Над кругами, лесистыми холмами, золотя верхушки деревьев, только что взошло солнце. Раскинувшийся у подножия горы Лысой рудничный поселок Перевальный еще спал. Утопающие в зелени улицы были безлюдны.

Но геолог Галина Ковригина уже проснулась. Охваченная беспричинным беспокойством, она лежала в постели, не открывая глаз, и, в полусне, думала о том, что же ее так встревожило.

«Может быть, это от того, что долго нет писем от Сергея… Нет, не поэтому! Он выздоравливает, скоро выпишется из госпиталя, и недалек тот час, когда мы встретимся, чтобы больше уже не расставаться. Работа? Но с работой у меня все в порядке. За три года, проведенные на руднике, удалось сделать многое, хотя временами и казалось, что дни летят так быстро, что не успеваешь выполнить даже самое необходимое…»

Где-то далеко задорно пропел петух, ему звонко ответил другой, и снова стало тихо. Галина сообразила, что очень рано, и решила уснуть еще часок, как вдруг отчетливо услышала в соседней комнате странный шорох.

Она приподняла голову с подушки и прислушалась. Шорох повторился, казалось, кто-то пытается снаружи раскрыть окно.

Уронив на пол одеяло, Ковригина вскочила с постели, набросила халатик и быстро открыла дверь в смежную комнату, служившую столовой. Бросив взгляд на квадратные, без ставней, окна, она испуганно попятилась. Беззвучно распахнулась оконная створка, и из-под взвившейся занавески показалась загорелая мужская рука с большим перстнем на мизинце. На письменный стол упал голубой конверт, и рука мгновенно исчезла. Тут Галина не удержалась и громко вскрикнула. В дверь, ведущую в кухню, заглянула привлеченная шумом хозяйка квартиры Александра Ивановна Веселкова. Несмотря на ранний час, она была уже одета, отглаженная косынка покрывала ее голову.

По возрасту Александра Ивановна уже старушка. Но эта энергичная и подвижная, вечно чем-то занятая женщина не производила впечатления престарелого человека. И Ковригина порой поражалась, когда только она спит. У Веселковой было достаточно домашних хлопот, но она никак не соглашалась уйти на пенсию и продолжала работать уборщицей в рудоуправлении. Всю свою молодость Александра Ивановна, – Шура, как ее тогда звали, – прожила в прислугах, и работать ей приходилось почти круглые сутки. Труд стал для нее привычкой, впоследствии она не могла и минуты находиться без дела.

Веселкова испытала в жизни немало нужды и лишений и поэтому особенно отзывчиво и сердечно относилась к окружающим. Если кто-нибудь в трудную минуту обращался к ней, она всегда готова была помочь советом, ласковым словом, зачастую и деньгами. Поэтому старушку все искренне любили и ласково называли тетя Шура и даже тетя Шурочка.

Хозяйка квартиры привязалась к Галине с первого же дня их знакомства и относилась к ней, как к дочери.

Сейчас, увидев побледневшее от испуга лицо Ковригиной и голубой конверт, упавший на книги под раскрытым окном, она развела руками и покачала головой, не столько испуганно, сколько недоумевающе. Некоторое время Веселкова стояла молча, явно что-то обдумывая.

– Вот варнаки, ах и варнаки!.. – сердито повторяла она, качая головой. – Мало того что целыми ночами бродят по улице, так еще и окна вздумали открывать. Вот недогадливые, не могут иначе письмо девушке передать!..

Продолжая сердито ворчать вполголоса, тетя Шура подошла к квартирантке и ласково тронула ее за плечо.

– А ты, голубушка, не бойся! Может и хороший парень пишет. Лучше возьми-ка да прочитай, в чем он тебе объяснился…

– Откуда вы взяли, тетя Шура, что я боюсь? – шепотом ответила Ковригина, не отрывая взгляда от окна. – Мне даже ни капельки не страшно…

– Вот и я о том же говорю, – поддакнула старушка.

