Ковригина вернулась в рудоуправление заметно возбужденной и, видимо, довольной результатами осмотра шурфа.

В большой комнате, где размещалось геологическое бюро, она застала только Подкорытова. Склонившись над планшетом, он начисто отрабатывал чертеж геологического разреза. Услышав шаги, Подкорытов поднял голову.

– А-а, Галина Васильевна, надолго же вы задержались! Я уже хотел посылать за вами. Вас несколько раз спрашивал Геннадий Иванович и сказал, чтобы вы шли к нему, как только появитесь.

– Зачем я ему нужна? – спросила Ковригина, оправляя перед карманным зеркальцем, закрепленным рядом с карандашами и компасом в полевой сумке, волосы, рассыпавшиеся от быстрой езды.

– Не знаю, но он прямо-таки требовал вас немедленно к себе. Так и сказал: не-мед-лен-но!

Галина закрыла сумку и вышла. Проводив ее глазами, Подкорытов снова склонился над чертежом.

Когда Ковригина вошла в кабинет главного инженера рудника Комлева, она сразу почувствовала, что он чем-то серьезно озабочен. Молча указав ей на стул, главный инженер сказал:

– Мы получили директиву из главка увеличить добычу руды в четвертом квартале почти в полтора раза. Задание ответственное, требуется серьезная подготовка рудной базы. Вот по этому вопросу я и разыскивал вас сегодня с утра. Давайте будем разбираться. Какие у вас имеются графические материалы, где и откуда будем брать руду?

– Да, задание нелегкое, – согласилась Ковригина, – но полагаю, что мы с ним справимся. Я только что осмотрела тот старый шурф, на восстановлении и дальнейшей проходке которого неоднократно настаивала. Помните, вы долго не соглашались и средства дали совсем недавно. А результаты разведки поразительные! Мы сегодня вышли на богатую руду. Разрешите, я покажу на чертеже…

Ковригина взяла карандаш и подошла к висевшему на стене плану рудника. С лица Комлева постепенно исчезла озабоченность, чувствовалось, что он согласен с выводами старшего геолога и доволен ими.

– Много было различных мнений о том, как ускорить разведку, – сказала Ковригина, – но я твердо верила, что предложенная мною методика позволит быстрее дать заключение, есть ли здесь то, что ми ищем, и каковы запасы. Сейчас вы убедитесь, что мой принцип организации разведки оправдал себя. Взгляните еще раз на карту…

Этот шурф, заложенный еще до революции и заброшенный неизвестно почему, – оживленно говорила Ковригина, – помог разобраться во многом. О нем мне сообщили старые горняки. Сохранился он хорошо, так как крепление было сделано из лиственницы и поэтому почти не погнило. Потребовалось лишь незначительное восстановление, главным образом ходового отделения. Я успела осмотреть шурф, зарисовать обе стороны рудного тела и провести опробование. Результаты очень хорошие! Здесь, западнее шурфа, мы пробурим еще три стометровых скважины и после этого сможем приступить к эксплуатации.

Комлев молчал, не спуская глаз с кончика карандаша, которым Ковригина водила по изгибам предполагаемого контура рудного тела. Он знал на память нанесенные на ватман подземные выработки. Сознавая, какая сложная задача поставлена перед коллективом рудника, Геннадий Иванович, подумав немного, сказал:

– Что ж, вы доказали свою правоту, спорить не приходится. Но вы проделали, можно сказать, только незначительную частицу работы, главное – впереди. Добычу из нового месторождения теперь придется решать комплексно, и это меня изрядно беспокоит!

Ковригина пристально взглянула на главного инженера: она поняла, на что он намекает. Собираясь с мыслями, Галина присела, продолжая задумчиво рассматривать карту, и вдруг спросила:

– Скажите, вам не приходилось знакомиться с материалами геолога Дорогина, который задолго до революции занимался изучением нашего месторождения?

Комлев удивленно посмотрел на нее.

– Нет, не приходилось. Это не тот Дорогин, которого вы как-то называли первооткрывателем нашего рудника?

