать конвой ради двух девчонок администрация не хотела.

Что делать?.. Кто может помочь?

Судьба пришла к ним в образе немолодой медицинской сестры, которой они помогали бинтовать тяжелобольных и раненых. Ее совет был короток: заплатить лагерному писарю и поехать в Одессу, чтобы раздобыть документы о благонадежности.

Писарь, молодой румын с хитроватыми умными глазами, понял девушек с полуслова. Он не требовал денег вперед, но гарантировал себя на случай обмана.

– Все будет сделано, – сказал он. – Домнишуара[8] поедет в Одессу. Ее родственница останется заложницей. Ее расстреляют, если домнишуара сбежит.

И на следующий день Лена уже бродила по Одессе, с каждым часом впадая во все более глубокое отчаяние. Родственники, казалось, исчезли бесследно. В их квартирах жили посторонние люди, ничего не знавшие о своих предшественниках. Идти на явку она пока еще не имела права.

И вдруг, сидя на скамейке в пустынном сквере, уже совсем выбившись из сил, она вспомнила подругу своей матери по гимназии, жившую на Ризовской улице. Если эта старая женщина в Одессе, она поможет, как ей не помочь во имя той дружбы, которая многие десятилетия связывала их семьи?

Счастье надо выстрадать! Кому принадлежит эта сакраментальная фраза, Лена не знала. Но через час она уже пила горячий чай за столом в тесной комнате маминой подруги, а та, присев напротив, охала и вздыхала, слушая рассказ о том, какие несчастья довели до лагеря маленькую девочку, которую еще совсем недавно она носила на руках! История о том, что после вынужденной эвакуации из Мариуполя Лена решила вернуться в Одессу, не вызвала у нее никаких сомнений. Куда же еще деваться бедной девочке? Одесса ее родной город, и желание вернуться домой вполне естественно. Что касается украденных документов, то сейчас столько развелось жуликов – всего можно ожидать!

Перебрав в памяти всех знакомых, она остановила выбор на бывшем бухгалтере, который ныне стал чиновником при губернаторе.

– Он поможет! – сказала тетя Маня. – У него самого сын в Красной Армии. Он это скрывает, но я-то знаю!

А дальше все было как во сне. В условленное время у памятника Дюку Лена встретила немолодого человека с седыми висками, в крахмальной рубашке и сером котелке.

Губернаторский чиновник торопился на какое-то заседание. Он был подготовлен к тому, что от него требуется. И сразу повел ее к нотариусу.

Через полчаса Лена уже держала в руках бумагу с гербом, подписями и печатями. В документе, написанном круглым, четким бухгалтерским почерком, подтверждалось, что она коренная одесситка, а главное, губернаторский чиновник ручался за ее лояльность по отношению к властям.

Но где взять денег, чтобы расплатиться с писарем? Те, что у них с собой были, давно отобраны. Тете Мане самой едва хватает средств, чтобы как-нибудь прожить.

Срок отпуска кончался, и Лена решила не рисковать. Писарь получил в награду двое ручных часов – единственное их богатство. Он не был формалистом и, поняв, что большего с них не взять, выписал отпускные документы для обеих.

Тетя Маня снова оказалась на высоте. Она их приютила и энергично взялась за хлопоты. Теперь их надо было прописать. Связи ее казались безграничными. Она познакомила девушек с заместителем начальника районной жандармерии Крицуленко, и они три дня, не разгибая спины, прибирали его неуютную холостяцкую квартиру, стирали и утюжили.

Видя, как волшебно меняется его логово, к которому давно не притрагивалась женская рука, Крицуленко, тучный стареющий человек со склеротическим румянцем на щеках, не остался в долгу. Услужливые девушки, с такой охотой взявшиеся облегчить его жизнь, получили прописку в Одессе.

А еще через несколько дней они уже стали обладательницами собственной комнаты в тринадцатой квартире дома номер восемь по Градоначальнической улице.

А вскоре и рация уже лежала в корзине под старой железной кроватью. Но на это было потрачено и много сил, и много так нужных им денег…