С пожарной каланчи донеслось пять гулких ударов. Галина обернулась к хозяйке квартиры, посмотрела на нее, как бы ища поддержки, и решительно подошла к столу. Разорвав конверт, она вынула сложенный вдвое листок толстой бумаги, заполненный прямыми печатными буквами, и прочитала вслух:

«Прекратите розыски минерала. Не тратьте напрасно времени и сил. А лучше всего будет, если вы как можно скорее покинете рудник. Не раздражайте Хозяина. Не доводите дела до голубого стакана, иначе вас быстро найдет Смерть!

Ваш друг».

Ковригина зябко повела плечами и невесело усмехнулась.

– Что за глупости! Каким-то стаканом вздумали пугать, – громко сказала она, как бы обращаясь к невидимому собеседнику, стоящему за раскрытым окном, и с деланым равнодушием бросила письмо на стол. Однако от Веселковой не ускользнуло, что лицо квартирантки резко изменилось. Густые, красиво изогнутые брови сдвинулись, на щеках вспыхнул румянец.

– Это какой же еще такой хозяин, кроме нашего народа, на руднике объявился, – возмутилась старушка. – Просто диву дивлюсь! Постой, постой… Стакан, говоришь…

И Александра Ивановна задумалась, как бы припоминая что-то.

– Это писал негодяй, да вдобавок еще и трус, – воскликнула Ковригина, и глаза ее гневно сверкнули. Она еще раз внимательно перечитала письмо. – Автор этой записки находится на руднике. Почерк его многие знают, поэтому он печатными буквами и написал. Угрожает, а сам боится. И кольцо на мизинце я где-то видела… Но у кого? Никак не могу припомнить!

– А ты знаешь, доченька, – строго прервала ее Веселкова, – дело-то ведь поворачивается на серьезное! Начинаю я кое-что припоминать. Вот, помнится мне, когда я была еще в девушках, лет тридцать тому назад, случилось такое же с моим хозяином… Его тоже пугали голубым стаканом… Но ты, голубушка моя, не бойся. Тогда власть была царская, продажная, честному человеку защиты искать было негде, а нынче совсем другое время. Этого дела так оставлять нельзя. Позвони-ка ты директору рудника или партийному секретарю… Звони сейчас же!

Невольно поддавшись настроению хозяйки, Ковригина быстро сняла телефонную трубку, но станция молчала. Девушка нервно стукнула по рычагу, индукции не было.

– Что, не отвечает? – взволнованно спрашивала старушка, вплотную прижавшись к плечу Галине. – Спят они там, что ли?

– Нет, тут что-то другое, – ответила Ковригина, – трубка не продувается. Аппарат испорчен или провода оборваны…

– Вот беда какая, – нахмурилась Веселкова. – Видно, не по нутру ты, дочка, кому-то пришлась. Что же делать-то, Галиночка?

– Сложа руки сидеть не буду. Действовать надо, тетя Шура, действовать! Пойду сейчас же в рудоуправление, сообщу пока дежурному, а дальше видно будет, как поступить…

Наскоро умывшись, Ковригина быстро оделась и выбежала из дому.

Улицы поселка были еще безлюдны. Лишь кое-где не спеша, по одному, по двое шли рабочие горного цеха. Подымая облако пыли, промчался табун рудничных лошадей, возвращающихся из ночного. Вдыхая полной грудью свежий воздух, насыщенный едва уловимым смолистым ароматом близкой тайги, запахами сосны и кипрея, Ковригина невольно замедлила шаг, чтобы поразмыслить над недавним происшествием.

«И чего это я так перепугалась, – думала она. – Ну что со мною смогут сделать, если я всегда на людях! Стоит ли сейчас поднимать тревогу. Еще смеяться будут, пожалуй. Скажут: из-за какого-то вздорного письма на весь рудник переполох подняла…»

Тут она увидела, что один из телефонных проводов оборван и лежит на земле. Галина вспомнила, что вчера поздно вечером, когда она возвращалась домой, ребятишки играли на этом месте в футбол. Яснее ясного, что они мячом и оборвали провод.