– Да, он самый. Труды Дорогина почти не издавались, многие дневники и записи утрачены. Сам Василий Степанович умер при весьма загадочных обстоятельствах… Так вот, он тоже рекомендовал изучать и отрабатывать здешнее месторождение комплексно, потому что в наших рудах имеются, помимо медных, и другие минералы, которым он придавал особое значение.

Главный инженер поднялся, внимательно посмотрел на Ковригину и сказал:

– Да, с этой точки зрения Дорогин прав. Практика подтверждает его выводы. Не знаю, как мы сумеем организовать извлечение этих минералов, но то, что они сопутствуют нашим рудам, – несомненно. Кстати, я вам покажу любопытный документ, найденный в геологическом архиве. Некоторые утверждают, что он составлен Дорогиным.

Комлев подошел к сейфу и вытащил папку.

– Вот, посмотрите!

Ковригина вгляделась в развёрнутый Комлевым подклеенный на истертых сгибах чертеж и уверенно сказала:

– Предположение вполне правильное, этот чертеж составлен Дорогиным. Я хорошо знаю его почерк. Смотрите, – внезапно воскликнула она, – да ведь это же разрез того самого шурфа, который мы только что восстановили!

– Ой, путаете вы что-то, Галина Васильевна, – недоверчиво произнес Комлев.

– Уверяю вас – нет! Вглядитесь хорошенько: размеры и глубина шурфа совпадают. Что же касается автора, то категорически утверждаю, что чертеж сделан Дорогиным. Это я вижу, прежде всего, по условным обозначениям. Мне ли не знать такого характерного, склоненного влево почерка! Ведь я в институте изучала материалы, которые остались после Василия Степановича. Я прочитала также курс его лекций, ещё при жизни Дорогина отпечатанных на гектографе очень небольшим тиражом.

– Искренне вам завидую, – сказал Комлев. – Я много слышал о Дорогине, но трудов его в руках держать никак не приходилось.

– Да, его труды являются большой редкостью, но я многое прочла, поэтому и знаю, что Василий Степанович является не только первооткрывателем нашего рудника, ему же принадлежит и честь открытия необыкновенных свойств неизвестного до него минерала Зет, – как он его назвал, – который почти повсеместно сопутствует нашим рудам. Правда, Василий Степанович не успел дать полный химический анализ найденного им минерала, не указал точно ни его местонахождения, ни приблизительных запасов. Меня очень заинтересовали, больше сказать, увлекли труды Дорогина… Вот почему я поехала сюда, работаю здесь уже три года и не уеду, ни за что не уеду отсюда до тех пор, пока не завершу то, что не успел сделать Дорогин!

Ковригина задумалась, глядя на выцветшие, местами полустертые линии чертежа, и, точно про себя, тихо проговорила:

– Война застала меня в институте. На фронт меня, как я ни просилась, не взяли. Даже мужчин-старшекурсников освободили от мобилизации и велели доучиваться, а о нас, женщинах, и говорить не приходилось. Я места себе не находила, и не попадись мне в то время материалы Василия Степановича, я, пожалуй, самовольно уехала бы на фронт. Но после того как столкнулась с лекциями Дорогина, я решила посвятить все силы исследованиям открытого Дорогиным минерала и целыми днями сидела в библиотеке, изучала его отчеты, делала выписки, испытывая удовлетворение от сознания, что буду полезна Родине, что вызову к жизни еще неразведанные богатства ее недр.

Ковригина взволнованно прошлась и продолжала также горячо:

– А когда мне стало вполне ясно, какое огромное практическое значение имеет минерал Зет непосредственно для укрепления обороны, я дала клятву посвятить себя этому делу. И сколько бы ни потребовалось трудов и времени, я не успокоюсь и не отступлю от цели, пока не узнаю всего об этом чудесном минерале! Уже тогда я переименовала минерал Зет в минерал Дорогина: Василий Степанович вполне заслужил эту честь…

– Это хорошо, что вы знаете так много, – одобрительно заметил Комлев. – Ну, а скажите, вы сами-то убедились в присутствии минерала Зет в наших рудах или только разделяете теоретические предположения Дорогина? Следы интересующих нас элементов действительно обнаружены, это и я могу подтвердить, но являются ли они доказательством присутствия минерала Зет?