«Ох, какая же я трусиха! – посмеялась в душе над собою Ковригина. – Невесть что заподозрила… нет, не буду людей смешить, вернусь-ка я лучше домой, надену лыжные брюки, оседлаю лошадь и поеду по работам. О письме я директору и потом успею сказать…»

Солнце стояло уже высоко, когда Ковригина, осмотрев ближние канавные работы, решила проехать дальше, на левый склон горы Лысой. Густо испещренная закопушками, канавами и разведочными шурфами гора высилась, как лысая голова, над густым сосновым лесом, перемешанным с березняком и осинником. У подножия ее, петляя и пенясь, текла мелководная, но быстрая речка Безымянка.

Всякий раз, бывая в этих местах, Галина начинала осмотр работ с посещения старого, еще до революции заброшенного шурфа.

Вскоре после приезда на рудник Ковригина обнаружила здесь выходы ценного, но еще мало известного минерала. Несколько случаев дали Галине возможность убедиться в его удивительных свойствах… По настоянию Ковригиной главный инженер рудника после долгих споров согласился расчистить этот шурф и заново перекрепить. И теперь для Галины стало привычкой, бывая ежедневно на горных работах, обязательно хоть на несколько минут спуститься в шурф и поглядеть, что нового дала подземная разведка.

Напряженная трудовая жизнь на горных выработках вызвала у Ковригиной прилив бодрости. Галина совершенно забыла об утреннем происшествии и временами даже начинала негромко напевать что-то веселое.

Пробираясь по узкой тропинке в густых зарослях черемушника, она услышала сзади храп лошади. Тут же из-за кустов появился всадник в лихо сдвинутой на затылок соломенной шляпе. В его манере держаться в седле и во всей подтянутой фигуре чувствовалась военная выправка. Ковригина еще издали узнала в нем геолога Подкорытова, месяц тому назад прибывшего на рудник и назначенного ее заместителем. Галина невольно поморщилась. Еще в годы учебы в институте они были не только знакомы, но и дружны, а одно время Галина была даже слегка влюблена в Подкорытова. Потом их дороги разошлись, и Борис Подкорытов надолго куда-то исчез. Выйдя замуж за Сергея Новикова, окончившего тот же институт двумя годами раньше ее, Ковригина вычеркнула Подкорытова из памяти. Встретившись теперь с ним здесь, на руднике, она всем поведением дала понять Борису, что прошлое забыто и они не больше чем товарищи по работе. Подкорытов почувствовал это и держался с Ковригиной строго официально, как подчиненный с начальником. Но все же и теперь Ковригина нередко ловила на себе его пристальный, точно изучающий взгляд и всячески старалась не оставаться с Борисом наедине.

На вид Подкорытову можно было дать лет тридцать пять. Это был худощавый, выше среднего роста мужчина. Когда он увидел Ковригину, его загорелое несколько застенчивое лицо озарила радостная улыбка. Придержав лошадь и поздоровавшись, Галина подробно расспросила, на каких участках побывал Борис и как там идут работы. Когда деловой разговор иссяк, она умолкла, выискивая предлог, чтобы побыстрее разъехаться с Подкорытовым. Тот, очевидно, понял ее желание, но сделал вид, что не замечает этого, и оживленно спросил:

– Ну как, Сергей не собирается сюда приехать? Ему, горному инженеру, да еще и эксплуатационщику, было бы неплохо здесь побывать… Месторождение действительно очень интересное и перспективное, как вы мне не раз говорили.

– Трудно пока сказать, приедет ли Сергей. Все будет зависеть от его состояния. Но если и приедет, то едва ли будет здесь работать. Вы же знаете, что он чуть ногу не потерял, придется ему, видимо, возвращаться в институт на научную работу.

– Жаль, жаль, – протянул Подкорытов, но Галине показалось, что в его внешне сочувственных словах прозвучала нотка радости. И снова наступило молчание. Ковригина, склонив голову, то и дело отводила рукой ветки кустарника, обступившего едва заметную тропу, по которой они ехали.

– Скажите, Галина Васильевна, – неожиданно спросил Подкорытов, – неужели вы совсем забыли наши институтские встречи?

И, не дожидаясь ответа, взволнованно добавил:

– Юность, юность, как ты была хороша!

Его слова звучали так тепло и задушевно, что Галина, забыв свое намерение всегда держаться с Подкорытовым только строго официально, ответила также взволнованно:

– Да, вы правы, Борис Георгиевич. Студенческие годы – это самые лучшие годы.

Подкорытов уловил перелом в настроении Галины и с внезапной горечью сказал:

– Но в моей юности было мало радостных и светлых дней. И виновницей этого были вы…

– Я?.. – удивилась Ковригина.

– Да-да, именно вы, – горячо воскликнул Борис Георгиевич. – Знакомство с вами не принесло мне ничего, кроме горя. А я-то с первых наших встреч думал, что нашел в вас друга и спутника жизни…

Это было сказано с такой болью, что Ковригина с тревогой взглянула на собеседника. Голос его задрожал и оборвался. Но через мгновение он вновь заговорил:

– Вы понимаете, Галина Васильевна, я до сих пор не могу отдать себе отчета в том, что привлекло меня к вам. Не ваше матово-бледное лицо и не глаза, сияющие, а чаще всего так и искрящиеся смехом. Нет. Не внешность ваша произвела на меня впечатление с первых встреч. Поразил меня ваш жизнерадостный, энергичный характер, ваша целеустремленность, ваши творческие планы, порой казавшиеся фантастическими. Вы так увлекательно излагали их, что невольно заставляли собеседника соглашаться с вами, если даже до этого он и не верил вам.

– Вы едва ли помните, – Подкорытов слегка придержал коня, – что вскоре после нашего знакомства я пригласил вас в театр… И это я, юноша застенчивый и несмелый. Но я сумел преодолеть смущение. Вы долго отказывались, ссылаясь на то, что начинаются зачеты, времени и так нет, и все же вы согласились. Я даже не поверил сразу в ваше согласие и не помнил себя от радости при мысли, что целый вечер буду с вами! Но впоследствии я понял, что вас убедили не мои уговоры и уж, конечно, не чувство ко мне. В театр вы пошли только потому, что там шла «Анна Каренина», над судьбой которой вам лишний раз хотелось подумать и поплакать… А спутник – что? Он мог надоедать вам только в антрактах, а все остальное время вынужден был молчать и смотреть на сцену, если же ему было скучно, – мог отправиться в буфет!

– Этот вечер я помню, – в раздумье сказала Ковригина, рассеянно похлестывая лошадь прутиком, – вы были так молчаливы, что я подумала, не заняты ли ваши мысли чем-то другим, а потом решила, что вы вообще угрюмый и замкнутый человек. Я попыталась было заставить вас разговориться, но в конце концов оставила в покое…

– И я вам был очень благодарен за это, – прервал Подкорытов. – Я находился точно во сне, смотрел не на сцену, а на вас, никого и ничего не видел и не слышал, кроме вас одной. Именно в этот вечер я окончательно понял, что должен как можно чаще видеть вас, встречаться с вами. Я не знал еще, что это – любовь или только дружба. Я замечал, как все мое поведение, характер изменяются под влиянием этого чувства, но вы… – Подкорытов резко повернулся к Ковригиной, ехавшей вплотную возле него. – Вы остались такой же, какою я увидел вас впервые: веселой, неугомонной, переполненной все новыми и новыми смелыми планами. Я часами выслушивал ваши проекты… И как ни старался порою изменить тему наших разговоров – все было безуспешно. И в конце концов я увлекся вашими фантастическими идеями…

– Борис Георгиевич, – попыталась остановить его Ковригина, – зачем вспоминать об этом? Ведь все это ушло и уже никогда не вернется. – Она усмехнулась и продолжала: – К тому же, мне кажется, что вы идеализируете меня. На самом деле я не была таким увлекающимся романтиком, как вы рисуете.

– Нет, нет, – запротестовал Подкорытов, – если вы позволите, я вам напомню один эпизод! Все наши встречи неизгладимо врезались мне в память… – Он умолк и с горечью добавил: – Но эта помнится особенно ясно. Шли зимние каникулы. Погода стояла на редкость теплая, безветренная. Приготовив заранее две пары лыж, я еще до завтрака побежал в общежитие, чтобы пригласить вас на прогулку по лесу. Я постучал в дверь, мысленно подготовил фразу, с которой начну разговор, и боком пролез в комнату. И тут мною овладела непростительная робость, я готов был убежать, но ноги перестали слушаться меня. Я был, как в тумане, ничего не замечал перед собой, почти ничего не слышал…

«Вот видишь, – сказали вы кому-то, – я же говорила, что он придет!» Громко смеясь, вы схватили меня за руку и вытащили на середину комнаты. «Вот мой новый поклонник! Это в отместку тебе за то, что ты не обращал на меня никакого внимания, пока сдавал экзамены!..»