– Являются, Геннадий Иванович, являются, – твердо сказала Ковригина. – Я в этом убеждена! Вы знаете, Геннадий Иванович, ведь я все время работы на руднике только тем и занята, что проверяю предположения Василия Степановича. Я делаю то же, что в свое время делал и он, только повторяю его опыты на более широкой основе.

– Понимаю, – кивнул головой Комлев, и его седина серебром сверкнула в лучах солнца. – Мне нравится ваша уверенность! Наши советские специалисты именно такими и должны быть в решении сложных вопросов – смелыми, дерзновенными, но… почему вы не поставили в известность о своих опытах меня, вашего непосредственного начальника, главного инженера? Я знаю, – заметил он поднятую в знак протеста руку Галины, – что вы предпочитаете все вопросы решать с директором рудника, а меня иной раз позволяете себе обходить. Но вы забываете, что, во-первых, я несу ответственность за всю техническую политику на руднике, а во-вторых, ведь я тоже мог вам во многом помочь! Почему вы не поговорили со мной?

– Вы, очевидно, забыли, Геннадий Иванович, что я обращалась к вам несколько раз, просила выделить людей…

– И всегда получали отказ, – подхватил Комлев, – не правда ли? А вы подумали о том, велика ли здесь моя вина? Вы решили про себя: вот чиновник, бюрократ, ему ни до чего дела нет! Не отрицайте, – сказал он, видя, что Ковригина хочет возразить, – вы могли так подумать… Может быть, даже плакали втихомолку, в уголке. Но не задумались над тем, что только год назад закончилась война, у главного инженера нет помощников, и он работает один, отдуваясь за всех? Но как только представилась возможность, я вам сразу же выделил людей и средства.

– Спасибо, но тогда зачем же вы упрекаете меня, – запальчиво сказала Ковригина, – выходит, мы не понимали друг друга. Я полагала, что вы считали мои требования глупой, никчемной затеей…

– Нет-нет, – возразил Комлев, – вы глубоко ошибаетесь. В существование минерала Зет или, как вы его называете, – минерала Дорогина, я тоже верю. А недостаточная моя помощь объяснялась, как я уже сказал, простой причиной: у меня не было и нет в запасе свободных геологов. Но сейчас я постараюсь наверстать потерянное время. Давайте не будем ссориться! Если вы согласны, можете привлечь к своим исследовательским работам вашего заместителя – Бориса Георгиевича Подкорытова… Ну как, не возражаете?

Ковригина задумалась. Комлев почувствовал ее колебания и не торопил с ответом. Конечно, кому как не ей, смело взявшейся за проверку правильности опытов ученого, умершего много лет назад, решать, кто будет ее помощником. И уж если эта женщина, такая хрупкая и боязливая на вид, убедилась в присутствии редкого компонента в рудах месторождения, то она не остановится на полпути и не успокоится до тех пор, пока не добьется своего. Значит, нужно дать ей возможность подумать, взвесить…

Комлев еще раз взглянул на Ковригину и отвел глаза. В открытое окно кабинета виднелось синее безоблачное небо.

Июнь был на исходе. Слепящее солнце заливало жгучими лучами изумрудные, словно застывшие в неподвижном воздухе, кроны кедровника, широкую, отражающую свет дорогу и густо заросшие цветами луга.

Думая о Подкорытове, Ковригина испытывала странное чувство. В первую минуту, когда она увидела его на руднике, ей захотелось поделиться с ним своими сокровенными мыслями, которые беспокоили и терзали ее, рассказать о трудностях, попросить помощи. Она даже собиралась предложить ему вместе работать над изучением свойств минерала Зет.

Она понимала, что Борис охотно помог бы ей. Но какое-то не совсем осознанное чувство настороженности удержало ее от такого шага. Пусть она знает Бориса по институту, пусть они вместе учились, дружили. Но где он был все это время, чем занимался? Ей неизвестно. Так имеет ли она право открывать секрет человеку, в жизни которого не все для нее ясно?

И вот теперь, еще раз обдумав этот вопрос, Ковригина без колебания ответила главному инженеру:

– По-моему, лучше, если мы не будем привлекать Подкорытова.

– Дело ваше, я не настаиваю, – сказал Комлев, – но он опытный специалист и, бесспорно, сумел бы оказать вам большую помощь.

– А я почему-то думаю наоборот, – возразила Ковригина, – мне временами кажется, что Подкорытов будет мешать, а не помогать. Лучше я подберу кого-нибудь из молодых, недавно окончивших институт…

– Делайте, как вам лучше, Галина Васильевна, – согласился Комлев после минутного раздумья, – у меня только одна цель – помочь вам. У меня в свою очередь есть к вам вопрос, – продолжал он. – Мне бы очень хотелось знать, что помогло вам установить наличие в наших рудах минерала Дорогина?

Лицо Ковригиной просветлело, в голосе звучали теплые нотки, когда она начала:

– Это случилось вскоре после того, как я приехала на рудник… Выкраивая время от основной работы, я сразу же начала разыскивать места, в которых проводил изыскания Василий Степанович. Где только я не побывала! Исходила по окрестным горам десятки километров… И как же интересно это случается в жизни… – невольно улыбнулась Галина, – установить наличие минерала Дорогина мне помог дождь. Да-да, самый обыкновенный дождь, – повторила она, заметив недоумение на лице Комлева. – Однажды рано утром я, как всегда, собралась в разведку. Захватив фотоаппарат и дюжину заряженных кассет, я решила обследовать южный склон горы возле речки Безымянной, где до этого не успела побывать.

День выдался тихий, погожий. К обеду я успела обойти интересовавшие меня места. Запас фотопластинок был почти исчерпан, и я пожалела, что у меня с собой мало кассет. Нужно было возвращаться домой, но тут неожиданно хлынул проливной дождь, а плащ я не захватила.

Быстро перебежав большую поляну, потом маленький перелесок, я почти скатилась по скользкому от дождя склону горы. У подножия ее журчал крохотный ручеек с удивительно прозрачной водой.

Я огляделась и вдруг заметила длинный узкий проем, похожий на пещеру. Так как ливень все усиливался, мне пришлось добежать до этой щели и укрыться в ней. Немного привыкнув к темноте, я разглядела, что щель уходит далеко вглубь горы, образуя высокий извилистый коридор. Пройдя по нему до поворота, я вынуждена была вернуться, потому что меня окружила кромешная мгла, а ни фонарика, ни спичек со мной не было.

Разочарованная вернулась я к выходу, размышляя о происхождении пещеры. Внезапно я вспомнила, что в пояснениях к чертежам Дорогина упоминалось о пещере. Мне хотелось верить, что я попала именно в нее. Переждав дождь, я вышла из укрытия и сфотографировала ручеек и отвесный склон горы.

К этому времени небо вновь прояснилось, засияло солнце, и я рассчитывала, что получу прекрасный снимок. Но…

– Почему же «но»? – спросил Комлев.

– Потому, что когда я вечером проявила мои негативы, все они оказались безнадежно испорченными. Да вот, взгляните…

Достав из сумки несколько фотографий, Ковригина протянула их главному инженеру.

– Да, действительно, – сказал он, разглядывая отпечатки и негативы, – ваши пластинки, Галина Васильевна, подверглись воздействию каких-то весьма активных химических сил!

Снимки, которые Комлев держал в руках, были испещрены множеством точек.

– Это минерал Дорогина бомбардировал пластинки элементами своего распада, – объяснила Ковригина. – Он расписался в своем присутствии!

Комлев молчал, вглядываясь в негативы.

– Вы все еще сомневаетесь, Геннадий Иванович? – нарушила тишину Ковригина.

– Нет, теперь уже не сомневаюсь, – взволнованно ответил Комлев, и лицо его стало почти торжественным. – Я поражен, вы, Галина Васильевна, сделали ценнейшее открытие и едва ли даже сами ясно представляете, какую важную задачу, и научную и практическую, вам удалось разрешить!

– Ну, что вы, Геннадий Иванович! Это же не мое открытие. Автором его является Дорогин! Моей заслуги здесь нет никакой.