Немного оправившись от смущения, я увидел возле окна своего однокурсника Сергея Новикова. Он не сводил с вас влюбленных глаз, и тут… только тут я понял, что по-настоящему, глубоко люблю вас, но вы, вы любите другого. Сергей, не смущаясь моим присутствием, заключил вас в объятия и закружил. Я видел, что вам доставляет удовольствие его близость, и ушел. Ушел так, что вы даже не заметили моего исчезновения…

Подкорытов замолк и искоса взглянул на Ковригину. Лицо ее было одновременно и смущенным, и радостным, щеки порозовели. В уголках губ таилась едва заметная улыбка. Подкорытов хотел еще что-то сказать, но в это время тропа вывела их на обширную поляну, изрытую глубокими ямами и заваленную породой, извлеченной при проходке шурфа. Остановив лошадь возле навеса, Ковригина спрыгнула с седла. Сидевший неподалеку на пеньке горняк, увидев геолога, предупредил, что под землю спускаться нельзя: сейчас там начнутся взрывы.

Ковригина постояла, подумала и с улыбкой сказала подошедшему к ней Подкорытову:

– Хорошая у вас память, Борис Георгиевич, но кое-что вы и упустили…

По лицу ее было видно, что она с трудом сдерживается, чтобы не расхохотаться. Подкорытов с недоумением взглянул на нее. Лукаво глядя на него, Галина сказала:

– Вот вы все вспоминали о своей любви ко мне, а я в нее все-таки не верю! Если любишь человека, то как можно спутать его с другим?.. – И с лукавством добавила: – Вы не забыли, как Нине в любви объяснялись?!

Подкорытов заметно смутился.

– Ну, знаете, Галина Васильевна, тут я не виноват, – оправдывался он. – Такое поразительное сходство введет в заблуждение любого…

– Да, – подтвердила Ковригина, – я и сестра на редкость похожи друг на друга. Даже покойная мама, когда мы были еще детьми, чтобы не путать нас, заплетала нам в косички ленты разного цвета. Мы с Ниной близнецы, но даже и в этом случае такое сходство встречается очень редко. Разница между нами лишь в том, что Нина чуть выше меня и в плечах пошире…

Теперь и Подкорытов с улыбкой вспомнил, как он, встретив однажды Галину в парке, осмелел и разразился взволнованной речью. К его удивлению, девушка с недоумением взглянула на него, а когда он хотел взять ее за руку, неожиданно громко расхохоталась. Вскоре же выяснилось, что Борис разговаривал с Ниной Ковригиной, приняв ее за Галину. Сергей и Галина долго от души смеялись над ним, узнав об этом случае.

– А где сейчас ваша сестра? – спросил он.

– В Москве. Перед войной она окончила институт иностранных языков, потом была на фронте, а сейчас работает переводчицей. Кстати, а куда вы, Борис Георгиевич, так внезапно исчезли после окончания института?

Подкорытов нахмурился.

– Я был занят одной работой, о которой мне не хочется говорить.

Тон, которым были сказаны эти слова, вызвал у Ковригиной какое-то неясное чувство настороженности. Ей хотелось задать собеседнику еще один вопрос, но в это время из шурфа вылез горный мастер и, увидев Ковригину, радостно сказал:

– Ну, Галина Васильевна, вы оказались правы! Мы вышли на богатое рудное тело. Будете спускаться под землю?

– А как же, для этого я и приехала! Вы, Борис Георгиевич, поезжайте в управление, я тоже скоро там буду.

Кивнув головой, Галина направилась к шурфу, а ее заместитель, отведя лошадь в сторону, легко вскинул в седло свое тело и рысью взял с места.