Комлев помолчал и негромко спросил:

– Я надеюсь, вы тщательно проверили причину засвечивания снимков…

– Да, но на этот раз я не стала фотографировать. Взяв кассету с незанятой пластинкой, я обернула ее двойным слоем черной бумаги и ночью, в абсолютно темной комнате, подложила под образец породы, отбитой от стенки пещеры. Наутро я проявила пластинку, и что вы думаете? На негативе отпечатался контур положенного на нее рудного образца, а пластинка, кроме того, снова оказалась испещренной мелкими и мельчайшими черными точками. Да я сейчас принесу вам этот негатив, он хранится в моем сейфе…

Прервав свой рассказ, Ковригина, напевая вполголоса веселый мотив, быстро вышла из кабинета главного инженера.

Пройдя в геологоразведочное бюро, где по-прежнему в одиночестве, углубившись в чертеж, сидел ее заместитель, Галина отомкнула тяжелую дверцу несгораемого шкафа и протянула руку за негативом. Но тут же она резко наклонилась вперед и недоумевающе взглянула внутрь шкафа. Негатива и отпечатков с него в сейфе не оказалось. Ковригина вскрикнула и бессильно опустилась на стул, не сводя глаз с широко распахнутой дверцы сейфа.

Услышав слабый крик, Подкорытов вздрогнул и взглянул в сторону Ковригиной.

– Галина Васильевна, что с вами? – встревоженно вскрикнул он.

Увидев, что Ковригина сидит бледная и испуганная, Борис Георгиевич вскочил, налил в стакан воды из графина и подошел к Ковригиной. Почти тут же Галина потеряла равновесие и упала бы со стула, если бы крепкая рука не подхватила ее.

– Что случилось? – повторил Подкорытов. – Вам нехорошо? Выпейте воды…

Он приподнял голову Галины и хотел влить ей в рот хотя бы несколько капель воды. В это время в дверь комнаты раздался негромкий, но настойчивый стук, еще через минуту дверь с легким скрипом отворилась. Ковригина глубоко вздохнула и закрыла глаза, как бы утомленные резким светом. Внезапно она охватила руками шею Подкорытова. Стакан упал на пол и разлетелся вдребезги. Борис Георгиевич мгновение колебался, а потом, не обращая внимания на открывшуюся дверь, он, потеряв самообладание от близости любимой женщины, крепко обнял ее и начал покрывать лицо поцелуями, громко шепча:

– Галиночка, родная моя… Если бы только ты знала… Ведь я люблю тебя! Люблю давно… Не отталкивай меня!..

Некоторое время Ковригина сидела не двигаясь, не сопротивляясь, как бы ничего не слыша и не чувствуя. Потом, осознав, что происходит, она резко отняла руки и оттолкнула Подкорытова. Глаза ее вспыхнули, и она с гневом поднялась:

– Если раньше я уважала вас, как товарища, то сейчас вы противны мне! Вы низкий человечишка, с мелкой душонкой, вас можно только презирать! У меня такое несчастье, а вы подумали… Стыдитесь!

Ощутив неожиданный прилив сил, Ковригина замкнула сейф, стремительно повернулась и хотела выйти из комнаты, но столкнулась на пороге с человеком в одежде горняка. Он видел всю сцену и как бы в нерешительности замер у входа. Радуясь возможности прервать неприятный разговор, Ковригина сделала шаг навстречу вошедшему, но ее приковали к месту неестественно злые слова Подкорытова:

– Вам может дорого стоить сегодняшняя сцена!..

«Кто вымолвил эти слова? Неужели Борис? Нет, не может быть! Зачем ему меня запугивать, да еще при постороннем?»

Ковригина взглянула на Подкорытова и поразилась. Обычно застенчивое лицо его сейчас было искажено злобой. Перед нею стоял незнакомый человек. В этот миг он был буквально страшен.

Не помня себя от негодования, Ковригина опрометью выбежала из комнаты, прижав руки к груди, чтобы унять неистовое биение сердца.

Проводив ее взглядом, горняк нерешительно шагнул к Подкорытову:

– Я, товарищ инженер, только что из шахты вышел… заместителя директора жду… Просили передать, крепежник кончается, разведочный штрек вот-вот остановится…

Но вместо ответа Подкорытов в отчаянии опустил голову на руки.

Увидя это, человек в одежде горняка бесшумно вышел из комнаты, на его лице играла довольная улыбка.